Голливуд любит героев-одиночек. Фильм «Игра в имитацию» создал мощный миф: эксцентричный гений Алан Тьюринг, его первая механическая «мыслящая» машина и горстка учёных в тиши кабинета спасли Западную цивилизацию. Это красиво, драматично и… чудовищно далеко от истины. Реальная история взлома немецких шифров — это не история одного человека. Это история десяти тысяч человек, в основном женщин, превративших интеллектуальный подвиг в конвейер, а войну — в шахматную партию, где они видели карты противника.
Когда Уинстон Черчилль впервые посетил засекреченный объект в Блетчли-Парке, он был ошеломлён масштабами. Обращаясь к руководителю операции коммандеру Алистеру Деннистону, он произнёс: «Я сказал, чтобы вы не останавливались ни перед чем, чтобы заполучить себе сотрудников, но я даже не подозревал, что вы поняли меня так буквально». Это была не лаборатория, а фабрика. Фабрика по переработке хаоса в порядок, где каждый день в полночь весь прогресс обнулялся, и гонка начиналась заново.
Астрономические числа комбинаций «Энигмы» были лишь одной стороной медали. Второй, решающей, был человеческий мозг — и его изъяны. Британцы построили свою стратегию не на том, чтобы быть умнее шифровальной машины, а на том, чтобы быть проницательнее её оператора. На КАЖДОГО немецкого шифровальщика в Блетчли-Парке заводилось досье. Изучались его привычки, пунктуальность, даже лень. Идеальный оператор был кошмаром для дешифровщика. Но идеальных не существовало.
Немецких шифровальщиков губили рутина и небрежность. Официальная инструкция предписывала использовать три случайные буквы для настройки роторов «Энигмы» и затем их дублировать. Но зачем напрягаться? Одни использовали свои инициалы. Другие — простые последовательности вроде «AAA» или «XYZ». Третьи начинали все сообщения с одного приветствия: не обязательно «Хайль Гитлер», часто «Все в порядке» или «К группе». Британцы скрупулёзно собирали эти «банальности», создавая спасительные «словари» для взлома. Иногда оператор, уставший после ночной смены, случайно оставлял роторы в положении предыдущего дня. Это был подарок судьбы. Иногда он для важного сообщения Гитлеру сбрасывал настройки на «ААА» — и это был уже новогодний подарок.
Самый же потрясающий прорыв случился там, где не было ни «Энигмы», ни её операторов. Речь о машине «Лоренц» — чудовищно сложном аппарате, который использовали для связи между верховным командованием. О его устройстве не было ни малейшего представления. И здесь снова сработал закон Мёрфи («Если что-то может пойти не так, оно обязательно пойдёт не так» (англ. «If anything can go wrong, it will»)). В конце 1941 года немецкий шифровальщик, передавая длинное сообщение, не получил подтверждения. Вместо того чтобы взять новый ключ, он, экономя время, повторил передачу с тем же ключом, слегка сократив текст. Две шифрограммы. Один ключ. Минимальная разница. Для гениев Блетчли-Парка, в частности, для Билла Татта, этого было достаточно, чтобы, не видя самой машины, вывести логику её работы. Это был триумф криптоанализа, сравнимый с расшифровкой языка инопланетян.
Но эта фабрика гениев работала на пределе человеческих возможностей. Давление было чудовищным. Один из ярчайших символов этого — случай с шифровальщиком, который в разгар рабочего дня молча встал, вышел в окно раздетым, нырнул в пруд на территории, проплыл несколько метров и тем же путём вернулся за свой стол. Его отправили в санаторий. И через месяц он вернулся к работе. Это был не срыв. Это был выдох. Так мозг спасал себя от перегрева в бесконечной гонке.
Масштабы операций и их влияние на войну трудно переоценить. К 1942 году в Блетчли-Парке расшифровывали до 40 000 сообщений в месяц. А потом прогресс рухнул. Немцы ввели для подводного флота новую «Энигму» с четырьмя роторами — «Тритон». Чёрная полоса длилась почти год. И этот год, 1942-й, стал самым страшным в Битве за Атлантику. Волчьи стаи подлодок топили корабли союзников практически безнаказанно. Цена технологического отставания измерялась тысячами жизней и тоннами грузов, ушедших на дно.
Но фабрика не сдалась. И когда в конце 1943 года «Тритон» был покорён, возмездие было страшным. В мае 1943-го союзники, используя расшифрованные данные о маршрутах подлодок, потопили 41 немецкую субмарину. Это был разгром. Кригсмарине так и не оправились от этого удара. К тому моменту Блетчли-Парк читал уже 84 000 сообщений в месяц — по два в минуту, круглосуточно.
Истинная же мощь взломанных шифров раскрывалась в тонком искусстве дезинформации. Союзники не просто читали — они думали на шаг вперёд. Зная, что любое их действие, основанное на перехвате, может выдать источник, они придумывали гениальные прикрытия. Узнав о готовящемся налёте Люфтваффе, они посылали в указанный район патрульный самолёт «на удачу». Получив координаты немецкого судна, они «обнаруживали» его с помощью воздушной разведки. Эта игра в кошки-мышки требовала не меньшего усилия, чем сам взлом.
Апогеем стратегического преимущества стала высадка в Нормандии. Союзники знали ВСЕ. Расположение каждого немецкого подразделения на Западном фронте. То, что фельдмаршал Роммель уехал в Германию на день рождения жены. И, главное, они знали, что немцы ждут высадку в Па-де-Кале. Каждая радиограмма, подтверждавшая эту веру, была на вес золота.
Иногда победа рождалась на стыке шифровального гения и театрального искусства. В 1941 году 19-летняя Мейвис Бейти, анализируя итальянские шифрограммы, заметила, что в одной не хватает буквы L. Она предположила, что ленивый оператор, получив приказ отправить тестовое сообщение, просто прошёлся пальцем по нижнему ряду клавиатуры своей «Энигмы», где и находилась злосчастная L. Эта догадка помогла взломать код. Узнав, что мощная итальянская эскадра вышла на перехват британского конвоя, адмирал Каннингем разыграл целый спектакль. Он отправился играть в гольф на глазах у японских шпионов, а ночью тайно вернулся на флагман и вышел в море. Результат — разгром итальянского флота у мыса Матапан с потерей трёх тяжёлых крейсеров. Цена — один британский самолёт.
Кто же в итоге выиграл войну? Тьюринг, создавший теоретическую основу и механического «бомбу» для перебора? Или Бейти, заметившая пропавшую букву? Или тот самый анонимный шифровальщик, который дважды отправил одно сообщение? Или десять тысяч дешифровщиков, лингвистов, математиков и клерков, сутками корпевших над таблицами? Уинстон Черчилль сказал королю Георгу VI, что именно «эти гуси» (his geese) — так он называл работников Блетчли — принесли золотые яйца, спасшие Англию.
Правда в том, что войну выиграла система. Система, которая могла превратить озарение одного в рутинную работу тысяч. Которая умела извлекать пользу из гениальности врага и из его глупости. Блетчли-Парк — это памятник не гению-одиночке, а коллективному разуму, доведённому до уровня самого совершенного оружия Второй мировой. Историки считают, что эта работа сократила войну минимум на два года. Учитывая, что каждый год войны уносил около семи миллионов жизней, цена этого подвига — четырнадцать миллионов спасённых судеб. И подавляющее большинство этих спасителей остались безымянными.
Оценили 9 человек
12 кармы