Блокировки Телеграма в России в очередной раз заставляют людей пересматривать привычные способы связи. Общение с друзьями и семьёй, рабочие чаты, каналы распространения СМИ, образовательные программы – разные дела делаются на цифровых платформах. Что же с ними будет?
Закрытие прямого доступа к сервисам запрещённой в России компании Meta [1], невозможность работать с американскими ИИ-инструментами, а теперь и блокировка Телеграма противоречат намерению, обозначенному в стратегиях страны как «технологическое лидерство», – по крайней мере, так это выглядит для пользователей. Сбои в работе интернета и введение «белых списков» довершают картину, в которой 2026 г. в России можно объявлять годом выхода из глобального информационного общества. Попробуем разобраться, есть ли будущее за этим выходом.
Метафорический путь технологии как инфраструктуры
Понимание ситуации во многом зависит от того, какими определениями мы пользуемся. Когда технологии появляются, их назначение может быть не вполне определённым. Для их описания используются разные метафоры. Они не случайны и задают способы управления: на уровне документов становятся возможными одни правила и метрики, и невозможными другие. Например, если интернет причисляется к СМИ, к нему применяются те же требования, что к телевизору или газете. А если интернет – инфраструктура вроде водопровода, то расчёт эффективности его работы рассчитывается исходя из подключений или трафика.
С лёгкой руки Альберта Гора, сенатора, бывшего вице-президента и сторонника технологизации США, интернет называли «информационным шоссе» (information superhighway) [2]. Следовательно, это была инфраструктура, по которой могут перемещаться информационные потоки. Инфраструктуру можно прокладывать, её нужно чинить и поддерживать.
Совсем другая метафора использовалась Джоном Перри Барлоу в его знаменитой «Декларации независимости киберпространства» [3]. Этот текст начинался с призыва: «Правительства Индустриального мира, вы – утомлённые гиганты из плоти и стали; мой дом – Киберпространство, новый дом Сознания. От имени будущего я прошу вас, у которых всё в прошлом, – оставьте нас в покое. Вы лишние среди нас. Вы не обладаете верховной властью там, где мы собрались».
Если интернет – пространство, в нём действительно возможны другие законы, у него есть границы, а использование интернета придаёт людям особенные свойства: что-то вроде второго гражданства.
В своей книге «Жизнь онлайн» [4] 1998 г. исследовательница Аннетт Маркхэм выявила основные метафоры интернета: пространства, инструмента и способа быть (way of being). Они используются по сей день и в быту, и в государственных документах. Разные страны, конечно, неодинаковым образом включают интернет в свои законы как предмет регулирования. В России на протяжении десятилетий вовсе не было «интернета» как предмета прямого регулирования, речь шла только об информационно-коммуникационных технологиях (ИКТ). Так было (и продолжает быть) и во многих других странах. Но интернет остаётся предметом регулирования: и национального, и международного. На международном уровне регулируется всё, что касается разных государств: кабели, лежащие под океаном, протоколы связи, обмен данными, использование доменных зон. Чтобы эти сложные вещи можно было рассматривать на уровне разных государственных органов, а ещё и включать в переговоры представителей коммерческих компаний, ответственных за многие разработки, изобретён подход к регулированию интернета – мультистейкхолдеризм, то есть участие множества интересантов в управлении. Форумы и саммиты по управлению интернетом, например, Internet Governance Forum, являются регулярными площадками для встречи этих стейкхолдеров.
Параллельно регуляторы на протяжении многих лет формируют правила, позволяющие правительствам отдельных стран распоряжаться интернетом в своих границах.
Словосочетание «суверенный интернет» звучит с начала 2010-х гг.: о необходимости учёта национальных границ говорили в Бразилии, Германии и России. Мы писали о том, как развивалось формирование границ и какие политические силы в России и вне её повлияли на ограничения интернета к началу 2020-х годов [5]. С тех пор изменилось многое: пандемия и военные действия между Россией и Украиной способствовали укреплению суверенизации территории нашей страны, а противоположных тенденций не возникло.
Интернет как пространство продолжает быть метафорой возможного иного уклада жизни, но в качестве инструмента и инфраструктуры он становится предметом регулирования.
Повышение роли национальных регуляторов можно сравнить с тем, что было в эпоху развития радиовещания. Изначально любительская технология, которую называли WWW (World-wide wireless, мировая беспроводная [сеть]), стала использоваться не только радиолюбителями, но и радиовещательными компаниями и за пару десятилетий обрела границы. Во время Первой мировой войны эти границы закрепились, и к середине ХХ века радиовещание уже было ограничено национальными границами. С другой стороны, оно обеспечивалось (содержательно и технически) службами национального радиовещания вроде ВВС в Великобритании или Всесоюзного комитета по радиовещанию при Народном комиссариате почт и телеграфов в Советском Союзе, а также соответствующими законами и приказами по поддержанию информационной инфраструктуры.
Чтобы сформировать правила, законодателям нужно работать с языком описания технологий, основанным на существующих правилах. Но для новых явлений нужно менять и язык, и практики. Введение новых законов меняет условия для прежних бытовых привычек и режимов жизни. Так, после введения законов об авторском праве в интернете (в России это Федеральный закон № 187-ФЗ 2013 г.) выкладывание музыки в свободный доступ оказалось нелегальным, что для многих пользователей стало сюрпризом. Ведь они воспринимали интернет как сервис, за который платят. Подписки отчасти возродили практику, в которой можно поделиться с друзьями любимым треком. Но предполагается, что оба друга пользуются одним сервисом: например, «Яндекс.Музыкой» или «Спотифаем» (не работающим легально на территории РФ). А если так, получается, что интернет перестал «работать» тем, чем был раньше: пространством или сервисом самим по себе. Он стал так называемой ур-инфраструктурой [6], то есть инфраструктурой, на которой основана работа других.
Итак, новые технологии и связанные с ними сервисы бывают разными по своим первоначальным метафорам. Пока они в статусе неопределённых «технологий», их регулирование может оставаться экспериментальным. В России интернет (точнее, ИКТ) на протяжении десятилетий рассматривался как благо и угроза одновременно [7]. Но когда технология становится частью жизни, ей присваиваются стабильные метафоры, и регулирование становится более однозначным. Саму технологию могут разделять на составляющие. В случае с интернетом эти разные составляющие: данные, услуги, информация и оборудование.
Откуда берутся данные?
Интернет, как и радио, – не такая инфраструктура, как водопровод, шоссе или электричество. Ведь содержания блага, передаваемого через интернет, обеспечиваются не централизованно, а самими пользователями. Это благо обозначается в государственных документах как «информационные услуги». Но для людей, которые его создают, зачастую ни о каких «услугах» и речи не идёт. Странно выглядит порой регулирование деятельности блогеров на разных платформах. Когда стендап-комиков, транслирующих свои шутки на миллионную аудиторию, требуют признать «средством массовой информации», это вызывает только новые шутки.
Действительно, понятие «информации» как будто уравнивает диагноз, мем, закон, твит, новость, фильм, рецепт и главу Священного Писания. Все они оказываются в равном положении перед законом, предполагающим ответственность за публичное распространение информации. Информация в данном случае – не то, что передаётся по каналам связи из центра к конечным пользователям, как электричество от ГЭС. Информация переносится в разные стороны и возникает на основе того, что сделано разными людьми, а не сформировано государством или уполномоченными организациями.
Поэтому интернет не является сам по себе СМИ, и говорить «в интернете написано» в корне неверно.
Чтобы что-то было «написано» в интернете, конкретные люди сформулировали, сгенерировали или оцифровали текст, картинку, аудио или видео, а потом опубликовали это в рамках какого-то сервиса. Так из социальных и культурных практик появляется «информация».
Информацией называется одновременно и содержание, и форма, например, книги. Дискуссии, что может распространяться без ответственности и платы за передачу и хранение загадочной «информации», продолжаются с 1990-х годов. Тогда Лоренс Лессиг сформулировал простую идею различия между цифровыми и аналоговыми благами. Лессиг объяснил это, показывая разницу между материальными и нематериальными благами. Если у человека есть яблоко, и он отдаёт его, у него остаётся ноль яблок. С идеями и знаниями всё наоборот: при передаче от одного человека другому они не отнимаются у того, кто их передал [8]. Это рассуждение легло в основу многих неформальных и формальных правил распространения информации и позволило создать, например, лицензию Creative Commons, то есть свободной передачи цифровых объектов для творческих целей. Она используется в образовании, в «Википедии» и в других сервисах, которые не предполагают извлечения прибыли из своей деятельности. Но коммерческое использование информации – совсем другое дело, оно предполагает, что информация является товаром. Чтобы стать товаром, а затем – основой науки о данных, информации нужно было возникнуть, и это произошло в середине ХХ века: информация пришла в науки и бытовой язык из кибернетики – науки об управлении.
Основные положения кибернетики сформулированы математиком Норбертом Винером в 1950 году [9]. Винер работал над системой противовоздушной обороны, и ему нужно было обеспечить схему связи, которую можно контролировать, но так, чтобы она была отзывчивой по отношению к внешним обстоятельствам. Он использовал подход, который легко сочетался с другими открытиями того времени: кодированием и декодированием с помощью шифровальных машин, которые разрабатывал Алан Тьюринг, теорией коммуникации, сформулированной Клодом Шенноном. Все вместе эти изобретения стали частью дискуссий о том, как передаётся знание и что представляет собой сознание. На конференциях, организованных фондом Мэйси, на протяжении десятилетий встречались математики, физики, антропологи, психологи, литературоведы. Они обсуждали, как формируются структуры общества и родства, языки и биологические процессы. Норберт Винер, Грегори Бейтсон, Маргарет Мид, Клод Шеннон, Роман Якобсон и многие другие выдающиеся учёные сформировали на этих встречах язык, который сделал понятия «информация», «коммуникация», «обратная связь» приемлемыми и даже необходимыми для разных наук: от теории языка до биологии. Эти понятия используются не только в науках, но и в правовых системах разных стран.
Понятие «информация» выглядит удобным для регулирования, но в нём есть и сложности, которые стали более заметны с развитием наук о данных: своего рода преемниках «информации». Правда, это понятие предполагает ещё и объективное содержание. Это в корне неверно, ведь данные никогда не бывают «сырыми» [10], то есть не возникают без участия специальных исследователей, сборщиков или заменяющих их процедур. Любые данные, от демографической статистики до частоты предлогов в тексте, создаются в ходе процедур сбора и подсчёта. А чтобы этот сбор и подсчёт стали возможны, нужно, чтобы организация или человек придумали систему классификаций.
Такой длинный экскурс в прошлое науки нужен, чтобы показать, что за привычными вроде бы цифровыми сервисами стоит короткая, но плотная история. И она вышла на новый виток. Он предполагает и новые последствия в регулировании, и новые практики отношений между пользователями, регуляторами и создателями платформ. Но для того, чтобы понять его, нам нужно обратиться от истории интернета к пониманию того, что делается на основе информации.
ИИ = интернет + информация
Итак, информация и данные создаются на основе деятельности самых разных людей и организаций: от статистических бюро, публично отчитывающихся о своей деятельности, до фотографий соседского кота, которые каждое утро появляются в запрещённом сервисе Инстаграм [11]. Фото, тексты и сами действия пользователей (например, количество нажатий на кнопку, пролистывание экрана) фиксируются и используются для автоматизации. Автоматизация предполагает привычные результаты, например, подбор полезных ссылок в поисковике, на который мы соглашаемся, принимая условия пользовательских соглашений. Есть и менее понятные пользователю процессы: на наших данных обучаются машины, которые с помощью нейросетей способны не просто повторять сделанное людьми, но и создавать что-то новое. Эта новизна обеспечивается тем, что люди моделируют разные процессы: социальные, биологические и механические. Машины могут проверять эти модели на основе тысяч документированных действий (в базах, построенных на архивах, отдельных наборах данных или интернет-сервисах). Проверкой занимаются и сами пользователи. Всякий раз, работая с сервисом вроде ChatGPT, Алисой, DeepSeek или Гигачатом, мы задаём им некоторые условия, на которых сервисы продолжают обучаться. Работа ИИ поддерживается включённостью сотен тысяч людей в глобальные эксперименты: вне зависимости от того, осознаём ли мы себя участниками этих экспериментов.
С 2022 г. и появления ChatGPT в широком доступе всё чаще используется словосочетание «искусственный интеллект», обозначающее то всю совокупность описанных сервисов, то их отдельные функции. Оно отчасти наследует соответствующим научным метафорам, обсуждавшимся ещё в 1950-е гг. на конференциях Мэйси, отчасти – образам разумных машин из фантастических произведений, а отчасти формируется на наших глазах, отодвигая предыдущие технологии и ускоряя стабилизацию их значений. «Новые медиа», как когда-то называли социальные сети, перестают быть новыми под давлением «сверхновых» медиа, в которых информация уже не считывается из ленты, а формируется в чате для каждого отдельного человека. Новизна ИИ для организаций колоссальна, ведь алгоритмы используются для самых разных задач: вынесения приговоров, постановки диагнозов, написания писем и лирических песен.
В отличие от интернета, использование ИИ не регулируется новаторскими механизмами типа мультистейкхолдеризма. Общие пространства и красивые обещания эпохи интернета 1990-х гг. неприменимы к технологиям 2020-х годов. Попытки увидеть в ИИ или криптовалютах что-то подобное анархистским веяниям «раннего веба» продолжаются, но у них всё меньше оснований. Новые разработки быстро превращаются в стартапы, а затем становятся частью корпоративных процессов.
Конечно, это не отменяет существования энтузиастов, художнических начинаний и манифестов свободного распространения информации. Но не стоит забывать, что помимо научной истории понятий, глобальности интернета способствовал и воздух времени: 1990-е гг. были эпохой, когда прежние границы теряли значение, возникали новые, многие из них были долгожданными, другие – ненавистными, а общее «киберпространство» казалось неизвестной землёй эпохи «конца истории».
История не закончилась, и мы живём в ситуации её продолжения, нетвёрдо понимая, находимся ли мы в середине, конце или даже самом начале.
Последнее предположение популярно у тех, кто считает наши дни зарёй нового типа существования: человеко-машинного, в котором прежние границы понятия «человек» противопоставляются не обществу, а технологиям. Но, противопоставляя, они создают и нечто общее – киборга, человека-машину, не пугающего, а становящегося обыденным, подобно тому, как когда-то (не без труда) люди свыклись с очками и всеобщей грамотностью.
Появление ИИ как предмета беспокойства, однако, показывает, что с образом себя как киборгов мы пока не свыклись. Более того, эта новая метафора может и вовсе не стать основной или самой успешной. Возможно, подобно тому, как «информационное шоссе» сейчас известно только узким специалистам, словосочетание «искусственный интеллект» может уйти в прошлое.
В любом случае регулирование новых, интеллектуальных технологий повлияет и на судьбу «старых», информационных. Не стоит забывать, что и те, и другие остаются экспериментальными. Это серьёзная проблема для регуляторов. В России и других странах принято использовать шкалу УГТ (уровня готовности технологий), предполагающую этап выхода технологии «в серию», то есть превращение её из лабораторной и предназначенной для доработки в то, что уже не требует внимания инженеров и учёных и может просто поддерживаться системными администраторами и работниками ЖЭКа. Так вот, уже по поводу информационных технологий есть большие сомнения. Мы пользуемся продуктами компании Google десятилетиями, хотя многие из них находятся в бета-версии, то есть считаются формально неготовыми. Социальные медиа постоянно помещают пользователей в пространство совместного эксперимента: когда «умная лента» подстраивается под пользователя [12]. Даже платформы вроде «Госуслуг» продолжают меняться, хотя, казалось бы, они нужны, чтобы пользователи всякий раз заходили в одну и ту же инфраструктуру, наподобие того, как мы годами ходим в городскую поликлинику.
Поликлиника, впрочем, тоже изменилась, и продолжит это делать. Процесс становления цифровых и интеллектуальных технологий как инфраструктур и общественных услуг далёк от завершения. Ведь самые разные данные – от школьных оценок и медицинских карточек – становятся основой для текущей волны автоматизации.
Это значит, что вовсе не мифический «общий искусственный интеллект» станет управлять человечеством, а десятки процессов, связанных сейчас через системы бюрократии ХХ века, окажутся соединены новыми процессами: на основе данных.
Более того, перестроят не только работу бюрократических организаций и магазинов шаговой доступности, но и инфраструктур, составляющих современный интернет.
Формирование национальных границ и технические изменения одновременно и примерно с равной силой влияют на то, каким становится интернет. Попробуем теперь подвести итог и рассмотреть несколько процессов возможной трансформации границ более подробно.
Четыре всадника регулирования
Исследователи технологий могут описать и реконструировать прошлое, и вышеприведённый анализ показывает, что мы находимся не в конце истории технологического регулирования, а в середине. Предсказание будущего не входит в исследовательские задачи, так как фактическое состояние дел зависит от последовательности, авторства и комбинации изменений. На примере России: если бы до 2017 г. в стране не было такого числа независимых провайдеров, централизация происходила бы намного быстрее. Верно и обратное: сильная городская идентичность могла замедлить процессы, вплоть до того, что блокировки сегодня оказались бы невозможными. В исследованиях интернета в городах России, которые мы проводили с коллегами из Клуба любителей интернета и общества [13], мы видели, как местные провайдеры смогли объединиться и даже выиграть дело против Ростелекома, хотя тяжба и заняла десять лет. Но введение запретительных мер, которые сегодня распространены в России, было невозможно без единого реестра точек выхода трафика за границы страны. Его создание заняло несколько лет, и признаётся одной из самых неудачных для бизнеса и индустрии мер, как и «пакет Яровой»: набор законов, существенно ограничивших информационную индустрию и работу провайдеров. С другой стороны, международные события: от отключения интернета в Иране, которые начались ещё в конце 2000-х гг., до создания спутникового интернета, тоже происходят не по сценарию.
Тем не менее есть четыре направления в регулировании, которые повлияют на интернет и другие информационные технологии.
Первое. Кабели и спутники. Карта интернета – это карта подводных кабелей, которые проходят под Атлантическим и, в меньшей степени, Тихим океаном. Их сохранность, а также устойчивые соединения с наземными инфраструктурами являются предметом международных соглашений и договорённостей. Параллельно коммерческие компании и отдельные государства создают свои инфраструктуры, тем более что подводные условия порой оказывались не самыми надёжными. Николь Старосельски рассказывает в своей книге [14], сколь разнообразны физические и политические сложности у этих кабелей. Бывало даже, что интернет переставал работать в нескольких странах после атаки хищных рыб на подводные трубы [15]. Для национальных служб, чья работа основана на стабильности сетей, это может привести к катастрофическим последствиям. Они всё серьёзнее, особенно со времён пандемии, когда больше стран стали использовать удалённые сервисы в медицине и образовании.
Параллельно коммерческими компаниями (вроде самого известного «Старлинка») или государствами создаются и спутниковые системы. Изменения телекоммуникационных компаний заметны, хотя пока не радикальны и не будут таковыми, даже если мировой интернет-трафик обзаведётся более жёсткими границами. Контроль его потоков остаётся в руках связистов: от бывших владельцев АТС и телефонистов до мобильных операторов. Интересно, что при появлении интернета в этот бизнес иногда входили новые игроки, но компании вроде «Вымпелкома» или МТС во многом наследуют организациям связи ХХ века. Отсутствие изменений в организационной культуре обещает плавные перемены, а не радикальную смену принципов существования информационных сервисов.
Второе. Протоколы и правила. Куда более радикальные трансформации могут произойти при отказе от протокола TCP/IP, который сейчас объединяет все сети. Соглашение по поводу этого единого протокола было когда-то колоссальной дипломатической победой США. Как пишет в своей книге «Изобретая интернет» Джанет Эббат [16], страны Европы неохотно согласились с американским протоколом. Многие организации продолжают работать на своих протоколах: например, банки, транспортные и ведомственные службы.
Отказ от общего протокола сейчас представляется малореалистичным, но может произойти, если в нём будут заинтересованы крупные рыночные игроки. Если он совпадёт с новыми протоколами обмена криптовалют и расцветом частных сетей, мы можем обнаружить себя в совсем ином пространстве, как после распада империи, когда все княжества вводят локальные валюты. Разработки протоколов продолжатся на основе существующих сетей, а значит, можно ожидать появления сетей от авиакомпаний и железнодорожников, а также крупных торговых корпораций, которые давно экспериментируют с дронами-доставщиками, работающими на внутренних сетях. Также новые возможности обретут банки, тем более что за передачу информации из одной сети в другую будут взимать плату вроде средневековых налогов при пересечении границ владений барона.
Такой «технофеодализм» обещает и новые альянсы: уже сейчас компания «Амазон» помогает компании «Антропик» с мощностями для ИИ-инструментов, она же прокладывает свои кабели. Совмещение первого и второго сценариев может привести к большим политическим переменам, если контроль над физической инфраструктурой и правилами цифровых платформ окажется в одних руках, а корпорации будут принимать на себя всё больше ответственности за социальные последствия своих инноваций.
Третье. Доменные зоны и веб. Отключение доменных зон – одна из вещей, которая тревожит все страны и ради которой во многом сохраняется международное регулирование. Российские регуляторы десятилетиями говорят о возможных рисках, если в компанию ICANN, которая заведует всеми адресами зон от .com или .it дот .дети или .aero, придёт американский военный и заставит отключить какую-то страну. Этого не происходит, и, скорее всего, опасность отключения доменных зон с годами станет меньше.
Ведь если прежде доменные зоны могли совпадать с национальными границами, сейчас это не так. Возможно, принцип доменных зон вовсе уйдёт в прошлое. Но этот уход не будет безболезненным, ведь с ним уйдёт и интернет с веб-страницами. К этому подталкивает рост числа и приложений, и браузеров, основанных на ИИ-технологиях, которые не показывают пользователям отдельных веб-страниц, а создают ответ на запрос на основе того, что уже загружено в интернет.
Более того, рост новых интерфейсов, а также трёхмерной печати предполагает, что мир экранных культур (очков, часов, жестового управления, роботов) скоро станет объектом культурного наследия. Прогнозировать скорость таких перемен – дело зряшное, и мы можем лишь рекомендовать делать резервные копии нужных вам документов и фотографий. Можно даже распечатывать их: бумагу точно ничто не заменит. Бизнес, скорее всего, сможет перестроиться на новые рельсы, а больше возможностей получат те, кто опоздал к цифровизации и не стал менять свои процессы под влиянием цифровых технологий, но стабильно поддерживал базы данных и сохранил инфраструктуры офлайновой поры: университеты, научные организации, социальные службы.
Четвёртое. «Белые списки» и хрупкость информации. Понятие «информации», так активно включившееся во все науки и практики к концу ХХ века, может потерять универсальность. Сегодня многие меры, особенно в России, направлены на то, чтобы снова разделить разные виды знания, практик и сообщений, даже юридически закрепляя их содержание в «белых списках» необходимых ресурсов. Это происходит не только в России, и не только через запреты. В Южной Корее, наоборот, вводится бесплатный контент важных для пользователей ресурсов, а в 2010-е гг. компания Meta [17] раздавала в Африке интернет, правда, только с небольшим количеством приложений: своих и нескольких дополнительных. Для многих пользователей в России в таких изменениях нет ничего удивительного. В городах вроде Томска и Нижнего Новгорода существовали ограниченные городские сети, а внешний трафик являлся платным, поминутным и довольно дорогим. Многие люди создавали медиа и библиотеки, перевозя что-то интересное из «внешки», и потом из таких начинаний вырастал местный бизнес или художественные проекты.
Правда, всё это работало в мире, где нет запретов на использование внешних ресурсов. Найдутся ли способы искать что-то в научных библиотеках или музыкальных лавках, а также спокойно писать письма родственникам в Казахстане – неизвестно. Возможно, в России создадут интернет-спецхран, куда станут пускать по загранпаспорту или при покупке визы. В любом случае запретительные меры такого типа точно не помогают развитию технологических инициатив. Да и развитие машинного обучения при запрете на использование международных сервисов – задача не из простых. Пока российские пользователи вынуждены прибегать к обходным манёврам, чтобы пользоваться платными версиями нейросетей, их коллеги и ровесники в других странах учатся работать с разными ИИ-моделями. Но и политики «консервации» цифровых практик и успешных проектов (от «Госуслуг» до сервисов «Яндекса» и «ВК») не проводится. Сервисы продолжают меняться, и людям нужно переучиваться.
Быть пользователем в России сегодня непросто: мы находимся в ситуации постоянных экспериментов.
Запретительные меры, которые вводятся сейчас, могут быть губительными не только для внутренней политики и рынков. Ведь изменения в регулировании неизбежны, и всё более острыми становятся региональные задачи.
Не у всех государств есть ресурсы на разработку своих спутников и протоколов. Поэтому об информационной безопасности порой говорят на уровне не отдельных государств, а объединений и регионов. Следовательно, пространство интернет-инфраструктур – это и пространство влияния: сервисов, ИИ-моделей, сетевых технологий. Оно сейчас в первую очередь исходит от США и Китая, обладающих и инфраструктурой, и сервисами, и кадрами, понимающими ситуацию комплексно, а не на уровне управления отдельными деталями информационных станков. В России одни из самых сильных ΙΤ-специалистов имелись в 1990-е и 2000-е годы. Но их воспроизводство является не менее сложной работой, чем импортозамещение станков и самолётов. Правда, сильные специалисты сегодня не могут появиться из повторения успешного опыта выпускников советских школ. Наоборот, замыкание и консервация образовательных практик, как и необузданные эксперименты, приведут только к истощению и желанию людей быть заменёнными машинами.
За границей
Появление у информационных и интеллектуальных технологий новых границ – часть истории, в которой мы сейчас живём. Более того, полноценное внедрение технологий, их превращение в инфраструктуры и приспособление людей и машин друг к другу не может происходить только в условиях универсальных глобальных правил. Новые правила возникают с учётом особенностей разных стран, регионов, городов и сообществ.
Всё более новые технологии вроде ИИ отчасти наследуют своей собственной истории: автоматизации, моделированию, датафикации. Но во многом они построены на цифровых и информационных инфраструктурах, и, в частности, интернете.
Интернет – это технология и социальное явление, которое меняется на протяжении всего своего существования. Его составляющие: провода, доменные зоны, протоколы, веб-страницы, приложения, пользовательские данные и информация – меняются вместе с изменениями интерфейсов и появлением новых возможностей.
Часть интернета перестаёт существовать из-за технологий, которые называются «искусственным интеллектом». На основе данных создаются приложения и чат-боты, которые без всякого веб-интерфейса выдают необходимую информацию, записывают к врачу или управляют личным кошельком. Едва ли веб-ресурсы, на которых учились эти алгоритмы, сохранятся, ведь для бизнеса они вовсе не нужны.
С другой стороны, государства вводят всё больше мер, которые препятствуют перемещению информации так, будто она является нематериальной сущностью, лишённой происхождения, точнее, происходящей из «киберпространства». Интернет становится инфраструктурой-руиной, на которой формируются следующие, как на старом пне нарастают грибы, мхи и новые растения. Это происходит медленно, но неуклонно со времён пандемии [18].
Изменение интернета не значит, что его больше не существует. Интернет хоронят с 1996 г., когда первые пользователи обнаружили, что помимо них туда приходят и совершенно неизвестные другие. Но мы определённо прощаемся с прежним интернетом, который обеспечивал глобальную связность. Интернеты [19] обеспечивают связность внутри разных стран и сообществ, и эта связность, а точнее, связности тоже важны. Кроме прочего, они позволяют действовать тем, кто может придумывать новые инфраструктуры и протоколы в метафорическом или прямом смысле, а значит, объединяться с помощью технологий связи и создавать новые границы.
Пользователям не стоит пассивно наблюдать за происходящим. Организации и люди могут по-прежнему создавать архивы, обучать на них собственные нейросети (технологии вполне доступны и упрощаются каждый год), а всё, что хочется сохранить, стоит не только оцифровывать, но систематизировать и делать видимым и нужным. Технологических преобразований ближайшего будущего слишком много, чтобы их предсказывать, но к ним можно подготовиться. Для этого нужно помнить, что изменения не происходят без причины и авторства. Их производят люди и организации: государственные органы и независимые исследователи, университетские профессора и стартапы.
Никогда не будет искусственного интеллекта, который придёт и поработит нас.
Более того, не будет очередной технической революции, после которой включится режим необратимости, который перечеркнёт всё, что мы знали раньше. Всё, что происходит с технологиями, сделано людьми.
Катастрофы происходят, когда люди сами отказываются от выявления причин и следствий, боятся изменений и принятия самого странного будущего, в котором оказались. Жить внутри истории, в том числе истории технологий, непросто, но за людей никто не сможет этого делать.
Текст написан на основе лекции, прочитанной в ЕУСПб в рамках публичной программы магистратуры по евразийской связности и цифровому регионоведению: https://eusp.org/.
Автор: Полина Колозариди, кандидат социологических наук, доцент, директор Международного центра цифровых гуманитарных исследований Университета ИТМО, старший научный сотрудник Центра исследования науки и технологий (Центр STS) Европейского университета в Санкт-Петербурге (ЕУСПб)
Сноски
[1] Компания Meta признана экстремистской организацией и запрещена на территории РФ.
[2] Hale C. Wired Style: Principles of English Usage in the Digital Age. San Francisco, CA: Hardwired, 1999. P. 100.
[3] Барлоу Д.П. Декларация независимости киберпространства и другие тексты / Пер. с англ. А. Грызуновой. М.: Directio libera, 2025. 98 с.
[4] Markham A.N. Life Online: Researching Real Experience in Virtual Space. Vol. 6. Lanham, MD: AltaMira Press, 1998. 246 p.
[5] Kolozaridi P., Muravyov D. Contextualizing Sovereignty: A Critical Review of Competing Explanations of the Internet Governance in the (So-Called) Russian Case // First Monday. 2021. Vol. 26. No. 5. Article 2.
[6] «Ур-» в значении «прото-». Имеется в виду, что интернет становится основой для других инфраструктур и платформ. Подробнее о понятии ур-инфраструктуры (ur-infrastructure) см. в статье Кристиана Сэндвига: Sandvig C. The Internet As Infrastructure. In: W.H. Dutton (Ed.), The Oxford Handbook of Internet Studies. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 86–108.
[7] Колозариди П.В., Шубенкова А.Ю. Интернет как предмет социальной политики в официальном дискурсе России: благо или угроза? // Журнал исследований социальной политики. 2016. Т. 14. No. 1. С. 39–54.
[8] Lessig L. Code and Other Laws of Cyberspace. N.Y.: Basic Books, 1999. P. 132.
[9] Wiener N. The Human Use of Human Beings: Cybernetics and Society. Cambridge, MA: The Riverside Press, 1950. 211 p. В русском переводе см.: Винер Н. Кибернетика и общество / Пер. с англ. В. Желнинова. М.: АСТ, 2019. 288 c.
[10] Gitelman L. (Ed.) Raw Data Is an Oxymoron. Cambridge, MA: MIT Press, 2013. 182 p.
[11] Компания Meta признана экстремистской организацией и запрещена на территории РФ.
[12] Marres N., Stark D. Put to the Test: For a New Sociology of Testing // The British Journal of Sociology. 2020. Vol. 71. No. 3. P. 423–443.
[13] Довбыш О., Колозариди П., Юлдашев Л., Щетвина А., Кейдия А., Муравьёв Д. Интернет и города России. М.: НИУ ВШЭ, 2024. 199 с.
[14] Starosielski N. Surfacing: A Digital Mapping of Submarine Systems // SubOptic. 2013. URL: https://www.academia.edu/ (дата обращения: 19.04.2026).
[15] Worzyk T. Submarine Power Cables: Design, Installation, Repair, Environmental Aspects. Berlin: Springer-Verlag, 2009. 296 с.
[16] Abbate J. Inventing the Internet. Cambridge, MA: MIT Press, 2000. 268 p.
[17] Компания Meta признана экстремистской организацией и запрещена на территории РФ.
[18] Колозариди П.В. Руина и инфраструктура: как изменяется интернет во время пандемии // Неприкосновенный запас. 2021. Т. 140. No. 6. С. 8–25.
[19] В такой форме множественного числа это слово иногда используется в научной литературе, см., например, журнал Internet Histories 1(1).
Источник: globalaffairs.ru
Оценили 8 человек
16 кармы