Вектор Данте

15 431

На первый взгляд кажется, что в «Божественной комедии» нарушен вектор... как лучше сказать? – движения души к свету, наверное. Во всяком случае он не совпадает с восхождением самого героя. Поясню. 

В Чистилище дýши поднимаются к вершине, постепенно стирая с себя прежние прегрешения. В Раю, продвигаясь вверх, они продолжают прямой путь к Розе мира. Данте следует этим путём – и доходит до встречи с чистотой любви, со своей изначальной, неограниченной природой. С этим понятно, в этом и идея, и цель. Но вот в Аду всё иначе: по мере продвижения вперёд Данте встречает души – наоборот, подпавшие под всё более тяжкие грехи, вплоть до предательства – до вотчины люцифера. То есть, вместо движения к свету, Вергилий ведёт ученика вниз, к мраку и мерзости запустения. В то же время Данте настаивает на прямом – кратчайшем – пути из мрака в свет: поэма его выстроена нарочито безупречно. Инженерия «Комедии» с почти беспримерной тщательностью уважает и математику, и топологию, и хронологию, и геометрию; придраться тут не к чему абсолютно. Почему же тогда вектор движения из глубин греха к бескрайности любви как бы ломается в Аду, следуя от «мелких» грехов к крупным? Не правильнее ли было бы сразу перенестись к центру земли – чтобы оттуда уже начать восхождение к поверхности – от мерзости к лёгким шалостям? Там, на поверхности, логично расположилось бы подножие Чистилища, и весь подъём, таким образом, выглядел бы как прямой луч. Думается, на наш привычно «замораленный» взгляд такое построение принималось бы вообще «без задоринки». 

Но у Данте не так. Поэты идут от просто несдержанных сластолюбцев – сладострастников и чревоугодников – к убийцам и предателям. То есть от тех, кто баловался грехом, как обещавшей наслаждение игрушкой, – к людям, превратившим грех в ремесло и потому ставшим ему рабами (попутная мысль: а не всегда ли мы превращаемся в рабов своего ремесла? по крайней мере, Данте, как видится, не далёк от такой трактовки). И – важный момент! – путешествие начинается ещё до Ада: поэты встречают стаю душ и ангелов, напрочь отвергших стремление и к добру и ко злу. 

34 И вождь в ответ: «То горестный удел
Тех жалких душ, что прожили, не зная
Ни славы, ни позора смертных дел. 

37 И с ними ангелов дурная стая, 
Что, не восстав, была и не верна 
Всевышнему, средину соблюдая. 

40 Их свергло небо, не терпя пятна;
И пропасть Ада их не принимает,
Иначе возгордилась бы вина». 

43 И я: «Учитель, что их так терзает 
И понуждает к жалобам таким?» 
А он: «Ответ недолгий подобает. 

46 И смертный час для них недостижим,
И эта жизнь настолько нестерпима,
Что всё другое было б легче им. 

49 Их память на земле невоскресима; 
От них и суд, и милость отошли. 
Они не стоят слов: взгляни – и мимо!»

К слову сказать, это единственные души, к которым Вергилий питает презрение до степени отвращения: он вообще их никак не называет. Чего стоит один только аргумент: «Иначе возгордилась бы вина»! – Другими словами, попади эта серость в ад, «деятельным» грешникам уже было бы чем гордиться: дескать, «мы-то хоть к чему-то шли; дурному ли, грязному – не важно, – но шли! мы люди, в отличие от этой перхоти...». Никому до самых глубин преисподней Вергилий больше не выкажет презрения, ни единому человеку. А «перхоть» начисто лишила себя каких бы то ни было духовных устремлений, всё внимание приковав к земле. Логично, что они и оставлены на поверхности навек – им и в ад-то не сойти, какие уж там высоты!

«Не восстав, была и неверна Всевышнему» – вот где находится абсолютный ноль, вот откуда начинается восхождение. И это совершенно библейское понимание: вспомним, как возроптавший и требующий личных объяснений Иов оказывается в глазах Бога праведнее своих «смиренных» друзей.

Тут уже открывается совсем другая оптика. Отказ от всех желаний становится предательством человеческой – божественной – природы и объяснимо располагается ниже ада. Аваддон, Тартар... бесконечное движение прочь от света. В «Комедии» это отправная точка.

Недалеко от этих безвольных отстоят те, кто пристрастился низменной усладе: всё-таки удовлетворение сиюминутных похотей – будь то чревоугодие, прелюбодеяние или жадность – имеет немного общего с устремлениями души к вершинам духа. Чуть выше располагаются те, кто услаждал ум – гневом, унынием, либо псевдо-логическими учениями. Но всё это суть пестование грехов в себе, без непосредственного влияния на других. И только в седьмом круге появляются насильники и убийцы. С этого момента страсть ко греху выходит за пределы грешника и прямо вредит другому. И вот здесь... вот здесь нам не уйти от опасной мысли; постараюсь пройти по тонкому льду: это, пусть и губительное, но уже взаимодействие с ближним. Данте показывает, что человек не может навредить душе другого человека. Вся пагуба ложится на самого насильника: он сам остаётся в том круге, где поставил себя выше жертвы – её же душа при этом совсем не обязана страдать. Непривычно и по нынешним критериям спорно, но даже такое «внимание» к другому ставится выше полной увлечённости собой. Вся поэма Данте о том, как не отбрасывать желание идти к любви; замкнуть же любовь на иллюзорные удовольствия значит обречь себя на те же муки, что и остановившиеся тут и там души. Любая подмена любви отблеском услады оставит навечно с изнанкой этого отблеска. Но вообще отказаться от встречи с другим, независимо от исхода, – значит и не пробовать жить, значит предать жизнь в зародыше.

Толща истории эту оптику вполне подтверждает: в самом деле, сегодня Александр Македонский из седьмого круга или Одиссей из восьмого вызывают больше уважения, чем обжора Чакко – из третьего. По прошествии времени мы и впрямь с большей готовностью прощаем тирана, нежели какого-нибудь предателя, альфонса или ростовщика. Мы помним, как Иисус призывал Иуду к открытому и решительному предательству вместо подлости: «Друг, что пришёл делать, делай скорее». Лучше встретить тигра на равнине, чем змею в траве.

Всё это не значит, что Данте призывает к оголтелости или любит насильника больше, чем пропойцу. Любовь, как он демонстрирует, безгранична и в принципе не подлежит градациям. Ни в каком случае не значит это, что предательство (девятый круг Ада) в его глазах симпатичнее эгоизма. Не значит это, разумеется, и того, что автор статьи будто проводит подобную крамолу вместо флорентийского классика – и это будет с очевидностью показано ниже, – но...

Но вот предатели как раз выступают в аду средоточием зла. Предатели доверившихся, самые страшные преступники. Но где они коротают вечность? – В лапах люцифера, того самого, кто сам предал их незаслуженное доверие. Не тому доверились. Не к тому голосу прислушались. Почему же они ставятся на – пусть кровавую и страшную – но всё же вершину? Думается, как раз потому, что прислушались. Здесь к решимости и ослеплённости блеском греха прибавляется ещё и слово, потому как именно словами было куплено доверие жертвы. «От слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься». Если они сумели когда-то заслужить доверие, то в словах их была правда, была любовь. Тем страшнее оказывается решение развернуть доверие в собственную корысть и – ! – в заведомо осознанную гибель для того, кто ответил любовью. Осознанную – это неоспоримо, и это главное. Это ровно то же, что когда-то сделал их теперешний мучитель, «блистающий сын зари». Это ослепление внезапным осознанием выгоды в самом сердце человека. В самом центре земли. Другими словами, предатели так же, как и прочие обитатели ада, направляют свой грех на самих себя: обманчивый блеск корысти оборачивается истязаниями, близкий миг успеха становится вечной мукой. Судьба денницы, повторенная в жутком фарсе. Только если все предыдущие грехи ещё можно списать на нечаянную страсть и замутнённость глаза, то предательство всегда осуществляется осознанно. Где звучит слово, там включается разум. Имеющий уши да слышит. Уж в чём-чём, а в осознанности предатель точно превосходит любого «низлежащего» грешника.

Есть ещё одна, наверное самая важная, мысль, убеждающая в безупречной точности «Комедии». Сам Данте говорил, что поэму можно прочитать на четырёх уровнях и главный из них – путешествие внутрь, исчерпывающий путь из собственного мрака к божественному свету – там же. И правда, стоит честно заглянуть вглубь себя, как там открывается беспросветная бездна. Если не испугаться на первых шагах и продолжить знакомство, становится видно, что нет такого греха, на который я оказался бы не способен. При должном уровне страха и/или самолюбования я вполне могу стать и вором, и убийцей. Порой лишь ханжество не позволяет этого признать. Смотришь внимательно – и понимаешь, что нет и не было в истории грешника, которого я не сумел бы превзойти в мерзости... Предать любящего? Вот тут мы с возмущением отвергнем: нет, ни за что! Но тому и служит люцифер, чтобы захватить разум человека той же хваткой, какой он держит Брута, Кассия и Иуду. И он держит! Вковывает разум в лёд так, что не вырвать. Где? Вот в том-то и дело, что если только соблазниться и впустить, то селится он как раз в самой глубине, в самом центре человека.

И вот этот путь осознания – от мелких шалостей до неисчерпаемой мерзости, на которую ты можешь оказаться способен, – это по-настоящему тяжёлое восхождение. Тяжело встретить в себе способного на ложь. Ещё тяжелее – на убийство. Тяжелее всего – на осознанное предательство того, кто тебя любит. Но не встретить – значит жить с бомбой внутри, жить, даже не догадываясь о ней. И эта бомба вморозит в землю так, что оторваться от неё и взлететь... ну не знаю, Данте говорит, что точно не получится. Но осознать, видимо, надо. Надо, чтобы разум знал, где он норовит оставить своего... хм, переносчика.

Однако самое тяжёлое – не остановиться раньше времени. Стоит соблазниться корыстью греха, стоит принять его отблеск за красоту – как мы останемся на том же самом месте. Разум на такие отсветы особенно падок. Что будет при этом испытывать душа – это описание у Данте получилось предельно ярко. По-другому не получится.

Получится иначе. Получится оторваться от разума: лететь к эмпиреям лучше без балласта. Разум наш пропитывается жалостью, оставаясь на страницах Ада, механические мышцы утомляются в Чистилище, а к Раю летит что-то совсем другое. Что-то, что способно туда лететь. Там летать.

...И – не знаю, насколько это покажется важным, – кажется, «Божественная комедия» Данте говорит совсем не о посмертии.

Как Андрей Кураев и кипрский клеветник помогали "Батюшке Лютеру" РПЦ критиковать

                       1. Георгий ВидякинВ 2015 году на Кипр приехал 27-летний Георгий Видякин, который был назначен настояте...

Си Дзиньпин, Давос, цитаты.

-Игра с нулевой суммой и концепция "победитель забирает все" не являются философией жизни китайского народа -Нам снова и снова показывают, что если применять политику "разорения соседа",...

За последние 10 лет "российские" НКО получили из-за рубежа около 12 миллиардов долларов США или более 600 млрд рублей

В 2014 году тогдашний помощник госсекретаря США по делам Европы и Евразии Виктория Нуланд (Нудельман) проболталась о том, что с момента уничтожения СССР на построение украинской "демократии" было истр...

Обсудить
  • Да, предать благодетеля - страшнее, чем убить или украсть. Это не про смерть, это про жизнь.
  • :exclamation: :raised_hand:
  • Действительно, темные помыслы и грехи ужасны в наших душах, что и говорить. Даже страшно их рассматривать так тщательно. Хорошо, что Иисус Христос прощает и полностью закрывает какой-либо наш грех от глаз всех злых сил, когда мы по-настоящему покаемся в нем и избавимся от дальнейшего совершения этого греха. Благодарю, Денис :thumbsup: :clap: :sparkles:
  • Спасибо за интересные рассуждения, Денис! :thumbsup: Всю глубину твоей статьи я не поняла. Согласна с тобой, что предательство того, кто тебя любит, это, пожалуй самый страшный грех. К сожалению, он очень распространён. Разве не предают жён и детей, мужчины уходящие из семей к другой женщине? Разве не предают своих жён и детей алкоголики, любящие водку больше всего на свете? Разве не предают своих детей матери, совершающие аборт, и отцы, посылающие на него своих жён. Любой грех - это предательство Христа.
    • rst
    • 31 января 2020 г. 19:51
    Давно Вас не видно было. Думаю причина в самом слове грех, на арамейском и в греческом оно имело еще одно значение - заражать. И в этом ракурсе "мелкие грешки" приводят к пандемии в отличии от травм лечащихся хирургом.