Конфликт Армении и Азербайджана

Тимирязев о Дарвине и происхождении нравственности.

85 5096

Приведены отрывки из работ К.А. Тимирязева, посвященных Чарльзу Дарвину и его теории. Акцент сделан не на саму теорию эволюции, а на личность гениального ученого. Показано отношение Чарльза Дарвина к России и русским. Подробно рассмотрена гипотеза происхождения нравственности.

Содержание:

1 Личность Дарвина.

2 Портрет Дарвина

3 Дарвин о России и русских

4 Дарвин о происхождении нравственности



К.А. Тимирязев (1843-1920) - известный русский ученый, биолог, считавший популяризацию научного знания обязательной функцией ученого. Сам он писал об этом следующее: «С первых шагов своей умственной деятельности я поставил себе две параллельные задачи: работать для науки и писать для народа, т. е. популярно».

И добавлял: «Наука должна сойти со своего пьедестала и заговорить языком народа, то есть популярно»

К.А. Тимирязев (1843-1920)


Климент Аркадьевич Тимирязев лично встречался с Чарльзом Дарвином и не мало сделал для популяризации его идей о эволюции. Он считал теорию Дарвина крупнейшим достижением науки XIX в. Им был сделал прекрасный перевод известной работы Чарльза Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора».


Чарльз Дарвин 

12 февраля 1809 – 19 апреля 1882 гг.

(Портрет работы Джорджа Ричмонда, 1830-е годы.)



Итак, далее отрывки из работ К.А. Тимирязева


Личность Дарвина.



«…не одним умственным качествам Дарвина следует приписать успех его научной деятельности. Над всеми этими качествами господствует в нем одно общее нравственное качество, признаваемое за ним даже врагами, это его научная добросовестность, его правдивость. Редкий ученый умел так вполне отрешиться от всякого личного чувства по отношению к защищаемой идее. Редкий ученый встречал с такой готовностью, с таким удовольствием всякое возражение, взвешивал и обсуждал его.»

«Никогда не прибегал он к каким-нибудь полемическим приемам, имеющим целью прикрывать слабый довод, напротив, находя довод «слабым» он сам первый обращал на это внимание. Строгий судья своих идей, он никогда не унижался до роли их адвоката. На каждом шагу можно убедиться, что и чужое возражение, и свой довод он ценит лишь настолько, насколько они касаются дела, не обращая внимания на то, задевают ли они или защищают его авторитет. Личная слава для него будто не существует, он дорожит только торжеством своей идеи, и даже нельзя сказать своей идеи, а просто идеи, потому что бескорыстно готов был уступить другому право на эту идею - плод двадцатилетних трудов и размышлений. Доказательством тому служат обстоятельства, при которых появилась его первая записка, заключающая общие положения его учения. В том же заседании Линнеевского общества, о котором я упомянул, была представлена самим Дарвином записка его знакомого Уоллеса о том же предмете, и если бы не вмешательство Лайеля и Гукера, настоявших, чтобы в том же заседании была прочтена записка Дарвина, идеи которого им были известны уже почти двадцать лет, то право первенства осталось бы за Уоллесом. В этом замечательном самообладании, в этом сплошном отрешении от своей личности должно видеть главную причину, почему он никогда не был ослеплен, всегда ясно видел, где истина, и совершенно избег увлечений.»


Альфред Рассел Уоллес 


Портрет Дарвина


«Ни один из его известных портретов не дает верного понятия о его внешности; густые, щеткой торчащие брови совершенно скрывают на них приветливый взгляд этих глубоко впалых глаз, а главное, все портреты, в особенности прежние, без бороды, производят впечатление коренастого толстяка, довольно буржуазного вида»





«…между тем как в действительности высокая, величаво спокойная фигура Дарвина, с его белой бородой, невольно напоминает изображения ветхозаветных патриархов или древних мудрецов. Тихий, мягкий, старчески ласковый голос довершает впечатление; вы совершенно забываете, что еще за минуту вас интересовал только великий ученый; вам кажется, что перед вами - дорогой вам старик, которого вы давно привыкли любить и уважать, как человека, как нравственную личность. Во всем, что он говорил, не было и следа той узкой односторонности, той неуловимой цеховой исключительности, которая еще недавно считалась необходимым атрибутом глубокого ученого, но в то же время не было и той щекотливой ложной гордости, не редкой даже между замечательными учеными…»

«…всего более поражал его тон, когда он говорил о собственных исследованиях; это не был тон авторитета, законодателя научной мысли, который не может не сознавать, что каждое его слово ловится на лету, - это был тон человека, который скромно, почти робко, как бы постоянно оправдываясь, отстаивает свою идею, добросовестно взвешивает самые мелкие возражения, являющиеся из далеко не авторитетных источников.»

В его разговоре серьезные мысли чередовались с веселой шуткой; он поражал знанием и верностью взгляда в областях науки, которыми сам никогда не занимался; с меткой, но всегда безобидной иронией характеризовал деятельность некоторых ученых, высказывал очень верные мысли о России…»


Дарвин о России и русских


«…указывал на хорошие качества русского народа и пророчил ему светлую будущность.»

«Утомившись продолжительным оживленным разговором, он простился со мной и, оставив меня с своим сыном, удалился, чтобы отдохнуть, но через несколько минут возвратился в комнату со словами: «Я вернулся, чтобы сказать вам только два слова. В эту минуту (это было в июле 1877 г. речь о русско-турецкой войне) вы встретите в этой стране много дураков, которые только и думают о том, чтобы вовлечь Англию в войну с Россией, но будьте уверены, что в этом доме симпатии на вашей стороне, и мы каждое утро берем в руки газету с желанием прочесть известия о ваших новых победах»



Дарвин о происхождении нравственности



«Есть одно общее возражение, или, скорее, обвинение, которое нельзя обойти молчанием, на которое нужно отвечать. Это-старое, вечное обвинение, которые слышали и Сократы, и Галилеи, и Ньютоны,  слышали все, кто имел несчастье или высшее счастье вывести мысль из однажды проторенной колеи на новый широкий путь развития. Это - обвинение в безнравственности. Это обвинение можно услышать в устах любого болтуна, знающего теорию лишь по названию, но, что больно и обидно, то же обвинение можно слышать в устах людей, которые по силе своего таланта, по чистоте своих побуждений призваны быть учителями своего общества, своего народа.»

«Все это ваше учение о борьбе за существование, восклицают искренно или притворно негодующие обличители, что же это, как не преклонение перед грубой силой; это сила, попирающая право; кулак, торжествующий над мыслью; это человеческие чувства, отданные в жертву животным инстинктам, это, наконец, оправдание, апофеоз всякого зла и насилия.»

«Разумом, что ли, дошел я до того, что надо любить ближнего, и не душить его? Мне сказали это в детстве, и я радостно поверил, потому, что мне сказали то, что было у меня на душе. А кто открыл это? Не разум. Разум открыл борьбу за существование и закон, требующий того, чтоб душить всех, мешающих удовлетворению моих желаний. Это вывод разума. А любить другого не мог открыть разум, потому что это неразумно» Излишне пояснять, что это говорит нам коротко знакомый Левин (прим. герой романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина»).»

«…вопрос поставлен ясно: учение о борьбе за существование, распространенное на человека, противоречит нравственному принципу любви. Чувство, совесть громко говорит о любви ближнего; разум, наука нашептывают души его. Можно ли на минуту колебаться в выборе? Вывод может быть один - во имя нравственности долой науку.»

«Но именно эта ясность, эта категоричность в постановке вопроса облегчает защиту. Вместо того, чтобы оправдываться, защищаться, приходится задать один вопрос самому обвинителю, вопрос, сознаюсь, крайне невежливый, в благовоспитанном обществе даже нетерпимый, но, к сожалению, неизбежный почти всегда, когда приходится иметь дело с противниками и обличителями Дарвина, это вопрос: читали ли вы эту книгу, которую так красноречиво обличаете? И, не дожидаясь ответа, можно ответить: нет, не читали. Потому что если бы читали, то знали бы, что в этой книге находится III глава, которая исключительно посвящена нравственному чувству, чувству любви к ближнему, тому чувству нравственного долга, который заставляет нас жертвовать собой ради ближнего или ради идеи. Вы бы знали, что в этой книге есть еще V глава, в которой разбирается происхождение этого нравственного чувства; вы бы, наконец, знали, что борьба за существование в применении к человеческому роду не значит ненависть и истребление, а, напротив, любовь и сохранение.»

«Вот что узнал бы Левин, если бы дал себе труд заглянуть в эту книгу; узнал бы и многое другое, узнал бы между прочим, почему это ему сказали в детстве именно то, что уже было у него в душе; узнал бы, что это учение дает нам, быть может, единственное объяснение для так называемых прирожденных идей А так как он этого ничего не знает, то, очевидно, борется против врага, созданного его собственным воображением, понаслышке, на лету, подхватив одно слово «борьба»»

«Но как же, в самом деле, объясняет Дарвин, что это начало борьбы становится в приложении к человеку началом, способствующим, а не препятствующим развитию нравственного чувства любви к ближнему? Очень просто.»

Человек, говорит он, прежде всего существо социальное, стремящееся жить обществом, и эти-то социальные инстинкты, это чувство общественности становятся исходной точкой нравственности.

В применении к человеку (отчасти и к некоторым животным, имеющим социальные инстинкты) борьба за существование не ограничивается борьбой между неделимыми, к ней присоединится еще борьба или состязание между собирательными единицами - между семьями, между племенами, расами, а в этой борьбе или, вернее, состязании успех настолько же зависит от материальной силы и умственного превосходства по отношению к врагам, как и от нравственных качеств по отношению к своим.»

«Поясним примером. Представим себе, например, два племени: одно, обладающее превосходством в отношении физической силы, но вовсе не обладающее материнскими инстинктами, и рядом другое, в физическом отношении более слабое, но в котором сильно развиты инстинкты матери, забота о детях. Если первое и будет одолевать, последнее племя в частных случаях прямой борьбы, то конечный результат естественного отбора несомненно будет в пользу второго. Любовь матери, это самое идеальное из чувств, есть в то же время самое могучее оружие, которым слабый, беззащитный человек должен был бороться против своих сильных соперников не в прямой, а в более важной, косвенной борьбе за существование. Итак, нравственные качества неделимых несомненно полезны для собирательных единиц. Общество эгоистов никогда не выдержит борьбы с обществом, руководящимся чувством нравственного долга. Это нравственное чувство является даже прямой материальной силой в открытой физической борьбе. Казалось бы, что человек, не стесняющийся никакими мягкими чувствами, дающий простор своим зверским инстинктам, должен всегда одолевать в открытой борьбе, и однако на деле выходит далеко не так «Превосходство дисциплинированных армий,-справедливо замечает Дарвин,-над дикими ордами заключается главным образом в том нравственном доверии, которое каждый солдат имеет к своим товарищам»».

«Моралисты обыкновенно не любят, когда о нравственности, о добродетели говорят с утилитарной точки зрения; они видят в этом какое-то оскорбление, а между тем сами, когда желают доказать ее необходимость, приводят те же утилитарные доводы. Спросите их, на что нужна нравственность, вот Левина не нужно даже и спрашивать, он сам за несколько строчек до приведенного места дает нам ответ: «если бы я не имел этих верований, я бы грабил, лгал, убивал»».

«Значит, нравственность препятствует вам наносить вред обществу, значит, нравственность, какого бы она ни была происхождения, прямо полезна, а все полезное, будет ли то материальная особенность строения или идеальное чувство, подлежит естественному отбору, т. е. сохранится и будет совершенствоваться.»

«Следовательно, по мнению Дарвина, нравственное чувство берет начало в социальных инстинктах человека. Прежде всего выработалось понятие долга по отношению к ближнему и затем уже по отношению к самому себе и высшему нравственному идеалу. Тот нравственный разлад, на который так любят указывать моралисты, та внутренняя борьба между материальными аппетитами и чувством долга-только остаток борьбы между эгоистическими инстинктами ветхого человека с его исключительно индивидуальными стремлениями и социальными инстинктами человека, созданного обществом и для общества. И развилось это чувство, по мнению Дарвина, из самого святого, самого древнего чувства-чувства матери, расширяясь постепенно на всю семью, на племя, расу, чтоб в идеальной форме обнять все человечество.

Современный дикарь ценит правдивость, честность, но только по отношению к своим; обмануть врага считается добродетелью. Да и мы, европейцы,-замечает Дарвин, точно ли мы всегда ценим правдивость ради правдивости, точно ли и у нас нет двух мерок, для своих и для чужих? Если вы в этом сомневаетесь, говорит он, посмотрите на дипломатов.»

«К сожалению, недостаток времени вынуждает меня говорить почти общими местами и этим отступать от самого духа этого учения, которое никогда, ни на минуту не покидает фактической почвы, которое и эти идеи подкрепляет массой фактов. Но я все же надеюсь, мне удалось вас убедить, что Дарвин не проповедует людоедства, как в том желали бы уверить его нравственные противники. Напротив того, признавая в нравственном начале, в любви к ближнему, высший атрибут человека, он только старается доказать, что это начало полезно и потому необходимо, роковым образом должно побеждать начало эгоизма, он только старается доказать необходимость нравственности, с очевидностью какой-нибудь механической истины.»

«Итак, моралистам, подобным Левину, мы отвечаем: прежде всего познакомьтесь с этим учением, в которое бросаете камнем, а затем чистосердечно, положа руку на сердце, отвечайте, что нравственнее: утверждать ли что ближнего любить можно, хотя это неразумно, или утверждать, что ближнего любить должно потому именно, что это разумно? Что нравственнее: утверждать ли, что голос совести противоречит голосу рассудка, или принимать, что совесть - только безличный разум бесчисленных поколений, предшествовавших нам на пути развития? Что, одним словом, нравственнее: голословно ли утверждать, что нравственность противна разуму, или пытаться доказать, как это делает Дарвин, что нравственность есть только высший разум?»

«Желая принести науку в жертву своей условной нравственности, вы оказываете ей плохую услугу, вы клевещете на науку, но еще более клевещете на свою нравственность.»


Источники:

К. А Тимирязев «Чарлз Дарвин и его учение» М.-Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1941 г.

К.А. Тимирязев   «Чарльз Дарвин и его учение. Два общедоступных очерка.»- Изд.2-е - М. 1883

О «валдайской» речи Путина

            Самое лучшее признание для идеолога – это когда фактически твои тезисы, которые ты продвигаешь много лет, озвучивает...

Михалков обвинил Грефа во лжи

Оказывается, Никита Сергеевич Михалков 20 октября, ко дню своего юбилея, дал большое интервью, в котором напрямую обвинил Грефа во лжи. Так прямо и сказал, но эти обвинения прошли совсем неза...

Его прорвало?

В изумлении от прочитанного... В эфире одной сильно прогрессивной радиостанции один широко известный в узких кругах стихоплёт, возомнивший себя не только поэтом, но и свет...

Обсудить
    • Fenol
    • 2 февраля 2017 г. 11:28
    Интересно, спасибо! Интересные мысли: https://youtu.be/GcJxRqTs5nk
  • Полезно почитать, но лучше после 50 лет.
  • Полезно почитать, но лучше после 50 лет.
    • KAMAS
    • 2 февраля 2017 г. 12:22