Есть творческие судьбы в российской культуре, которые окружены ореолом загадочности. Хорошо начинали, много сделали, но ушли из жизни рано, как правило – трагически. Можно даже сказать, что российская культура полна такими именами и судьбами. Что ж, добавим к этому печальному списку еще одно имя, споры вокруг которого в отечественной музыкальной истории и мысли происходили почти два столетия. Но его таинственная биография стала проясняться лишь в последние годы...
Сумраком и пылью покрыт XVIII век русской музыки. Махровый цветок времени отбросил на него свою длинную тень. Всякий, пытающийся разобраться в его неподвижных тенях, в его силуэтах, обречён на блуждания в области поэтических вымыслов и легенд. Но тем сладостнее его сумерки, тем неудержимее желание отдаться их плену, тем радостнее весь тот внимательный, кропотливый, подчас и тяжёлый труд, который должен быть затрачен для того, чтобы восполнить забытую или утраченную страницу из книги о русском искусстве XVIII века...
Золотой век, радостный век, сон пленительный, век очарований! Таким пели его поэты. Шумным, весёлым, расточительным празднеством кажется он нам, стоящим на иной плоскости жизни... Все движется, шумит, безумствует. Итальянцы, французы, которыми полны столицы, поют, играют в театрах. Маскарады, балы, прогулки – всё полно музыкой, которая пьянит и дурманит голову. Каждую ночь на тёмном небе столицы вырастают крылатые драконы и змеи в золотых одеждах, в туманах звёзд, в потоках искр и пламени, отражённые в бассейне дворцовых парков, а хоры музыкантов и певцов, скрытые в густоте древесных чаш, встречают музыкой и песнями новый праздник, даваемый в честь золотого века.
Русская музыка не любит гостиных, изысканной беседы, закрытых помещений. Стихийная песенная сила стремится в открытый простор: она рвёт цепи итальянского плена, она звучит на царских охотах, на торжествах и маскарадах, на реке, в садах и парках. Сотни музыкантов играют вместе, к ним присоединяется хор; когда и этого недостаточно, звонят в колокола, стреляют из пушек… Всё чрезмерно в этой картине, всё бьет через край, всюду русский размах, самодурство, своеволие барства, восторженность, смелость и страстность…
Но иногда нас может охватить желание лучше узнать музыкантов этой эпохи, истории их жизни и творчества. Вас начинает тяготить величие общей картины, как бы застывшей в своём ослепительном блеска. Незримый вожатый проводит вас по осенним полям и скошенным жатвам. Видение блестящего и торжествующего века тревожит, как вымысел, ложь. Вам хочется правдивых историй, проявлений под-линного чувства, искренней страсти, картин будничной житейской обстановки, в которой зарождаются и живут простые человеческие чувства. Но, когда вы погружаетесь в обстановку XVIII-го века, как бы сходя в царство теней, вас встречает только толпа неясных, тёмных лиц.
Биографии русских музыкантов почти вовсе неизвестны. Энциклопедические словари сохранили лишь несколько имён и дат, едва ли всегда достоверных. Ни русские книги, ни история искусств, ни русские мемуары и переписка, ещё сбереженная в пыли деревенских библиотек, почти не сохранили нам воспоминаний, рассказов, преданий о тех, кого любили, кем гордились вельможи Фелицы и меломаны Екатерининской поры.
Мы найдем несколько глухих имён, несколько восклицании и уподоблений, почти ничего не говорящих нашему сердцу. И тогда мечтания могут овладеть вами. Если вы не окажете упорного сопротивления стремлениям вашей фантазии, тогда вы будете грезить о них, разбираясь в случайно отысканной партитуре оперы на итальянский текст, или в рукописи романса на слова Ивана Дмитриева, Державина или Хераскова, сидя за фортепиано, которое на минуту напомнит вам о нежных звуках немецкого клавикорда с перламутровой инкрустацией и силуэтом музы с арфою в руках, вделанной над клавиатурой...
Сколько восхитительных историй можно было бы рассказать, если бы знали историю жизни этих безвестных нам тружеников искусства! Порою кажется странным, почему никто из русских романистов, любивших живописать жизнь художника, артиста, не искал сюжетов в истории русской музыки XVIII века. Полевой мог бы рассказать о жизни Фомина, Гоголь, набрасывавший план «Записок сумасшедшего музыканта» был бы поражён историей жизни Березовского, почти его земляка, а Одоевский мог бы добавить ещё один рассказ к своим «Русским ночам», в виде поэтического повествования о странствованиях бедного русского композитора по Италии.
Но преданья становились глуше. В сумеречной дали потонули последние рассказы, связавшие историю их жизненных невзгод или минуты их славы с наступившим уже торжеством русского музыкального искусства. В случайных обломках их музыкального наследия должны мы искать черты их живых лиц и слушать ещё живой, ещё трепетно бьющийся ритм их сердца. Вся жизнь их готова предстать перед нами из их музыки, вся фантастическая история их странствований, побед и увлечений...
Сведения о жизни Максима Березовского нужно искать в преданиях Болонского Liceo Musicale или в переписке падре Мартини. В России память о нём почти изгладилась; всё то немногое, что ещё хранилось преданием, давно уже заключено в несколько беглых и безучастных строк, которые со смехотворной точностью повторяются в энциклопедических словарях и справочниках. Но стоит закрыть глаза и отдаться мечтаниям о его жизни, как она вся встаёт перед вами, подобно тому цветку фокусника, который мгновенно вырастает из зерна.
Вам нечего бояться этих сновидений о его жизни, такой печальной и странной, из опасений, что вас могут заподозрить в преднамеренной поспешности, не предварённой трудолюбием архивных поисков, или пренебрежении к историческому материа-лу.
Судьба посмеялась над ним: быть может, её последнее предначертание в том, чтобы скрыть от нас его истинный лик, – не повергая нас слишком тягостной печали или горести запоздалых признаний. Только случай или, быть может, неожиданное усердие кого-нибудь из тех, кого еще влечёт к этой туманной поре русского искусства, помогут нам отыскать в архивной пыли или на страницах старого дневника не-сколько сведений, более правдивых и более достоверных, чем те, которыми мы располагаем. Но от этого его «воображаемый портрет» не потускнеет нисколько, а если имени его суждено будет когда-либо стоять на одной из лучших страниц в истории русской музыки XVIII века, то оно всегда будет вызывать в нашей памяти черты его печального лица и задумчивый взгляд его глаз...
Жизнь его начинается, как итальянская страница Стендаля. Вы видите его ещё юношей, бодро шагающим по улицам Болоньи, середины XVIII века, по площадям, открытым солнцу, наблюдающим шумные и весёлые всплески фонтана Нептуна против большой церкви Сан-Петронио, по прохладным переулкам, где синее небо видно сквозь просветы аркад, и где зеленее и светлее осеребрённые солнцем полуд-ня дали тучных и плодоносных болонских нив. Он бродит, быть может, по болонским церквам, запоминая рельефы, изваянные в главном портале Сан-Петронио резцом Якопо делла Гверчио, или вместе с другими иностранцами хвалит мастеров «второго ренессанса» – Караччи, Доменикино и Гвидо Рени.
Вот она – страна, всегда представлявшаяся его поэтическому взору! Вот её голубеющие холмы, прохладные реки и горы, стада на зелёных склонах и пастухи в широкополых шляпах, живописные монахи у старинных церквей, кипарисы, пинии и фонтаны... Вот её города, преизбыточно наполненные изобилием произведений искусства и всем, что только может радовать поэтическое сознание! Он навсегда запомнит Болонью, её спокойное, несуетливое, изящное стремление к полной и счастливой жизни. Здесь, ведь, проходят его лучшие годы, здесь, ведь, впервые раскрылась его душа навстречу красоте и счастью жизни!.. Здесь учился он распознавать подлинные пути искусства, счастливый в своей спокойной уверенности в том, что завидна доля избранника, твёрдыми шагами идущего к цели.
Но вам не бросится в глаза ни его одежда, потому что он носит развевающийся плащ – носить который в обычае у учеников болонской музыкальной академии, – ни его широкополая шляпа, которой он покрывает голову от солнца. И если вам удастся заговорить с ним, он ответит на чистой средневековой латыни, на которой говорят студенты болонского университета.
О том, что он русский, знают немногие, и если бы его спросили, откуда он родом, вероятно, никому бы не запомнилось имя Глухова, скромной русской провинции, затерявшейся е зелени Черниговских лесов и равнин Приднепровья. Пусть так: это не интересует никого больше, а первые впечатления его юности, проведённой в богословских и риторических классах Киевской Духовной Академии, о которых он столько бы мог рассказать, кого они заинтересуют здесь, так далеко от родины, когда даже кажется странный вспомнить о ней? Так странно – любимый, давно оплаканный край! Какой туманной дымкой покрыты далекие воспоминания детства, но какими свежими полдневноясными встают иногда картины прожитой жизни...
Он хорошо помнит эти дни; раннее детство, маленький домик во фруктовом саду, где он рос, поля и леса вокруг, груды облаков на бездонном небе над тяжёлыми волнами спелого хлеба, грибы и земляника, медленные взмахи крыльев ветряной мельницы – там, за бугром, чуть в сторону от дороги, аромат весенних лугов и тот осен-ний воздух, когда пахнет прелой землёй и запахом дозрелых яблок и груш, – все родное, детское, что так сладко волнует потом, когда станешь старше. Маленькую белокурую голову всё время озаряют мечты о будущей славе, волны неизъяснимого счастья готовы до краёв захлестнуть его маленькое сердце. Странная музыка: не то музыка, не то звон зрелых колосьев, – ещё до сих пор звучит ему томительно и сладко, когда погружаешься в туман этих воспоминаний.
Потом Киев, грязный и шумный, эта большая деревня, с его маленькими деревянными домами, с его золотоглавыми церквами и колокольным звоном: суровые стены Академии и шалости за уроками церковного красноречия.
И вот он сам, почти ещё мальчик: с медленным взглядом голубых глаз, со светлыми кудрями, спадающими до плеч, с такой женственной белизной лица и красивыми руками, на которого уже заглядываются киевские щеголихи... Вечерний час, темнеющее небо, стадо коров, которых гонят по людной улице: беззвучными взрывами взлетает и темным облаком клубится за ними пыль; медленно зажигаются звёзды, и слышится женский смех и музыка: а он, в темном и свежем саду, охваченный волной неизъяснимого восторга, на коленях стоит на мокрой траве и поёт псалмы и канты, прославляя Богородицу и Святого Духа…
Ещё дальше – Петербург, зима, снег и вьюга: дворцы и снегом занесенные парки, катанье на тройках, невиданные маскарады, балы и торжества: придворная певческая капелла, где служит он, итальянская опера и выезды императрицы. И вот он, впервые охваченный восторгом любви, волненьем жестоким и жадным, играет на скрипке или сочиняет мадригал блестящей избраннице своего сердца, прекрасное лицо которой мелькнуло ему в шумной толпе придворной свиты.
И вот, наконец, он в Болонье, всё ещё юноша, скорыми шагами идущий к наслаждениям и славе. Если обернуться назад – длинная полоса жизни лежит за ним, странный и быстрый путь скитаний, восторгов и слез.
Здесь, в Болонье, в прохладных церквах с цветными стеклами, где пахнет камнем, холодом и воском, и где церковное золото, огоньки свечей и цветной полумрак окутан волнами тумана от ладана, он любит слушать хоралы, фуги и мессы, которые открывают ему величественный мир религиозного экстаза. Он любит францисканскую капеллу своего учителя падре Мартини, где этот величественный и мудрый монах в одежде своего ордена иногда играет на органе свои литании и антифоны Пресвятой Деве Марии.
Он послан в Болонью обучаться музыкальному искусству и наставником своим избрал падре Мартини. Он не мог сделать лучшего выбора. Этот учёный был окружён не только почётом, но каким-то особым уважением, подобным тому, какое питали к античным мудрецам. Его дом казался преображённым в храм, посвящённый Богу гармонии, и в него совершали обычные паломничества, подобно тому, как некогда совершали его к Аполлону, чтобы узнать его веления и услышать его оракулов.
Падре Мартини был высочайшим музыкальным авторитетом своего времени; учёный археолог и путешественник, библиофил и собиратель рукописей, он был лучшим знатоком старинных музыкальных трактатов; для своего времени он глубже всех знал историю музыки, законы композиции и стиля. У него учились Сарти Маттеи… Фридрих II писал ему письма и однажды послал ему свой портрет, окружённый бриллиантами. Англичанин доктор Берней посетил учёного старца и вел и ним долгие беседы. Моцарт и Глюк вступили с ними в переписку: Ж. Ж. Руссо постоянно вспоминал его на страницах своего «Музыкального словаря», Гретри своим успехом был обязан Мартини, как сам об этой рассказал в своих «Мемуарах».
Таков был наставник бедного русского музыканта. С ним занимался Березовский, внимательно слушая его советы и указания. И как часто можно было видеть Березовского, входящего к своему учителю в дом, обвитый плющом и розами, где тот в прохладном сумраке своей библиотеки, в тишине и приятном сообществе семнадцати тысяч томов, расположенных в превосходном порядке, писал свою «Историю музыки» от древнейших времен.
Но он грустен и тих, как всегда. Иногда его может раздражать счастливое солнце Болоньи, её довольство во всём, не слишком резвое и не острое счастье. В эти минуты он готов бежать к склонам холмов, откуда открывается голубеющий простор виноградников, чтобы успокоить своё сердце.
Это случается с ним тогда, когда он вспоминает о своей родине. Ему тягостен тогда великолепный и торжественный сумрак болонских церквей, пышность церковной службы. В эти минуты он с тайной радостью думает о маленькой русской сельской церкви с деревянным полом, с цветными полотенцами над образами, о всей скудости её обстановки, о деревянном алтаре с облезшей позолотой на царских вратах и с тёмным ликом русского Христа у левого притвора на котором играет красноватый отблеск от огонька маленькой жёлтой, стоящей перед ним восковой свечки...
Он думает о русском церковном хоре, в котором исполнители – несколько простых мужиков и дьячок с реденькой бородкой, поющих простую русскую службу, сурово и строго повторяющих навсегда запомнившиеся слова молитвы. Погружённый в воспоминания и думы, он способен так пролежать до звёзд, медленно загорающихся на бледном, зеленоватом небе. И когда под вечер он возвращается домой, он бежит мимо площади, где весёлая толпа шумно и радостно приветствует каламбуры уличного комедианта, – к сумраку и тишине своей комнатки, чтобы писать.
Вот уже скоро третий год, как он живёт здесь, в Болонье, и уроки падре Мартини не проходят даром. Он пишет хоралы, от которых в восторге его наставник и которым завидуют его товарищи по музыкальному лицею. Но в тихие вечерние часы он пишет для себя: он не покажет этого никому. Он написал уже «Литургию» на славянский текст, «Милость и суд» и работает над концертом для большого хора. Его композиции удачны: в них нет итальянских «тоноизвитий», но падре Мартини научил его строгому голосоведению, правильному построению модуляций, и мелодия его песнопений льётся широко и свободно.
Все его создания проникнуты тем созерцательным и строгим спокойствием, о котором он мечтает в предвечерние часы; ему кажется, что этот простой и строгий стиль вполне отвечает сосредоточенности той минуты, когда обращаешься к Богу и чувствуешь Его приближение, Его присутствие.
Но когда, усталый от творчества, тяжелых дум, волнующей сладости воспомина-ний, он отрывается от работы, и когда лунный луч, внезапно прорезавший сумрак комнаты и светлым квадратом легший на полу, невольно заставляет его взглянуть на светлое небо и полной грудью вдохнуть тёплое дыхание летней ночи, несущей ароматы роз и глициний, он, успокоенный и примиренный, начинает думать о сне. И, ложась спать, он берёт в руки толстую книгу падре Мартини, и жёлтый огонь свечи, поставленной у постели, играет на её золотом обрезе и на золотых тиснениях, сделанных на тёмном переплёте из кожи.
В 1774 году Березовский вернулся в Россию. Прошло девять лет с той поры, как он был отправлен в Болонью, девять лет ученичества и напряжённой работы, тяжёлый и скорбный путь трудов, отчаяний и вдохновений. Подолгу и часто он думал о родине, и воспоминания тревожили его воображение. В тумане мечтаний чудился ему её лик, по новому любимый и понемногу окрепли все тревожные порывы его ищущей, в томлениях страсти и вдохновений слабевшей души.
Путь мастера определился. Любовь к музыке церковной службы была исконной врожденной привязанностью русского сердца. Светское общество Франции оценило её только после того, как романтизм развернул перед ним картину средневековья. Суровый немецкий музыкальный гений всегда был полон духом протестантизма. В Италии – духовная музыка стала беднеть, когда вошла в моду музыка светская.
Но русские композиторы, учившиеся в Италии, как Березовский в Болонье, Бортнянский в Венеции, не смогли победить в себе склонности русского сердца.
Впрочем, в традициях болонской школы было писать для церкви и для театра: Лука Антонио Преднери предпочел композициям опер гармонии церковных песнопений. Джиованни Паоло Колонна сочинял в одно время мессы для болонской капеллы св. Франциска и оперы на сюжеты из карфагенской истории.
Березовский навсегда определил свой творческий путь в замыслах о реформе музыки православной церковной службы.
Но перед отъездом, как бы прощаясь с Италией и её искусством, он написал оперу «Демофонт», которая была играна в Болонье. Мы не знаем ни ее музыки, ни её сюжета: быть может, она до сих пор хранится в библиотеке болонского музыкального лицея. Кто был её главным героем, и какая из античных легенд пленила музыканта?
В «Героидах» Овидий повествует о любви Демофонта к фракиянке Филлиде; есть эллинское сказание о том, как скорбящая Деметра поступила кормилицей Демофонта к элевзинскому царю Келею. Какая из этих легенд послужила источником оперы, и кто писал её текст – неизвестно. Известно только, что успех её был велик, и что музыкальная академия, в которой Березовский учился, поднесла ему титул почётного академика, а имя его вырезано золотыми буквами на мраморной доске. Березовский был первым из иностранцев, удостоившимся этой чести.
И для того, чтобы вполне понять её значение, нужно вспомнить, что ригористы Болоньи еще в начале XIX века упрекали Россини в незнании правил: болонские музыканты всегда были судьями и строгими ценителями.
Березовский возвращался в Россию радостный, полный надежд и планов. С особым чувством торжественности и волнения он крестился, проезжая мимо церквей, и однажды там, за оврагом змейкой реки, в знойном тумане летнего полдня, ему вновь показались родные места, овсы около пыльной дороги, синеющая роща, фруктовый сад и белый домик с колоннадой...
Он торопился, и скоро был в столице.
Но неприветливо встретил его Петербург, где давно уже позабыли о бедном музыканте, и где не осталось ни друзей, ни знакомых. Он добивался места, но ему отказывали. Честолюбивый Сарти смотрел на него свысока. При дворе он был также принят неблагосклонно. Потемкин хотел сделать его профессором Екатеринославской музыкальной академии, но это был фантастический проект, не получивший осуществления. Продолжая писать, Березовский переселился на Петербургский чердак и запил горькую. И сколько раз в зимнюю стужу в своём углу, освёщенный мерцающий светом сальной огарка, в пьяном бреду измученный жаждой творчества и славы, он воспоминал когда-то любимые картины: итальянское солнце, прохладный сумрак болонских церквей и зеленеющие склоны болонских холмов...
Словари кратко сообщают о его смерти: «В припадке ипохондрии он перерезал себе горло».
Материал к публикации подготовил Алексей Ратников
Другие статьи:
Балакирев. Подробности здесь: https://cont.ws/@as39sa179/3272549
Князь Н. С. Голицын. Современный вопрос о преобразовании церковного пения в России (1884 г.). Подробности здесь: https://cont.ws/@as39sa179/3212567
Без Православия нет России. Подробности здесь: https://cont.ws/@as39sa179/3110676
«Элита». Подробности здесь: https://cont.ws/@as39sa179/3182500
Предупреждён – значит вооружён… Подробности здесь: https://cont.ws/@as39sa179/2797169
Оценили 3 человека
4 кармы