60 лет назад, 5 марта 1966 года ушла Анна Андреевна Ахматова, русская и советская поэтесса, член Союза писателей СССР. Была номинирована на Нобелевскую премию по литературе. По праву владеет истинно народным титулом «Императрица поэтов».
Ахматова и… Толстой
Превозносила только Пушкина. Пушкин — живее всех живых. Другие — под сомнением… Прочим гениям — доставалось от неё, и неслабо. Вплоть до Толстого. Она ведь «обломок царизма», — заставшая даже Бирона с Распутиным: — как смеялись, прикалываясь, приятели-акмеисты. (А.А. не обижалась.) По природе въедливая, с блестящей литературной памятью и умением дотошно вчитываться в самые скрытые, сакральные глубины текста. Искренне не понимала, как, например, её тёзка Анна Каренина могла быть абсолютно равнодушна к дочери от Вронского? «Сие несвойственно женщинам, — говорила Ахматова: — чтобы любимое дитя от любимого человека было столь безразлично матери». — Находя в том реальный «киноляп» от Льва Николаевича.
Почитательница, знаток архитектуры (каждый год специально ездила посмотреть, повосхищаться церковью Вознесения в Коломенском), Толстого считала снобом в этом деле. Дескать, писателю важна была не красота зданий, фиоритур их фасадов, изящество каменных линий, а — лишь утилитарный повод: «старое-новое». Чисто чтобы элементарно подселить туда героев произведения, и всё.
В принципе сознавая всю огромность-необъятность-глобальность и Толстого, и Достоевского, Ахматова в своём фирменном стиле нарекла их обоих — «ересиархами». Не принимая ни реформаторства графа, ни обскурантизма помешанного на бесконечных частностях бывшего арестанта. Притом что Достоевский ею пролистан практически от корки до корки. Кстати, хвалила Фёдора Михалыча за убедительнейшую карикатуру на Тургенева в «Бесах». Ехидно потешаясь над подкаблучником, певцом дворянского тоталитаризма. Одномоментно ругая уже второго графа, «красного» [Вяч. Недошивин, — которого я прошерстил изрядно, — называл его «Красное сиятельство»]: — Алексея Николаевича. За пасквиль на всех поэтов разом в образе Бессонова в «Хождении по мукам»: «…сводит с нами счёты», — зло шипела Ахматова на советского приспособленца и баловня судьбы.
[Ремарка на полях. По поводу «Хождения» подметила прелюбопытнейшую деталь. Толстой пишет о Петербурге. А сам, и люди, и характеры, и мизансцены — московские! Это откровенно выпирает из повествования, режет глаз. Вот что значит беспрекословно чистая ахматовская оптика! — вновь восхищённо восклицаю я.]
Ахматова и… Чехов
Порою прямо-таки громила его за неточности. Отыскивая психологические ли, сюжетные несовпадения. Основная же претензия — в видении, точнее даже, в недостаточном видении Чеховым собственно времени. И поскольку мужчина он был крайне больной, — размышляла Ахматова: — то лицезрел всё происходящее вокруг именно в ракурсе своей скорой скорбной гибели. (Которую по-булгаковски предчувствовал.) Как бы эксплицируя гибель сию на все социальные явления и отношения.
Ни взрывного роста экономики увертюры столетия, ни политических треволнений — он будто бы не замечал. Оставаясь словно под вишнёвой тенью тихой, чуть шевелящейся под палящим солнцем старомодной провинции. Не ощущая ни нарождающейся революции, ни платоновским поездом мчащихся перемен.
Тут есть интересный, почти незримый нюанс…
Ахматова наверняка считала Чехова настоящим… поэтом. [Чехов в определённом ракурсе плыл в ибсоновском фарватере. И «Дядя Ваня» — явно опоэтизированный вариант ибсоновского «Лешего».] А значит — в какой-то мере её соперником. Посему — не терпя цеховой конкуренции в любой ипостаси, она просто чуралась чеховского величия. Потому что королевой в поэзии мнила, — причём отстранённо, с точки зрения нездешнего стороннего наблюдателя: — саму Ахматову как персонаж, как мировое событие. А уж после оксфордской мантии тем более! Оценивая себя вполне адекватно, и небезосновательно. В быту с юмором называя саму себя «королевой-бродягой»: вечно неустроенна, на нулях, вечно на чьей-то чужой кровати, у кого-то в гостях, «на краешке чего-то».
[Ремарка на полях. Однажды к ней в столицу приехала Цветаева (1941). С вокзала позвонила выяснить, как добраться. Ахматова принялась объяснять. Цветаева слушала-слушала, потом спрашивает: «Есть ли рядом кто из “непоэтов”? Я ничего не поняла». — Таким «непоэтом» оказался сценарист-публицист В. Ардов, у коего гостевала Анна Андреевна. (И чьими воспоминаниями я частично руководствовался.) Вслед чему Ардов отметил в дневнике, мол, как же он оплошал, что оставил милых дам разговаривать одних! История этого не простит. И то верно…]
Хотя насчёт «поэта»-Чехова — не голословное измышление. Так его называл человек, приведший последнего в Художественный театр, открывший в нём незаурядного драматурга: — Вл. И. Немирович-Данченко. Ахматова же, — в свою очередь, — тривиально полемизировала с Чеховым как с ровней себе. Архонтом ли, императрицей (в чём бы то ни было: в лирике, прозе) должен быть кто-то один, — по её воззрению.
В прозе — ясно кто, хоть и костеримый местами нещадно. В поэзии — была она. Единолично. И в критическом суждении лирических произведений никогда не лукавила, бросая оппоненту прямо в лицо: «Не нравится!». Вне оценочных регламентов — возвышался исключительно лишь пушкинский гений. Другие — под сомнением.
Оценили 10 человек
15 кармы