Мифы и правда в «Бурлаках на Волге»

16 4710


И. Репин. Бурлаки на Волге, 1870-1873

Картина «Бурлаки на Волге», прославившая Илью Репина, с момента своего появления вызывала неоднозначные отзывы. Кто-то восхищался мастерством художника, кто-то обвинял его в отступлении от жизненной правды. Как сейчас помню мы в школе обсуждали ее и писали по ней сочинения.

Почему же знаменитая картина спровоцировала скандал на государственном уровне, и насколько Репин на самом деле погрешил против действительности?


Артель бурлаков

Эти образы несчастных оборванцев, зарабатывающих на жизнь непосильным трудом, знакомы всем по школьным учебникам. Бурлаки в XVI-XIX вв. были наемными рабочими, которые при помощи бечевы тянули речные суда против течения. Бурлаки объединялись в артели по 10-45 человек, были и женские артели. Несмотря на тяжелый труд, за сезон (весной или осенью) бурлаки могли заработать столько, чтобы потом в течение полугода жить безбедно. Из-за нужды и плохих урожаев в бурлаки иногда шли крестьяне, но в основном такой работой занимались бродяги и бездомные.


Существовали и женские артели

И. Шубин утверждает, что в XIX в. труд бурлаков выглядел так: на баржах устанавливали большой барабан с намотанным на него тросом. Люди садились в лодку, забирали с собой конец троса с тремя якорями и плыли вверх по течению. Там они бросали в воду якоря поочередно. Бурлаки на барже тянули трос от носа к корме, наматывая его на барабан. Таким образом они «подтягивали» баржу вверх по течению: они шли назад, а палуба у них под ногами двигалась вперед. Намотав трос, они вновь шли на нос судна и проделывали то же самое. По берегу тянуть приходилось лишь тогда, когда судно садилось на мель. То есть изображенный Репиным эпизод – единичный случай.


Судно можно было тянуть вверх по течению с помощью тросов 

Таким же исключением из правил можно назвать и показанный на картине участок дороги. Бечевник – прибрежная полоса, по которой передвигались бурлаки, по приказу императора Павла не застраивался зданиями и заборами, но кустов, камней и топких мест там было предостаточно. Изображенный Репиным пустынный и ровный берег – идеальный участок пути, каких на самом деле было немного.


Труд бурлаков был невыносимо тяжел

Картина «Бурлаки на Волге» была написана в 1870-1873 гг., когда пароходы пришли на смену парусным лодкам-расшивам, и необходимость в бурлацком труде пропала. Еще в середине XIX в. труд бурлаков стали заменять машинной тягой. То есть на тот момент тему картины уже нельзя было назвать актуальной. Поэтому и разразился скандал, когда «Бурлаков» Репина в 1873 г. отправили на Всемирную выставку в Вене. Российский министр путей сообщения негодовал: «Ну какая нелегкая Вас дернула писать эту нелепую картину? Да ведь этот допотопный способ транспортов мною уже сведен к нулю и скоро о нем не будет и помину!». Однако Репину покровительствовал сам великий князь Владимир Александрович, который не только одобрительно отзывался о работе художника, но даже приобрел ее для личной коллекции.


Артель бурлаков

«Бурлаков» Репин написал в 29 лет, заканчивая учебу в Академии художеств. В конце 1860-х гг. он отправился на этюды в Усть-Ижору, где был поражен увиденной на берегу артелью бурлаков. Чтобы узнать больше об интересующих его персонажах, Репин поселился на лето в Самарской области. Его исследования нельзя назвать серьезными, в чем он сам признавался: «Должен сознаться откровенно, что меня нисколько не занимал вопрос быта и социального строя договоров бурлаков с хозяевами; я расспрашивал их, только чтобы придать некоторый серьез своему делу. Сказать правду, я даже рассеянно слушал какой-нибудь рассказ или подробность об их отношениях к хозяевам и этим мальчикам-кровопийцам».


И. Репин. Бурлаки на Волге. Фрагмент: впереди шел *шишка*, рядом с ним – *подшишельные* 

Тем не менее «Бурлаки на Волге» довольно точно воспроизводят иерархию наемных рабочи

1. Бечевник

Истоптанная прибрежная полоса, по которой ходили бурлаки. Император Павел запретил здесь строить заборы и здания, но этим и ограничился. Ни кусты, ни камни, ни топкие места с пути бурлаков не устраняли, так что написанное Репиным место можно считать идеальным участком дороги.

2. Шишка — бригадир бурлаков

Им становился ловкий, сильный и опытный человек, знавший много песен. В артели, которую запечатлел Репин, шишкой был поп-расстрига Канин (сохранились наброски, где художник указал имена некоторых персонажей). Бригадир чалился, то есть крепил свою лямку, впереди всех и задавал ритм движения. Каждый шаг бурлаки делали синхронно с правой ноги, затем подтягивая левую. От этого вся артель на ходу покачивалась. Если кто-то сбивался с шага, люди сталкивались плечами, и шишка давал команду «сено — солома», возобновляя движение в ногу. Чтобы поддерживать ритм на узких тропинках над обрывами, от бригадира требовалось большое умение.

3. Подшишельные — ближайшие помощники шишки

По левую руку от Канина идет Илька-моряк — артельный староста, закупавший провиант и выдававший бурлакам их жалованье. Во времена Репина оно было небольшое — 30 копеек в день. Столько, например, стоило пересечь на извозчике всю Москву, проехав со Знаменки в Лефортово. За спинами подшишельных чалились нуждавшиеся в особом контроле.

4. «Кабальные»

«Кабальные», как этот человек с трубкой, еще в начале пути успевали промотать жалованье за весь рейс. Будучи в долгу перед артелью, они работали за харчи и не особо старались.

5. Кашевар Ларька

Кашеваром и сокольным старостой (то есть ответственным за чистоту гальюна на корабле) был самый молодой из бурлаков — деревенский парень Ларька, испытывавший на себе настоящую дедовщину. Считая свои обязанности более чем достаточными, Ларька порой скандалил и демонстративно отказывался тянуть лямку.

6. «Халтурщики»

В каждой артели попадались и просто нерадивые, как этот человек с кисетом. При случае они были не прочь переложить часть ноши на плечи других.

7. «Надзиратель»

Сзади шли самые добросовестные бурлаки, понукавшие халтурщиков.

8. Косный или косной

Косный или косной — так назывался бурлак, замыкавший движение. Он следил, чтобы бечева не цеплялась за камни и кусты на берегу. Косный обычно глядел под ноги и чалился особняком, чтобы иметь возможность идти в собственном ритме. В косные выбирали опытных, но больных или слабых.

9-10. Расшива и флаг

Вид барки. На таких возили вверх по Волге эльтонскую соль, каспийскую рыбу и тюлений жир, уральское железо и персидские товары (хлопок, шелк, рис, сухофрукты). Артель набиралась по весу груженого судна из расчета примерно 250 пудов на человека. Груз, который тянут вверх по реке 11 бурлаков, весит не менее 40 тонн.

К порядку полос на флаге относились не слишком внимательно, и часто поднимали вверх ногами, как здесь.

11 и 13. Лоцман и водолив

Лоцман — человек на руле, фактически капитан корабля. Он зарабатывает больше всей артели, вместе взятой, дает указания бурлакам и производит маневры как рулем, так и блоками, регулирующими длину бечевы. Сейчас расшива делает поворот, обходя мель.

Водолив — плотник, который конопатит и ремонтирует судно, следит за сохранностью товара, несет за него материальную ответственность при погрузке и разгрузке. По договору он не имеет права покидать расшиву во время рейса и замещает хозяина, руководя от его имени.

12 и 14. Бечева и парус

Бечева — трос, к которому чалятся бурлаки. Пока барку вели вдоль крутояра, то есть у самого берега, бечева была вытравлена метров на 30. Но вот лоцман ослабил ее, расшива отходит от берега. Через минуту бечева натянется как струна и бурлакам придется сначала сдержать инерцию судна, а потом тянуть изо всех сил.

В этот момент шишка затянет запевку:

«Вот пошли да повели,
Правой-левой заступили.
Ой раз, еще раз,
Еще разик, еще раз…»

и так до тех пор, пока артель не войдет в ритм и не двинется вперед.

15. Резьба на расшиве

С XVI века волжские расшивы было принято украшать затейливой резьбой. Считалось, что она помогает кораблю подняться против течения. Лучшие в стране специалисты по топорной работе занимались именно расшивами. Когда в 1870-е годы пароходы вытеснили с реки деревянные барки, мастера разбрелись в поисках заработка, и в деревянном зодчестве Средней России наступила тридцатилетняя эпоха великолепных резных наличников. Позднее резьба, требующая высокой квалификации, уступила место более примитивному выпиливанию по трафарету.


И. Репин. Бурлаки на Волге. Фрагмент: слева – *кабальный*, справа – кашевар Ларька 

Несмотря на существование реальных прототипов, в академических кругах «Бурлаков» прозвали «величайшей профанацией искусства», «трезвой правдой жалкой действительности». Журналисты писали о том, что Репин воплотил «худосочные идейки, перенесенные на полотно из газетных статеек… у которых реалисты почерпают свое вдохновение». На выставке в Вене тоже многие встретили картину с недоумением. Одним из первых оценить картину по достоинству смог Ф. Достоевский, чьи восхищенные отзывы позже подхватили и знатоки искусства.

Когда Достоевский увидел эту картину Ильи Репина, он очень обрадовался, что художник не вложил в нее никакого социального протеста.

В «Дневнике писателя» Федор Михайлович заметил:

«…бурлаки, настоящие бурлаки и более ничего. Ни один из них не кричит с картины зрителю: „Посмотри, как я несчастен и до какой степени ты задолжал народу!“ И уж это одно можно поставить в величайшую заслугу художнику. Славные, знакомые фигуры: два передовые бурлака почти смеются, по крайней мере, вовсе не плачут и уж отнюдь не думают о социальном своем положении. Солдатик хитрит и фальшивит, хочет набить трубочку. Мальчишка серьезничает, кричит, даже ссорится — удивительная фигура, почти лучшая в картине и равна по замыслу с самым задним бурлаком, понуренным мужичонкой, плетущимся особо, которого даже и лица не видно…

Ведь нельзя не полюбить их, этих беззащитных, нельзя уйти, их не полюбя. Нельзя не подумать, что должен, действительно должен народу… Ведь эта бурлацкая „партия“ будет сниться потом, через пятнадцать лет вспомнится! А не были бы они так натуральны, невинны и просты — не производили бы такого впечатления и не составили бы такой картины».

Достоевский не мог даже представить, сколько банальностей еще будет сказано об этой картине и каким бесценным документом она будет теперь для тех, кто захочет понять организацию труда бурлаков.

А кстати, вы знали что сегодня Репина называют одной из самых загадочных фигур в истории живописи?

Его творчество сопровождало одно весь странное обстоятельство – многие, кому посчастливилось стать его натурщиками, вскоре отправлялись в мир иной. И хотя в каждом из случаев для смерти были некие объективные причины, совпадения настораживают…

«Бойтесь кисти живописца — его портрет может оказаться более живым, чем оригинал», — писал ещё в XV веке Корнелий Агриппа Неттесхеймский. Творчество великого русского художника Ильи Репина стало тому подтверждением. Пирогов, Писемский, Мусоргский, французская пианистка Мерси д’Аржанто и другие натурщики стали «жертвами» художника. Только мастер начал писать портрет Федора Тютчева, поэт скончался. Даже здоровые мужики, которые позировали Репину для картины «Бурлаки на Волге», по слухам, преждевременно отдали душу Богу.

«Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года»


И.Е.Репин. «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» (1885)

Сегодня эта картина известна под названием «Иван Грозный убивает своего сына». Именно с этой картиной Репина приключилась жуткая история. Когда её выставили в Третьяковке, полотно производило странное впечатление на посетителей: одни перед картиной впадали в ступор, другие рыдали, а с третьими случались истерические припадки. Даже самым уравновешенным людям перед картиной становилось не по себе: уж слишком много крови было на холсте, уж очень она реалистично выглядела.

16 января 1913 года молодой иконописец Абрам Балашов разрезал картину ножом, за что его отправили в «жёлтый» дом, где он и умер. Картину же отреставрировали. Но на этом трагедии не закончились. Художник Мясоедов, который позировал Репину для образа царя, в приступе гнева чуть не убил своего сына, а литератор Всеволод Гаршин – натурщик для царевича Ивана – сошёл с ума и закончил жизнь самоубийством.

«Торжественное заседание Государственного совета»


И.Е.Репин. «Торжественное заседание Государственного совета» (1903)

В 1903 году Илья Репин завершил монументальную картину «Торжественное заседание Государственного совета». А в 1905 случилась Первая русская революция, в ходе которой многие государственные чиновники, запечатлённые на картине, сложили головы. Так, бывший генерал-губернатором Москвы великий князь Сергей Александрович и министр В. К. Плеве были убиты террористами.

Портрет премьер-министра Столыпина


И.Е. Репин. «Портрет премьер-министра Столыпина»

Писатель Корней Чуковский вспоминал: «Когда Репин писал мой портрет, я в шутку сказал ему, что, будь я чуть-чуть суевернее, ни за что не решился бы позировать ему, потому что в его портретах таится зловещая сила: почти всякий, кого он напишет, в ближайшие же дни умирает. Написал Мусоргского – Мусоргский тотчас же умер. Написал Писемского – Писемский умер. А Пирогов? А Мерси д’Аржанто? И чуть только он захотел написать для Третьякова портрет Тютчева, Тютчев в том же месяце заболел и вскоре скончался.
Присутствовавший при этом разговоре писатель-юморист О. Л. д’Ор сказал умоляющим голосом:
– В таком случае, Илья Ефимович, сделайте милость, напишите, пожалуйста, Столыпина!
Все захохотали. Столыпин был в то время премьер-министром, и мы его ненавидели. Прошло несколько месяцев. Репин сказал мне:
– А этот ваш Ор оказался пророком. Еду писать Столыпина по заказу Саратовской думы».

Своё согласие на предложение написать портрет премьер-министра Репин дал не сразу, искал самые различные предлоги, чтобы отказаться. Но Саратовская дума выполняла все предъявляемые художником требования, и отказываться было уже просто неудобно.

Художник решил изобразить Столыпина не царедворцем в мундире с орденами и всеми регалиями, а в обычном костюме. Портрет – свидетельство того, что Репина интересовала личность, а не государственная персона. Официоз и торжественность портрету придаёт только темно-красный фон.

После первого сеанса Репин рассказал друзьям: «Странно: портьеры у него в кабинете красные, как кровь, как пожар. Я пишу его на этом кроваво-огненном фоне. А он и не понимает, что это фон революции…» Как только Репин закончил портрет, Столыпин уехал в Киев, где и был убит. «Спасибо Илье Ефимовичу!», — зло шутили Сатириконцы.

В 1918 году портрет поступил в Радищевский музей Саратова и с тех пор там и находится.

«Портрет пианистки графини Луизы Мерси д*Аржанто»
И.Е. Репин. «Портрет пианистки графини Луизы Мерси д*Аржанто» (1890)

Ещё одной «жертвой» Репина стала графиня Луиза Мерси д’Аржанто, чей портрет Репин написал в 1890 году. Правда, не стоит забывать, что в то время француженка, которая первой познакомила западную публику с музыкой молодой русской школы, была тяжело больна и даже не могла позировать сидя.

Портрет Мусоргского


И.Е.Репин.»Портрет Мусоргского

Портрет великого композитора Модеста Мусоргского был написан Репиным всего за четыре дня — со 2 по 4 марта 1881 года. Скончался композитор 6 марта 1881. Правда, здесь вряд ли уместно говорить о мистицизме. Художник приехал в Николаевский военный госпиталь сразу после того, как зимой 1881 году узнал о смертельной болезни друга. Он сразу поспешил к нему, чтобы написать прижизненный портрет. Здесь поклонники мистики явно путают причину со следствием.

Вот такие мистические и не очень истории связаны с картинами Ильи Репина.

Ну и давайте тогда уж узнаем что это за знаменитая народная «Картина Репина — Приплыли!»

Выражение «картина Репина «Приплыли» стало настоящей идиомой, которой характеризуют патовую ситуацию. Картина, ставшая частью фольклора, действительно существует. Вот только Илья Репин никакого отношения к ней не имеет.

Картину, которую народная молва приписывает Репину, создал художник Соловьев Лев Григорьевич (1839-1919). Называется полотно «Монахи. Не туда заехали». Написана картина была в 1870-х, и до 1938 года поступила в Сумской художественный музей.


«Монахи. Не туда заехали». Л.Соловьёв.

В 1930-х годах картина висела на музейной выставке рядом с полотнами Ильи Репина, а посетители решили, что и это полотно принадлежит великому мастеру. А потом ещё и присвоили этакое «народное» название – «Приплыли».

В основе сюжета картины Соловьева – сцена купания. Кто-то ещё раздевается на берегу, кто-то уже в воде. Несколько женщин на картине, прекрасных в своей наготе, заходят в воду. Центральные фигуры картины – оторопевшие от неожиданной встречи монахи, лодку которых принесло к купальщицам коварное течение.

Молодой инок застыл с вёслами в руках, не зная, как ему реагировать. Пожилой же пастырь улыбается – «Дескать, приплыли!» Художник удивительным образом сумел передать эмоции и изумление на лицах участником этой встречи.

Лев Соловьёв – художник из Воронежа – широкому кругу поклонников живописи мало знаком. По дошедшим о нём сведениям был он человеком скромным, трудолюбивым, философского склада. Любил писать бытовые сцены из жизни простых людей и пейзажи.

До нашего времени работ этого художника дошло совсем немного: несколько этюдов в Русском музее, две картины в галерее г. Острогожска и жанровая картина «Сапожники» в Третьяковке.

Источники:
http://www.kulturologia.ru/blogs/121116/32219/
http://www.kulturologia.ru/blogs/290916/31565/
https://www.adme.ru
http://www.kulturologia.ru/blogs/191016/31861/

 

https://masterok.livejournal.c...

Картинки 26 ноября 2020 года
  • Rediska
  • Сегодня 10:11
  • В топе

1 2 3 4 5 6 7 Реклама 8 9 10 https://chern-molnija.livejournal.com/4864513.html

Как журналист «Огонька» неожиданно для себя стал популярным актёром - гениальная импровизация Никулина и Гайдая.

"Бриллиантовая рука" (1968)Наверное, все помнят смачного громилу в фильме «Бриллиантовая рука», который попросил огонька у Семена Семеновича Горбункова. Но немногие знают, что этот круп...

Зачем Рига пишет в Москву покаянные письма?

На днях стало известно о том, что заместитель госсекретаря министерства сообщения Латвии Улдис Рейманис попросил помощника министра транспорта РФ Юрия Петрова упростить бюрократическую ...

Обсудить
  • спасибо! познавательно
  • "На Волге" Некрасова, тоже было написано в 1860г, тогда, когда Репин был на этюдах. То есть описывают они одну картину, присущую тому времени
  • Отлично! :thumbsup:
  • В. Гиляровский "Мои скитания." ОТРЫВОК Глава вторая "В НАРОД." (Побег из дома. Холера на Волге. В бурлацкой лямке.) Это был июнь 1871 года. Холера уже началась. Когда я пришел пешком из Вологды в Ярославль, там участились холерные случаи, которые главным образом проявлялись среди прибрежного рабочего народа, среди зимогоров-грузчиков. Холера помогла мне выполнить заветное желание попасть именно в бурлаки, да еще в лямочники, в те самые, о которых Некрасов сказал: "То бурлаки идут бичевой..." Я ходил по Тверицам, любовался красотой нагорного Ярославля, по ту сторону Волги, дымившими у пристаней пассажирскими пароходами, то белыми, то розовыми, караваном баржей, тянувшихся на буксире... А где же бурлаки? Я спрашивал об этом на пристанях -- надо мной смеялись. Только один старик, лежавший на штабелях теса, выгруженного на берег, сказал мне, что народом редко водят суда теперь, тащат только маленькие унжаки и коломенки, а старинных расшив что-то давно уже не видать, как в старину было. -- Вот только одна вчера такая вечером пришла, настоящая расшива, и сейчас, так версты на две выше Твериц, стоит; тут у нас бурлацкая перемена спокон веку была, аравушка на базар сходит, сутки, а то и двое, отдохнет. Вон гляди!.. И указал он мне на четверых загорелых оборванцев в лаптях, выходивших из кабака. Они вышли со штофом в руках и направлялись к нам; их, должно быть, привлекли эти груды сложенного теса. -- Дедушка, можно у вас тут выпить и закусить? -- Да пейте, кто мешает! -- Вот спасибо, и тебе поднесем! Молодой малый, белесоватый и длинный, в синих узких портках и новых лаптях, снял с шеи огромную вязку кренделей. Другой, коренастый мужик, вытащил жестяную кружку, третий выворотил из-за пазухи вареную печенку с хороший каравай, а четвертый, с черной бородой и огромными бровями, стал наливать вино, и первый стакан поднесли деду, который на зов подошел к ним. -- А этот малый с тобой, что ли? -- мигнул черный на меня. -- Так, работенку подыскивает... -- Ведь вы с той расшивы? -- Оттоль! -- И поманил меня к себе.-- Седай! Черный осмотрел меня с головы до ног и поднес вина. Я в ответ вынул из кармана около рубля меди и серебра, отсчитал полтинник и предложил поставить штоф от меня. -- Вот, гляди, ребята, это все мое состояние. Пропьем, а потом уж вы меня в артель возьмите, надо и лямку попробовать... Прямо говорить буду, деваться некуда, работы никакой не знаю, служил в цирке, да пришлось уйти, и паспорт там остался. -- А на кой ляд он нам? -- Ну что ж, ладно! Айда с нами, по заре выходим. Мы пили, закусывали, разговаривали... Принесли еще штоф и допили. -- Айда-те на базар, сейчас тебя обрядить надо... Коньки брось, на липовую машину станем! Я ликовал. Зашли в кабак, захватили еще штоф, два каравая ситного, продали на базаре за два рубля мои сапоги, купили онучи, три пары липовых лаптей и весьма любовно указали мне, как надо обуваться, заставив меня три раза разуться и обуться. И ах! как легки после тяжелой дороги от Вологды до Ярославля показались мне лапти, о чем я и сообщил бурлакам. -- Нога-то как в трактире! Я вот сроду не носил сапогов, -- утешил меня длинный малый. * * * Приняла меня аравушка без расспросов, будто пришел свой человек. По бурлацкому статуту не подобает расспрашивать, кто ты, да откуда. Садись, да обедай, да в лямку впрягайся! А откуда ты, никому дела нет. Накормили меня ужином, кашицей с соленой судачиной, а потом я улегся вместе с другими на песке около прикола, на котором был намотан конец бичевы, а другой конец высоко над водой поднимался к вершине мачты. Я уснул, а кругом еще разговаривали бурлаки, да шумела и ругалась одна пьяная кучка, распивавшая вино. Я заснул как убитый, сунув лицо в песок -- уж очень комары и мошкара одолевали, особенно когда дым от костра несся в другую сторону. Я проснулся от толчка в бок и голоса над головой: -- Вставай, ребятушки, встава-ай... Песок отсырел... Дрожь проняла все тело... Только что рассвело... Травка не колыхнется, роса на листочке поблескивает... Ветерок пошевеливает белый туман над рекой... Вдали расшива кажется совсем черной... -- Подходи к отвальной! Около приказчика с железным ведром выстраивалась шеренга вставших с холодного песка бурлаков с заспанными лицами, кто расправлял наболелые кости, кто стучал от утреннего холода зубами. Согреться стаканом сивухи -- у всех было единой целью и надеждой. Выпивали... Отходили... Солили ломти хлеба и завтракали... Кое-кто запивал из Волги прямо в нападку водой с песочком и тут же умывался, утираясь кто рукавом, кто полой кафтана. Потом одежду, а кто запасливей, так и рогожку, на которой спал, вали ли в лодку, и приказчик увозил бурлацкое имущество к посудине. Ветерок зарябил реку... Согнал туман... Засверкали первые лучи восходящего солнца, а вместе с ним и ветерок затих... Волга -- как зеркало... Бурлаки столпились возле прикола, вокруг бичевы, приноравливались к лямке. -- Хомутайсь! -- рявкнул косной с посудины... Стали запрягаться, а косной ревел: -- Залогу!.. Якорные подъехали на лодке к буйку, выбрали канаты, затянули "Дубинушку", и, наконец, якорь показал из воды свои черные рога... -- Ходу, ребятушки, ходу! -- надрывался косной. -- Ой, дубинушка, ухнем, ой, лесовая, подернем, подернем, да ух, ух, ух... Расшива неслышно зашевелилась. -- Ой, пошла, пошла, пошла... А расшива еще только шевелилась и не двигалась... Аравушка топталась на месте, скрипнула мачта... -- Ой, пошла, пошла, пошла... То мы хлюпали по болоту, то путались в кустах. Ну и шахма! Вся тальником заросла. То в болото, то в воду лезь. Ругался "шишка" Иван Костыга, старинный бурлак, из низовых. -- На то ты и "гусак", чтоб дорогу-путь держать,-- сказал "подшишечный" Улан, тоже бывалый. -- Да нешто это наш бичевник!.. Пароходы съели бурлака... Только наш Пантюха все еще по старой вере. -- Народом кормился и отец мой и я. Душу свою нечистому не отдам. Что такое пароходы? Кто их возит? Души утопленников колеса вертят, а нечистые их огнем палят... Этот разговор я слышал еще накануне, после ужина. Путина, в которую я попал, была случайная. Только один на всей Волге старый "хозяин" Пантелей из-за Ут-ки-Майны водил суда народом, по старинке. Короткие путины, конечно, еще были: народом поднимали или унжаки с посудой или паузки с камнем, и наша единственная уцелевшая на Волге Крымзенская расшива была анахронизмом. Она была старше Ивана Костыги, который от Утки-Майны до Рыбны больше двадцати путин сделал у Пантюхи и потому с презрением смотрел и на пароходы и на всех нас, которых бурлаками не считал. Мне посчастливилось, он меня сразу поставил третьим, за подшишечным Уланом, сказав: -- Здоров малый,-- этот сдоржить! И Улан подтвердил: сдоржить! И приходилось сдерживать,-- инда икры болели, грудь ломило и глаза наливались кровью. -- Суводь1, робя, доржись. О-го-го-го...-- загремело с расшивы, попавшей в водоворот. И на повороте Волги, когда мы переваливали песчаную косу, сразу натянулась бичева, и нас рвануло назад. -- Над-дай, робя, у-ух! -- грянул Костыга, когда мы на момент остановились и кое-кто упал. -- Над-дай! Не засарива-ай!..-- ревел косной с прясла. Сдержали. Двинулись, качаясь и задыхаясь... В глазах потемнело, а встречное течение -- суводь -- еще крутило посудину. -- Федька, пуделя! -- хрипел Костыга. И сзади меня чудный высокий тенор затянул звонко и приказательно: -- Белый пудель шаговит... -- Шаговит, шаговит...-- отозвалась на разные голоса ватага, и я тоже с ней. И установившись в такт шага, утопая в песке, мы уже пели черного пуделя. -- Черный пудель шаговит, шаговит... Черный пудель шаговит, шаговит. И пели, пока не побороли встречное течение. А тут еще десяток мальчишек с песчаного обрывистого яра дразнили нас: -- Аравушка! аравушка! обсери берега! Но старые бурлаки не обижались, и никакого внимания на них. -- Что верно, то верно, время холерное! -- Правдой не задразнишь,-- кивнул на них Улан. Обессиленно двигались. Бичева захлюпала по воде. Расшива сошла со стержня... -- Не зас-сарива-ай!..-- И бичева натягивалась. -- Еще ветру нет, а то искупало бы! -- обернулся ко мне Улан. -- Почему Улан? -- допытывался я после у него. Оказывается, давно это было -- остановили они шайкой 1 Суводь -- порыв встречного течения. тройку под Казанью на большой дороге, и по дележу ему достался кожаный ящик. Пришел он в кабак на пристани, открыл,-- а в ящике всего-навсего только и оказалась уланская каска. -- Ну и смеху было! Так с тех пор и прозвали Уланом. Смеется, рассказывает. Когда был попутный ветер -- ставили парус и шли легко и скоро, торопком, чтобы не засаривать в воду бичеву. * * * Давно миновали Толгу -- монастырь на острове. Солнце закатывалось, потемнела река, пояснел песок, а тальники зеленые в черную полосу слились. -- Засобачивай! И гремела якорная цепь в ответ. Булькнули якоря на расшиве... Мы распряглись, отхлестнули чебурки лямочные и отдыхали. А недалеко от берега два костра пылали и два котла кипятились. Кашевар часа за два раньше на завозне прибыл и ужин варил. Водолив приплыл с хлебом с расшивы. -- Мой руки да за хлеб -- за соль! Сели на песке кучками по восьмеро на чашку. Сперва хлебали с хлебом "юшку", то есть жидкий навар из пшена с "поденьем", льняным черным маслом, а потом густую пшенную "ройку" с ним же. А чтобы сухое пшено в рот лезло, зачерпнули около берега в чашки воды: ложка каши -- ложка воды, а то ройка крута и суха, в глотке стоит. Доели. Туман забелел кругом. Все жались под дым, а то комар заел. Онучи и лапти сушили. Я в первый раз в жизни надел лапти и нашел, что удобнее обуви и не придумаешь: легко и мягко. Кое-кто из стариков уехал ночевать на расшиву. Федя затянул было "Вниз по матушке...", да не вышло. Никто не подтянул. И замер голос, прокатившись по реке и повторившись в лесном овраге... А над нами, на горе, выли барские собаки в Подберезном. Рядом со мной старый бурлак, седой и почему-то безухий, тихо рассказывал сказку об атамане Рукше, который с бурлаками и казаками персидскую землю завоевал... Кто это завоевал? Кто этот Рукша? Уж не Стенька ли Разин? Рукша тоже персидскую царевну увез. Скоро все заснули. Моя первая ночь на Волге. Устал, а не спалось. Измучился, а душа ликовала, и ни клочка раскаяния, что я бросил дом, гимназию, семью, сонную жизнь и ушел в бурлаки. Я даже благодарил Чернышевского, который и сунул меня на Волгу своим романом "Что делать?" -- Заря зарю догоняет! -- вспомнил я деда, когда восток белеть начал, и заснул на песке как убитый. И как не хотелось вставать, когда утром водолив еще до солнышка орал: -- Э-ге-гей. Вставай, робя... Рыбна не близко еще... Холодный песок и туман сделали свое дело: зубы стучали, глаза слипались, кости и мускулы ныли. А около водолива два малых с четвертной водки и стаканом. -- Подходь, робя. С отвалом! Выпили по стакану, пожевали хлеба, промыли глаза -- рукавом кто, а кто подолом рубахи вытерлись... Лодка подвезла бичеву. К водоливу подошел Костыга. -- Ты, никак, не с расшивы пришел? Опять, что ли? -- Двоих... Одного, который в Ярославле побывшился, да сегодня ночью прикащиков племянник, мальчонка. Вонища в казенке у нас. Вон за косой, в тальниках, в песке закопали... Я оттуда прямо сюды... -- Нда! Ишь ты, какая моровая язва пришла. -- Рыбаки сказывали, что в Рыбне не судом народ валит. Холера, говорят. -- И допрежь бывала она... Всяко видали... По всей Волге могилы-то бурлацкие. Взять Ширмокшанский перекат... Там, бывало, десятками в одну яму валили... * * * Уж я после узнал, что меня взяли в ватагу в Ярославле вместо умершего от холеры, тело которого спрятали на расшиве под кичкой -- хоронить в городе боялись, как бы задержки от полиции не было... Старые бурлаки, люди с бурным прошлым и с юности без всяких паспортов, молчали: им полиция опаснее холеры. У половины бурлаков паспортов не было. Зато хозяин уж особенно ласков стал: три раза в день водку подносил -- с отвалом, с привалом и для здоровья. Закусили хлебца с водицей: кто нападкой попил, кто горсткой -- все равно с песочком. -- Отда-ва-ай!.. "Дернем-подернем, да ух-ух-ух!" -- неслось по Волге, и якорь стукнул по борту расшивы. -- Не засарива-ай! О-го-го-го! -- Ходу, брательники, ходу! -- Ой, дубинушка, ухнем. Ой, зеленая, подернем, подернем--да ух! Зашевелилась посудина... Потоптались минутку, покачались и зашагали по песку молча. Солнце не показывалось, а только еще рассыпало золотой венец лучей. Трудно шли. Грустно шли. Не раскачались еще... Укачала-уваляла, Нашей силушки не стало...-- затягивает Федя, а за ним и мы: О-о-ох... О-о-ох!.. Ухнем да ухнем... У-у-у-х!.. Укачала-уваляла, Нашей силушки не стало... Солнце вылезло и ослепило. На душе повеселело. Посудина шла спокойно, боковой ветерок не мешал. На расшиве поставили парус. Сперва полоскал -- потом надулся, и как гигантская утка боком, но плавно покачивалась посудина, и бичева иногда хлопала по воде. -- Ходу, ходу! Не засаривай! И опять то натягивалась бичева, то лямки свободно отделялись от груди. Молодой вятский парень, сзади меня, уже не раз бегавший в кусты, бледный и позеленевший, со стоном упал... Отцепили ему на ходу лямку -- молча обошли лежачего. -- Лодку! Подбери недужного! -- крикнул гусак расшиве. И сразу окликнул нас: -- Гляди! Суводь! Пуделя! Особый народ были старые бурлаки. Шли они на Волгу -- вольной жизнью пожить. Сегодняшним днем жили, будет день, будет хлеб! Я сдружился с Костыгой, более тридцати путин сделавшим в лямке по Волге. О прошлом лично своем он говорил урывками. Вообще разговоров о себе в бурлачестве было мало -- во время хода не заговоришь, а ночь спишь как убитый... Но вот нам пришлось близ Яковлевского оврага за ветром простоять двое суток. Добыли вина, попили порядочно, и две ночи Костыга мне о былом рассказывал... -- Эх, кабы да старое вернуть, когда этих пароходищ было мало! Разве такой тогда бурлак был? Что теперь бурлак? Из-за хлеба бьется! А прежде бурлак вольной жизни искал. Конечно, пока в лямке, под хозяином идешь, послухмян будь... Так разве для этого тогда в бурлаки шли, как теперь, чтобы получить путинные да по домам разбрестись? Да и дома-то своего у нашего брата не было... Хошь до меня доведись. Сжег я барина и на Волгу... Имя свое забыл: Костыга да Костыга... А Костыгу вся бурлацкая Волга знает. У самого Репки есаулом был... Вот это атаман! А тоже, когда в лямке, и он, и я хозяину подчинялись -- пока в Нижнем али в Рыбне расчет не получишь. А как получили расчет -- мы уже не лямошники, а станишники! Раздобудем в Рыбне завозню, соберем станицу верную, так, человек десять, и махить на низ... А там по островам еще бурлаки деловые, знаёмые найдутся -- глядь, около Камы у нас станица в полсотни, а то и больше... Косовыми разживемся с птицей -- парусом... Репка, конечно, атаманом... Его все боялись, а хозяева уважали... Если Репка в лямке -- значит посудина дойдет до мест... Бывало-че идем в лямке, а на нас разбойная станица налетает, так, лодки две, а то три... Издаля атаман ревет на носу: -- Ложись, дьяволы! Ну, конечно, бурлаку своя жизнь дороже хозяйского добра. Лодка атаманская дальше к посудине летит: -- Залогу! Испуганный хозяин или приказчик видит, что ничего не поделаешь, бросит якорь, а бурлаки лягут носом вниз... Им что? Ежели не послушаешь,-- самих перебьют да разденут донага... И лежат, а станица очищает хозяйское добро да деньги пытает у приказчика. Ну, с Репкой не то: как увидит атаман Репку впереди -- он завсегда первым, гусаком ходил,-- так и отчаливает... Раз атаман Дятел, уж на что злой, сунулся на нашу ватагу, дело было под Балымерами, высадился, да и набросился на нас. Так Репка всю станицу разнес, мы все за ним, как один, пошли, а Дятла самого и еще троих насмерть уложили в драке... Тогда две лодки у них отобрали, а добра всякого, еды и одежи было уйма, да вина два бочонка... Ну, это мы подуванили... С той поры ватагу, где был Репка, не трогали... Ну вот, значит, мы соберем станицу так человек в полсотни и все берем: как увидит оравушка Репку-атамана, так сразу тут же носом в песок. Зато мы бурлаков никогда не трогали, а только уж на посуде дочиста все забирали. Ой и добра и денег к концу лета наберем... Увлекается Костыга -- а о себе мало: все Репка да Репка. -- Кончилась воля бурлацкая. Все мужички деревенские, у которых жена да хозяйствишко... Мало нас, вольных, осталось. Вот Улан да Федя, да еще косной Никашка... Эти с нами хаживали. А как-то Костыга и сказал мне: -- Знаешь что? Хочется старинку вспомнить, разок еще гульнуть. Ты, я гляжу, тоже гулящий... Хошь и молод, а из тебя прок выйдет. Дойдем до Рыбны, соберем станицу да махнем на низ, а там уж у меня кое-что на примете найдется. С деньгами будем. А потом задумался и сказал: -- Эх, Репка, Репка. Вот ежели его бы -- ну прямо по шапке золота на рыло... Пропал Репка... Годов восемь назад его взяли, заковали и за бугры отправили... Кто он -- не дознались... И начал он мне рассказывать о Репке: -- Годов тридцать атаманствовал он, а лямки никогда не покидал, с весны в лямке, а после путины станицу поведет... У него и сейчас есть поклажи зарытые. Ему золото -- плевать... Лето на Волге, а зимой у него притон есть, то на Иргизе, то на Черемшане... У раскольников на Черемшане свою избу выстроил, там жена была у него... Раз я у него зимовал. Почет ему от всех. Зимой по-степенному живет, чашкой-ложкой отпихивается, а как снег таять начал -- туча тучей ходит... А потом и уйдет на Волгу... -- И знали раскольники -- зачем идет? -- И ни-ни. Никто не знал. Звали его там Василий Ивановичем. А что он -- Репка, и не думали. Уж после воли как-то летом полиция и войска на скит нагрянули, а раскольники в особой избе сожгли сами себя. И жена Репки тоже сгорела. А он опять с нами на Волге, как ни в чем не бывало... Вот он какой, Репка! И все к нему с уважением, прикащики судовые шапку перед ним ломали, всяк к себе зовет, а там власти береговые быдто и не видят его -- знали, кто тронет Репку, тому живым не быть: коли не он сам, так за него пришибут... * * * И часто по ночам отходим мы вдвоем от ватаги, и все говорит, говорит, видя, с каким вниманием я слушал его... Да и поговорить-то ему хотелось, много на сердце было всего, всю жизнь молчал, а тут во мне учуял верного человека. И каждый раз кончал разговор: -- Помалкивай. Быдто слова не слышал. Сболтнешь раньше, пойдет блекотанье, ничего не выйдет, а то и беду наживешь... Станицу собирать надо сразу, чтобы не остыли... Наметим, стало быть, кого надо, припасем лодку -- да сразу и ухнем... Надо сразу. Первое дело, не давать раздумываться. А в лодку сели, атамана выбрали, поклялись стоять всяк за свою станицу и слушаться атамана,-- дело пойдет. Ни один станичник еще своему слову не изменял. Увлекался старый бурлак. -- Молчок! До Рыбны ни словечка... Там теперь много нашего брата, крючничают... Такую станицу подберем... Эх, Репки нет! Этот разговор был на последней перемене перед самым Рыбинском... -- Ну, так идешь с нами? -- Ладно, иду,-- ответил я, и мы ударили по рукам.-- Иду! -- Ладно. И прижал Костыга палец к губам -- рот запечатал. А мне вспомнился Левашов и Стенька Разин. * * * Рассчитались с хозяином. Угостил он водкой, поклонился нам старик в ноги: -- Не оставьте напередки, братики, на наш хлеб-соль, на нашу кашу! И мы ему поклонились в ноги: уж такой обычай старинный бурлацкий был.
  • :thumbsup: