"Бункер". Сериал. Рабочее название: "Дрожь". Нерабочее: "Кулак". Продолжение

Кадр Второй. Совещание

Петров проснулся в пять ноль-ноль, как всегда. Как двадцать лет подряд. Всегда, даже когда не надо было.

Каморка — шесть квадратных метров. Железная кровать, тонкий матрас — чтобы не расслабляться. На стене — единственная фотография: молодой лейтенант Петров, август 1991-го, стоит рядом с Ельциным у Белого дома. Улыбается. Кулак разжат. Тогда он ещё верил, что можно что-то изменить, просто взобравшись на танк.

Он долго смотрел на эту фотографию. Потом подошёл к зеркалу. Закатал рукав. Сжал кулак так, что костяшки побелели до синевы.

ПЕТРОВ (шёпотом зеркалу): 

— Привыкай обратно.

Отражение молчало. Но кулак в отражении был сжат крепче, чем в реальности.

В коридоре пахло настоящим кофе. Не «Нескафе», не «Якобс». Настоящим. Кто-то из офицеров привёз из дома термос. Такое случалось раз в пять лет, когда кто-то уезжал в отпуск и возвращался с чувством вины.

Марина стояла у кофе-машины в халате и тапочках с помпонами. Выглядела так, будто собирается печь блины, а не обсчитывать конец света.

МАРИНА:

— Доброе утро, Пётр Иваныч. С молоком?

ПЕТРОВ:

— Чёрный. Как всегда.

МАРИНА (наливает медленно, как в ритуале):

— Знаете, я ночью считала. Если мы всё-таки нажмём кнопку — мне придётся переписать весь годовой отчёт. А я только вчера его закрыла. Сдала в Минфин. Они там уже подписали.

ПЕТРОВ (берёт чашку, не глядя):

— Мир рушится, а ты про отчёт.

МАРИНА (улыбается):

— Мир рушится часто. А отчёт — раз в год.

Она отхлебнула из своей кружки. На кружке — надпись «Лучшая мама мира». Подарила дочка в прошлом году. Дочка, которая сейчас в Праге учится и думает, что мама работает «главным бухгалтером в воинской части где-то под Симферополем».

Петров прошёл мимо, не сказав больше ни слова. Но запах её кофе остался в коридоре надолго...

Совещание началось в восемь ноль-ноль. Но все уже были здесь с семи тридцати. Потому что опаздывать к Петрову было нельзя. Он не кричал. Он просто смотрел. И после этого взгляда хотелось уволиться, уехать в тайгу и никогда больше не видеть людей.

Часы тикали так громко, что казалось — они идут не вперёд, а по нервам. Левин, чиновник с лицом, выточенным для телекамер, встал перед экраном. Его пиджак безупречно сидел, волосы — как после ретуши.

— Если мы будем действовать по Плану, — произнёс он с пафосом пророка, — Запад падёт.

Все кивнули. Генералы — с серьёзностью трагиков. Младшие аналитики — механически, будто в трансе.

Только Кузнецов, молодой и ещё не до конца сломленный, шепнул соседу:

— Он продал мозг за три минуты аплодисментов.

— Товарищи офицеры, товарищи учёные, товарищи.. дамы и господа! — продолжал вещать Левин, — Через восемнадцать месяцев — ровно пятьсот сорок семь дней и шесть часов — Запад падёт! Европа, Америка, Канада и примкнувшая к ним Австралия.

И тут вдруг сорвался Смирнов . Он редко срывался, но когда это случалось — было страшно.

СМИРНОВ (громко, почти крича):

— А если они не падут?! Если просто посмеются?! Если будут дальше пить свой ванильный латте с двумя помпами сиропа и постить фотки закатов в инстаграмме?!

Включилась густая тишина. Даже лампы перестали гудеть.

Марина подняла глаза от калькулятора.

МАРИНА (спокойно, будто о погоде):

— Тогда мы им в латте подсыплем. У меня есть статья «прочие расходы». Три миллиарда двести. Мелочь.

КУЗНЕЦОВ (шёпотом в рукав):

— Записал. Конец света стоит три миллиарда двести. Дешевле, чем свадьба Киркорова...

Продолжение очень скоро

Начало ТУТа