Шойгу на Украине, предательство НАТО и бегство Зеленского с Киева

ЖИВЫЕ И МЁРТВЫЕ.

8 470

Главы из повести "Камрань. Книга 2. Последний «Фокстрот»" 

Ночь... Командиру снится штормовое море и солёный ветер в лицо, замполиту – первое место в социалистическом соревновании и переходящее Красное знамя, Кулькову – запотевшая бутылка водки и солёный огурец, Самокатову – дискотека в сельском клубе и драка, в которой он всех победил.

Мне ничего не снится, потому что я не сплю.

Нынешняя ночь мало чем отличается от предыдущих. В отсеке так же душно и плохо пахнет. Я уже успел погрузиться в тяжкую дрёму, увидеть сон, пробудиться, поворочаться на койке, прийти в отчаяние и совершенно успокоиться. Сейчас, лёжа на влажном вонючем матрасе, сам такой же влажный и вонючий, я водил взором по сторонам и пытался собраться с мыслями.

В тусклом голубоватом свете ночника отсек походил на мрачную пещеру. Тёмными угловатыми сталактитами топорщились кое-где на подволоке клапана и задвижки. Переплетёнными корнями тянулись в корму, в густую темноту трубопроводы гидравлики и ВВД. Ряды двухъярусных коек призрачно белели во мраке по обе стороны среднего прохода, постепенно растворяясь в глубине отсека. Лежавшие на койках бледные, с голубоватым отливом расхристанные тела моряков казались окоченелыми трупами, свезёнными в это мрачное место, как жертвы страшной эпидемии.

Вам никогда не приходилось проснуться в морге, уважаемый мой читатель? Если нет, не расстраивайтесь, может, когда и повезёт, но я и так доложу вам, что ощущение не из приятных. Проснувшись в холодном поту в два часа ночи на своей койке в седьмом отсеке, я ещё явственно помнил только что оставивший меня кошмарный сон.

Мне приснилось, что я проснулся в морге, и было это тоже в два часа ночи! О том, что именно в два, я узнал по часам, висящим над дверью и показывающим время всем желающим. Правда, желающих поинтересоваться, сколько сейчас времени, кроме меня, не наблюдалось. Остальные присутствующие, может, когда-то и желали поинтересоваться, но сейчас ничем уже не интересовались, потому что были неживые и лежали на широких мраморных столах, накрытые с головой. Из-под простыней торчали их грязные пятки с привязанными к лодыжкам клеёнчатыми бирочками.

Проснувшись в столь необычном месте, я не сильно удивился и, видимо, даже не испугался. Единственное, чем я озаботился, – как отсюда выбраться, когда придёт время моей вахты. Сообразив, что своим ходом это помещение никто не покидает, я немного успокоился: смерть – достаточно уважительная причина, чтобы не заступать на вахту. Но скоро возник новый повод для беспокойства. Я подумал, что нехорошо как-то вот так валяться, когда мои товарищи бороздят просторы мирового океана. Далее засвербела беспокойная мысль, что мой личный состав находится сейчас без должного надзора, и если Кульков опять что-нибудь натворит, то старпом меня точно убьёт. Тут возникли некоторые сомнения относительно возможности убить того, кто уже того… Но сомнения в том, что нашему старпому это будет под силу, быстро рассеялись и вновь сменились переживаниями за личный состав. Врождённое чувство ответственности даже здесь не позволяло расслабиться и просто лежать, как все нормальные люди.

В это время послышались лязгающие звуки, клацнул замок, со скрежетом отворилась железная дверь и две странного вида фигуры появились на пороге. В первой я без труда опознал доктора Ломова. Он был при полном параде: в белом халате, на голове красовалась шапочка с красным крестом. В руке Ломов держал чемоданчик, как у доктора Айболита, на груди поблёскивал никелем новенький фонендоскоп.

– Ну, что встал? Проходи, не стесняйся. Здесь все свои… – проговорил Ломов скороговоркой, подталкивая в спину застывшего было в нерешительности Кулькова.

– Ложись на свободное место. Располагайся… Я завтра приду, вскрытие буду делать… Надо же выяснить, от чего ты подох…

– Как это – подох? – недоумённо пробормотал я, садясь на мраморный стол и свешивая ноги.

– Да так вот… как всегда… – нисколько не удивился, встретив меня здесь, Ломов.

– Три литра «торпедухи» выжрал вчера… Один! Ни с кем не поделился! От жадности и помер. На завтра похороны назначены. А мне ещё вскрытие делать, отчёт писать… Эх, Кульков! Вечно с тобой одни проблемы! – бросив осуждающий взгляд на Кулькова, Ломов подтолкнул того к ближайшему столу.

– Ну, кому стоим? Давай карабкайся!

Лицо Кулькова было зеленоватого оттенка, несколько опухшее, но от осознания значимости момента и в преддверии соприкосновения с вечностью имело самое кроткое и одухотворённое выражение. Он покорно принялся выполнять распоряжение доктора. Вот, задрав ногу, он попытался взобраться. Не получилось… Раз, два… Лишь с пятой попытки это ему удалось.

– Пьяный… – отметил я про себя. – Вчера ещё помер, а так и не протрезвел…

Взгромоздившись на мраморной столешнице, Кульков перевернулся на спину, поёрзал, устраиваясь поудобнее, сложил на груди руки, закрыл глаза, вытянулся и замер. Лицо его приняло самое благостное, почти херувимское выражение.

– Ну-ка, минёр… помоги… – подозвал меня Ломов. – Приподними, потяни… Я клеёнку под низ подоткну… вдруг обделается.

Рука Кулькова оказалась холодной и влажной, как рыба из проруби. Я потянул… вроде не сильно, но рука как-то на меня подалась и… оторвалась… Полностью, от самого плеча! Я судорожно стал прикладывать её назад, пытаясь установить на место, но доктор успокоил, сказав, чтобы я не суетился.

– Завтра приделаю, убери пока… смотри только, чтобы не украли…

Я нагнулся, бережно опустил оторванную конечность на пол, задвинул ногой под стол. Доктор накрыл тело простынёй и привязал к ноге бирочку.

– Вот, минёр, принимай под роспись. – Ломов подсунул мне потрёпанный журнал, на обложке которого значилось «Журнал приема-передачи тел».

– Бди! Смотри, чтобы не разбежались… Перекличку утром не забудь сделать! – назидательно поучал Ломов. – Завтра похороны… Старпом сказал, если Кульков сбежит, тебя закапывать будем…

Лучезарно улыбнувшись и ободряюще хлопнув меня по плечу, Ломов сунул под мышку журнал и засеменил к выходу. Звонко лязгнула задвижка. Наступила гробовая тишина. Я остался наедине со своим специфическим контингентом. Но не это меня сейчас волновало. В голове копошились одни практические мысли:

– Завтра похороны… Родным надо сообщить… С котлового довольствия снять… продаттестат аннулировать…

Как известно, во сне работает лишь малый кусочек головного мозга, едва ли не пятая его часть. Видимо, поэтому ситуация не показалась мне не то чтобы абсурдной, но и нисколько даже не странной. Вполне осознавая себя дежурным по моргу и проникшись ответственностью, я вознамерился ровно в семь утра произвести подъём и полноценную перекличку вверенного мне личного состава. Некоторое беспокойство вызывал лишь тот факт, что вместо Кулькова могут закопать меня, но я быстро успокоил себя мыслью, что невозможно сбежать с подводной лодки.

– Кульков, сволочь… Наконец-то издох… – пробормотал я умиротворённо, бросив затуманенный взгляд на дорогой моему сердцу труп под белеющей во мраке простынёй.

– Не будет больше водку пьянствовать, воинскую дисциплину дебоширить… – с этими светлыми мыслями, растянувшись на мраморном ложе, я закрыл глаза и… тут же их открыл.

Открыл глаза я уже наяву на своей койке в седьмом отсеке. Первой мыслью было, не сбежал ли Кульков, не украдена ли оторванная рука? В панике я дёрнулся было встать и проверить, но вовремя успокоился. Часы вновь показывали два часа ночи. Промелькнула мысль – не стоят ли?

Я лежал, лупя глаза, постепенно возвращаясь к действительности. Ещё какое-то время пытался сообразить, надо или нет хоронить Кулькова. Сообразив, что нет – признаюсь, испытал большое облегчение.

Осознав, что и я вроде жив и что меня тоже не закопают, испытал ещё большее облегчение. Осмотревшись, скользнув мутным взглядом по рядам коек со скрюченными на них полуголыми телами, я окончательно скинул с себя липкие путы сна.

Сознание возвращалось, отсек постепенно наполнялся знакомыми звуками, запахами. Я уже различал глухое урчание дизелей, храп и бормотания спящих моряков, тяжелый дух, исходящий от их немытых тел и нагретых механизмов. Надо мной на койке второго яруса громогласно храпел, заглушая порой рокот дизелей, громила Самокатов. Иногда он начинал кряхтеть и беспокойно ворочаться во сне. В эти моменты ржавая панцирная сетка под ним опасно прогибалась и жалобно поскрипывала. Я с опаской поглядывал на тугой пузырь матраца, надувшийся надо мной, и даже стал опасаться, как бы Самокатов во время очередного телодвижения не рухнул на меня всей своей тушей.

Я хоть и проснулся и вернулся к жизни, но беспокойство не отпускало. Понимая, что это глупо, я, тем не менее, встал, прошёл до койки, на которой спал Кульков, и лишь убедившись, что тот на месте, окончательно успокоился.

ДЕТИ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Взгляд скользит, выхватывая из зыбкого полумрака бледные фигуры моряков. Полугодовое пребывание в тропиках не сильно изменило цвет их кожи. Если в самом начале, дорвавшись до бесплатного, некоторые и умудрились обгореть до волдырей и язв, то с началом подводной службы такой возможности никому больше не предоставлялось. Сейчас даже самое жгучее солнце не в состоянии проникнуть сквозь многометровую толщу воды...

В синем подземельном сумраке окоченелые тела моряков хоть и выглядят, как прилегшие передохнуть привидения, но жизнь на корабле продолжается. Вздохи, скрипы и богатырский храп – лишнее тому подтверждение. Здоровый сон в любой обстановке – вот он, бесценный дар молодости! У меня же опять ни в одном глазу!

Вот лежит, скрючившись на взбитой, скомканной простыне и прижав к груди серую подушку, матрос Кучкин. Я гляжу на него с завистью. Дохлый, здоровья ни на грош, а как спит, зараза!

Несмотря на хлипкое телосложение, на гражданке у себя в Сибири Боря Кучкин был большим человеком. Он успел отучиться в речном техникуме и какое-то время поработать по своей судоводительской специальности. Будучи малым весьма сообразительным, он до призыва умудрился дослужиться до второго помощника капитана достаточно большого судна. Такая должность позволяла ему не идти в армию, а продолжать делать карьеру на речном флоте, но, как это часто бывает, всё дело испортила женщина.

Во время зимнего отстоя, когда вмерзшие в лёд суда вырубают вдоль всего корпуса и в таком импровизированном доке делают текущий ремонт, Боря в свободное от работы время закрутил роман с женой замначальника речного пароходства. Дамочка призналась мужу, что любит другого и собралась подавать на развод. Неизвестно, чем закончились семейные дрязги, но о том, как это отразилось на судьбе Бори, можно сказать вполне определённо: он был незамедлительно призван в ряды Вооружённых сил СССР и отправлен на Тихоокеанский флот на три полноценных года.

Но Кучкин не унывал. Ответственные и смышлёные моряки и на военном флоте в большой цене. Будучи ещё «карасём», Боря получил лычки старшины второй статьи и был назначен командиром отделения штурманских электриков. Причём в подчинении у него оказалось несколько весьма авторитетных «годков». Должен сказать, что это нисколько не помешало Боре исправно исполнять свои служебные обязанности. Он не лез на рожон, со всеми находил общий язык, и скоро «годки» без лишних слов стали выполнять его распоряжения. В свои 20 лет Кучкин многое знал и умел и подчас даже механику давал дельные советы. Его смекалка не раз помогала государству экономить значительные средства на ремонте техники. Впрочем, она же ему порой помогала и в обратном.

Как-то нашему снабженцу стало казаться, что из провизионки пропадают продукты. Поначалу не придал значения, думал, обсчитался, но, не обнаружив однажды утром целого ящика тушёнки, оставленного накануне вечером в известном месте для последующей продажи хунтотам, мичман не на шутку обеспокоился: кто это ещё, кроме него, смеет тут воровать? А главное – как? Это «как» стало кошмарным ужасом для нашего снабженца на два последующих месяца. После каждого посещения провизионки он старательно опечатывал железную дверь и увешивал её новейшими замками всевозможных систем. Не помогало. Все печати и запоры оставались на месте, а продукты нагло тырились! Были обследованы все внутренние и наружные поверхности на предмет, не сделан ли где-нибудь потайной лаз из смежных помещений или прилежащих цистерн. Дырок не обнаружили. Железная камера со всех сторон оставалась девственно цела. Для обеспечения полной герметичности стали закрывать и опечатывать даже вентиляционные отверстия, в которые не то что вор – даже не всякая крыса могла пролезть, а лишь та, которая несовершеннолетняя или больная рахитом. Ничего не помогало! От беспокойства и постоянных расстройств мичман-снабженец похудел, осунулся, перестал пить водку и радоваться жизни, а только тем и занимался, что подсчитывал убытки. Он уже практически не воровал, потому как то, что он только планировал украсть, неизвестные нахалы выносили раньше него. Мичман уже был готов уверовать в нечистую силу, сдать замполиту комсомольский билет и начать просить заступничества высших сил, но, видимо, эти высшие силы сами решили сжалиться.

В одно утро, которое можно было назвать прекрасным, если бы не ожидание очередных расстройств, наш бедный снабженец на ватных ногах спустился в трюм центрального поста и дрожащими руками принялся проверять печати и отворять запоры. Как обычно, всё было на месте. Когда же он потянул на себя железную дверь, она повалилась на него и со всего маху припечатала к палубе. Прибежавшие на крик вахтенные помогли бедолаге выбраться. Сразу же стала ясна картина преступления. Неизвестный умелец не стал возиться с замками, подделывать печати и ключи – он каким-то одному ему известным способом, совершенно невыполнимым в условиях подводной лодки, переделал навесы таким образом, что их можно было быстро разбирать, чтобы снять дверь с петель, не повреждая замки и печати. Для этого ему пришлось сначала высверлить оба массивных металлических пальца, нарезать внутри резьбу, изготовить два болта под эту резьбу, потом перепилить пальцы и вновь соединить их в единое целое с помощью болтов. Теперь при необходимости проникнуть в провизионку требовалось только выкрутить два болта и аккуратно снять дверь с петель, что неизвестные умельцы и проделывали регулярно на протяжении целых двух месяцев. Могли бы и дольше, но, видимо, во время очередного проникновения их кто-то спугнул, и болты остались незатянутыми. Как можно было выполнить столь сложные работы, не имея ни электрической дрели, ни турбинки, ни сварки, в ужасающей тесноте трюма, в условиях, когда тут же рядом, в центральном посту, практически постоянно находится кто-то из офицеров? Этим умельцем и гигантом мысли мог быть только один человек в экипаже – Боря Кучкин, но, как говорится, не пойман – не вор.

Были у нас и другие уникумы. Впрочем, далеко не все страдали, как Кучкин, избытком интеллекта. Вот лежит, кривя толстые губы в совершенно идиотской улыбке, матрос Тяпкин. Я не знаю, куда смотрела медкомиссия, но диагноз «кретинизм» был написан на лице Вовы Тяпкина аршинными буквами. Его ай-кью имел, скорее всего, отрицательное значение. Если какая мысль иногда и заходила в его голову, то с единственной целью – умереть. Тяпкин был электриком седьмого отсека, но к исполнению прямых обязанностей я его старался не допускать. Предыдущий опыт свидетельствовал: никакое более-менее ответственное задание поручить Тяпкину нельзя – дело будет загублено, инструмент сломан, исполнитель либо травмируется сам, либо прибьёт кого другого. Было непонятно, как Вове до сих пор удавалось оставаться в живых. Электрик подводной лодки – это ж не просто так. Железная бочка, нашпигованная сверх меры всяким высоковольтным оборудованием, была бы и сама по себе опасна, но опущенная в море, в солёную воду, становилась опасной вдвойне. Потому электрик подводной лодки – это почти что сапёр. Но сапёр ошибается один раз, а электрик Тяпкин умудрялся делать это чуть ли ни ежедневно. И ничего! Я порой ловил себя на грешной мысли, что был бы не против, если б в один прекрасный день Тяпкина хорошенько шарахнуло током и желательно насмерть. Вова, видимо, тоже был не против, но как ни старался, ничего у него не получалось. Током его било регулярно, но всё как-то не очень.

Будучи однажды дежурным по кораблю и осматривая отсеки, я обнаружил заначку. Мне уже давно казались подозрительными частые посещения Тяпкиным трюма: в день он раза по три-четыре нырял вниз под предлогом проверки состояния электрооборудования и замера сопротивления изоляции. Так часто делать это не требовалось, вот я и решил проверить. Практически сразу нашёл что искал. Заначка была не где-нибудь, а в электрическом щите высокого напряжения! Открыв железную коробку, я с удивлением обнаружил там россыпь из пары десятков автоматных патронов, военный билет матроса Тяпкина и две бутылки хунтотовки, причём одна была полная и запечатанная, а вторая – открытая и опорожнённая более чем наполовину. Видимо, в минуты уныния Вова прикладывался к ней втихаря для поднятия настроения. Кроме того, в этом импровизированном мини-баре находились две банки тушенки, палка копчёной колбасы, обгрызенная с одного конца и завернутая в синие матросские трусы, несколько хвостов тараньки, около десятка шоколадок и банка солёных огурцов. Последняя, как вы можете догадаться, тоже была открыта и готова к употреблению. Да, ещё в разных местах электрощита темнели и безбожно воняли скомканные и заткнутые куда попало носки матроса Тяпкина.

Всё это было, конечно, возмутительно, а украденные патроны вообще тянули на статью уголовного кодекса, но не это привело меня в бешенство. В опасной близости от находящихся под высоким напряжением контактов лежала стальная вилка! Сдвинься она от вибрации хоть на пару сантиметров – и не избежать короткого замыкания, возгорания, детонации патронов и… дальше лучше не продолжать!

Первым порывом было найти Тяпкина, притащить за шкирку, засунуть в электрощит, прищемить дверцей голову и воткнуть вилку в то самое мягкое место, что пониже спины. Я уже было ринулся, но сообразил, что если я это сотворю, то 380 вольт Тяпкину могут и не навредить, он привычный, а мне точно не поздоровится, особенно если ещё и вилку воткну… без диэлектрических перчаток. Нарушение техники безопасности! Короче, не стал я рисковать. Несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул и успокоился. Не то чтобы я резко сменил гнев на милость, но сообразил, что шума поднимать не следует. Пропавшие патроны я давно списал, следовательно, в природе их уже не существовало. Таким образом, не стоило выносить сор из избы. Я забрал патроны и всё что находилось в электрощите. Целую бутылку водки тоже оставил себе. Початую же бутылку, палку колбасы, вонючие носки и синие трусы положил Вове под подушку. Военный билет отдал механику и попросил в ближайшее время посодействовать в вопросе списания матроса Тяпкина на берег.

Утром весьма занятно было наблюдать отражение напряжённой работы мысли на физиономии Тяпкина. Вот, спустившись весь в трюм, его голова вдруг показывается на поверхности, вновь опускается... минута, две… и она опять наверху. На лице читаются недоумение, растерянность, досада и полное непонимание того, что происходит. Я не подаю вида и веду себя как ни в чём не бывало. Объявляю в отсеке малую приборку, приказываю собрать и просушить на верхней палубе матрацы. Когда Тяпкин скатывает в рулон свою постель, на пайолы звонко падает, подпрыгивает, но не разбивается, початая бутылка водки, глухо шлёпается обгрызенный кусок колбасы и мягко валятся синие трусы с носками. Все присутствующие оборачиваются, с интересом смотрят – мгновение… и весь отсек разражается безудержным хохотом. Затравленно озираясь, Вова поднимает колбасу, глядит на неё в недоумении, нюхает и суетливо суёт в карман. Туда же немедленно отправляются бутылка хунтотовки, трусы и носки. Гомерический хохот сотрясает отсек. Кто-то уже в спазмах корчится на палубе, кто-то зашёлся в икоте. Один Вова Тяпкин стоит серьёзный и не понимает, почему это всем так смешно.

Списать Тяпкина на берег так и не удалось, поэтому впредь я решил не использовать его нигде, кроме как на приборках, но и тут Вову нельзя было оставлять без надзора. Один раз я в последний момент выхватил у него из рук ящик с регенерацией, который он уже успел открыть и собрался было доставать пластины, чтобы покрошить их на палубу и до блеска начистить пайолы. Я уже упоминал, чем чревато попадание регенерации на маслянистую поверхность: происходит нагрев и неконтролируемое выделение кислорода, что может спровоцировать в отсеке сильнейший пожар). В тысяча первый раз я рассказал Тяпкину, что так делать нельзя, запретил приближаться к ящикам с регенерацией ближе чем на метр. Тяпкин покивал головой, клятвенно заверил, что больше не будет, но через час я опять поймал его на месте преступления. Склонившись над другим уже вскрытым ящиком, он готовился покрошить пластины в таз с водой и постирать там своё промасленное рабочее платье. На этот раз пришлось делать не только словесное внушение. Но бить кретина – дело неблагодарное, он, как тот кот, пойманный на обоссанных тапочках, орёт, вырывается и ничего не понимает.

Но это всё были цветочки. Свой главный подвиг матрос Тяпкин совершил уже перед самым возвращением на Родину. Вознамерясь немного прибарахлиться, Вова сообразил, что для этого нужны деньги. Напряжённая работа мозга позволила ему сделать ещё одно открытие: чтобы появились деньги, надо что-то продать. Некоторая заминка возникла, когда дело коснулось вопроса – что же продать? Вспомнились слова Дяди Фёдора из известного мультфильма: если надо что-то продать, то сначала надо что-то купить. Этот вариант Вову завёл было в тупик, так как на то, чтобы что-то купить, чтобы потом это что-то продать, денег у него тоже не было. Следующее открытие не заставило себя долго ждать: если для того, чтобы что-то купить, обязательно надо что-то продать, а денег на это нет и не предвидится, тогда то, что надо продать, следует просто украсть. Логическая цепочка продолжала стремительно разматываться. Очень скоро до Вовы дошло, что неисчерпаемый источник того, что можно продать, находится буквально в двух шагах от него – здесь, на пирсе, под металлическим кожухом, скрывающим силовые кабели питания с берега. И действительно, несколько плетей шикарного одножильного кабеля в руку толщиной возбуждали своим видом и заставляли плотоядно облизываться не одно поколение моряков, но только Вова Тяпкин решился действовать.

Что и говорить, воровать силовой кабель под напряжением – дело непростое. В прежние времена оно достаточно хорошо было освоено хунтотами, нашими меньшими братьями по оружию. С интеллектом у них было всё в порядке, поэтому действовали они быстро, решительно и грамотно. Операция планировалась заранее на самую тёмную ночь. Группа прикрытия выполняла отвлекающий манёвр. На быстроходной джонке она подходила к борту подводной лодки и предлагала «кенэм». Вахтенным тут же предъявлялись самые модные и ходовые колониальные товары: варёные джинсы и куртки, кроссовки, итальянские дымчатые очки ну и, конечно, водка. Всё это – по каким-то смешным, совсем нереальным ценам. Если дежурный по кораблю в это время спал, то вся вахта была немедленно вовлечена в процесс товарно-денежных отношений на международном уровне и не просто вовлечена, а и отвлечена от исполнения своих прямых служебных обязанностей. Тем временем вторая группа злоумышленников потихоньку на вёслах подходила с другой стороны пирса и совершенно беспрепятственно обрубала кабель. Дело занимало несколько секунд. Двое с топорами выскакивали из джонки, разбегались по кабелю в разные стороны, подкладывали под него деревянные брусья и одновременно опускали топоры. На подводной лодке гас свет, вахтенный центрального поста в кромешной тьме, натыкаясь на углы и приборы, спешил в кают-компанию будить притулившегося на диванчике дежурного по кораблю. Тот, зевая и матерясь, всё так же в кромешной темноте карабкался наверх, и там взору его открывалось совсем печальное зрелище.

Вахтенные суетливо бегали по пирсу, показывали пальцем куда-то в темноту и просили туда стрелять. На том месте, где недавно красовался красавец-кабель в руку толщиной, больше не красовалось ничего.

Надо отдать должное хунтотам: обладая, как я уже сказал, определённым уровнем интеллекта, они действовали не только смело и решительно, но и грамотно-изобретательно, соблюдая элементарные нормы техники безопасности. Именно поэтому я и не слыхал, чтобы во время очередной акции кого-то из них убило током. Интеллектуальный индекс Вовы Тяпкина, как мы помним, имел ярко выраженное отрицательное значение, но он тоже не побоялся взяться за это нелёгкое дело. В отличие от хунтотов, плана у Вовы не было никакого. Дождавшись очередного заступления на верхнюю вахту и оставшись среди ночи на пирсе один, он достал ножовку по металлу и принялся пилить. Искры сыпались из-под полотна, порой Вову немного потряхивало, но это его нисколько не заботило. Через полчаса упорной работы провод сдался. Как вы уже можете догадаться, в это мгновение на подводной лодке погас свет. Вова неспешно отмерил шагами двадцать метров. Он посчитал, что именно такой длины кабеля ему должно хватить, чтобы купить всё запланированное, а лишнего ему было не надо. Устроившись на новом месте, Вова опять принялся пилить. Искры уже не сыпались, с неба осуждающе смотрела Луна. За этим преступным деянием я его и застал.

Именно тогда, а не в последовавшие затем пресловутые девяностые годы мне в первый раз захотелось убить человека. И я бы его убил, если бы вылез наверх с пистолетом. Но пистолет остался внизу, забытый на диване в кают-компании, и пока, вновь спустившись, я его там в темноте искал, убивать уже перехотелось. В очередной раз, сбивая в кровь кулаки, я провёл с Тяпкиным воспитательную беседу. Наутро этим же с ним занимались старпом и механик, по очереди нанеся телесные повреждения в количестве двух фингалов и трёх потерянных зубов. Мне было приказано не спускать с Тяпкина глаз ни днём, ни ночью, освободить от всех вахт и нарядов и следить, чтобы он хорошо кушал, много спал и самое главное, чтобы ничего не делал.

– Чем больше матрос спит, тем меньше от него вреда! – выдал напоследок механик мудрую сентенцию.

Но трудно дурака с инициативой заставить сидеть на месте. Пришлось прибегать к военной хитрости. Я попросил одного из моих бойцов, которому скоро на дембель, дать задание Тяпкину оформить ему дембельский альбом. Понятно, что задание было фиктивное, с одной лишь целью – хоть чем-то этого дебила занять, но Вова к делу подошёл ответственно, два месяца с умным видом ходил с альбомом под мышкой, что-то клеил, резал, малевал. Когда альбом был готов и выброшен заказчиком на помойку, вновь возникла проблема, как Вову нейтрализовать? Но проблема решилась сама собой: будучи уже почти «годком», Тяпкин начинал проявлять соответствующие амбиции. Говоря известным сленгом, заниматься приборкой и чем-нибудь ещё для него уже становилось западло. С приходом в экипаж свежей партии «карасей» Вова решил, что настало его время, и сам перестал что-либо делать. Хоть я и не переносил лентяев и бездельников, в данном случае совсем тому не препятствовал.

Наискосок от койки Тяпкина, чуть дальше через средний проход, в полумраке белело тело матроса Денисова. Несмотря на жару и нестерпимую духоту, Денисов был с головой накрыт простынёй и со стороны походил на упакованный санитарами труп. Видимо, даже во сне Ваня ощущал грозившую ему опасность и, забившись в кокон, таким нехитрым способом создал себе иллюзию некоего персонального жизненного пространства.

Денисов попал к нам в экипаж совсем недавно. Его и ещё четверых «карасей» прислали сюда, в Камрань, прямо из учебки. Путешествие на БДК «Иван Рогов» из Владивостока во Вьетнам пришлось Ване по вкусу, и последующее распределение на подводную лодку новоиспечённый подводник воспринял с большим энтузиазмом. По прибытии его определили в БЧ-5, назначили трюмным машинистом, и уже через пару недель лодка должна была отправляться в море. Романтические ожидания молодого матроса, жаждавшего посмотреть мир и вкусить все прелести настоящей морской службы, начинали сбываться. Новая жизнь обещала быть насыщенной и интересной. Но, как водится, наши представления о будущем редко соответствуют тому, как бывает на самом деле. Иллюзии матроса Денисова быстро развеялись. Ваня, конечно, подозревал, что первое время на флоте придётся несладко, но действительность оказалась страшнее самых смелых его подозрений.

Если сказать, что жизнь «карася» на флоте трудна – это ничего не сказать. Жизнь «карася» на флоте – это не жизнь, а каторга. Но жизнь «карася» на подводной лодке, а особенно дизельной – это даже не каторга…

Типичный флотский «карась» – это самое мелкое в природе живое существо: жалкое, забитое, с никогда не проходящим фингалом под глазом. Оно худо, бледно, вечно чем-то занято-заморочено, куда-то спешит и мечтает только об одном – выспаться.

Очень скоро матрос Денисов стал вполне соответствовать этому хрестоматийному образу. 

НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ИЗ ЖИЗНИ ИВАНА ДЕНИСОВА

Подводная служба матроса Денисова началась с гальюна. В первый же день, вернее, в первую же ночь ему пришлось там хорошо поработать. Оно бы и ничего страшного: что за матрос, который не драил гальюны, но была не его очередь. Дневальный же по команде, матрос Суслов, чьей непосредственной обязанностью в данный момент являлось наведение порядка в местах общего пользования, от своих обязанностей злостно уклонялся. Он стоял на входе, прислонившись к дверному косяку, и давал Денисову ценные указания.

Наутро невыспавшийся Ваня заснул на политзанятиях и даже захрапел, за что тут же получил от замполита наряд вне очереди и задание предоставить к следующим занятиям конспект работы М. С. Горбачёва «Перестройка и новое мышление».

День прошёл относительно спокойно, если не считать пары подзатыльников. Первый был получен от старшего матроса Дрыщеватого за недостаточно бравый, по его мнению, вид. Второй – от матроса Тяпкина за то, что Ваня долго искал закурить. Было ещё несколько выговоров, но это так, мелочи. Почему-то с приходом в экипаж молодого пополнения у многих бывших «салаг» вдруг начинает проявляться недюжинный педагогический талант, и они не могут пройти мимо «карася», не сделав ему замечания или строгого внушения.

Следующие сутки в компании ещё трёх «карасей» матрос Денисов провел в камбузном наряде. До двух часов ночи он отмывал от жира огромные чаны и лагуны, потом чистил картошку, потом драил с содой кафельные полы, выносил мусор. Перед рассветом ему удалось полчаса поспать, притулившись в углу на двух сдвинутых табуретах.

В пять утра Ваню разбудил проходивший мимо мичман, дежурный по камбузу, объявил два наряда вне очереди за сон в неположенном месте и отправил в провизионку получать продукты для завтрака. Потом Ваня двигал столы, стелил скатерти, бегал с лотками в хлеборезку, открывал банки со сгущёнкой, резал на кубики сливочное масло, сервировал: расставлял тарелки и строго, как положено по этикету, раскладывал вилки, ложки и ножи.

В семь утра, когда команда пришла на завтрак, Ваня носился с выпученными глазами от стола к столу, из столовой на кухню. Он то подносил соль или сахар, то бежал менять оброненную кем-то ложку на чистую, то выслушивал наставления или получал оплеуху. Причём, будучи занят получением выговора в одном месте, за то, что его пришлось долго ждать пока он получал оплеуху в другом, он незамедлительно получал оплеуху и там. За обедом и ужином происходило приблизительно то же самое.

Странным тут было то, что требования к сервировке стола и к правилам салонного этикета возрастали в геометрической прогрессии сообразно сроку службы требователей. Моряк, который поначалу во всех случаях обходился гнутой алюминиевой ложкой, а то и вообще предпочитал брать котлету руками, утираться углом скатерти и сморкаться туда же, с течением времени вдруг становился утончённым эстетом. Став «годком», он почему-то уже никак не мог начать трапезу без идеальной сервировки стола, без обязательной пары ножей, разложенных строго по порядку, и без крахмальной салфетки на пузе. Видимо, сама флотская атмосфера оказывает облагораживающее влияние на любой, даже самый примитивный организм.

После отбоя Ваня опять стоял со шваброй посреди гальюна. Теперь уже другой дневальный – матрос Щукин – делился с ним сокровенными знаниями, как быстро разделаться с заплёванной палубой, как прочистить засоренный окурками и доверху заполненный зловонной жижей писсуар, как пробить потерявшее проходимость и безнадёжно забитое «очко», вычурно именуемое на флоте «ваза Генуя». Ваня покорно слушал и мечтал только об одном: побыстрее всё закончить и завалиться спать.

Освободившись в три часа ночи, Ваня из последних сил добрался до кубрика и, не раздеваясь, в чем был, рухнул на койку. Ему тут же стал сниться сон: тропический остров, шелестящие на ветру листья пальм и загорелые мулатки с колыхающимися в такт танца грудями. Но не успели грациозные мулатки протанцевать и пяти минут, как Ваня был безжалостно разбужен. Обитающий с ним по соседству матрос Чистяков оказался человеком весьма тонкой душевной организации, ему показалось, что от соседа плохо пахнет. Возможно, Чистяков был и прав, ведь не в розарии же Ваня провёл полночи. Ещё около часа матрос Денисов стирал робу и мылся сам.

Когда Ваня вернулся в кубрик с тщательно отстиранной и на всякий случай сбрызнутой одеколоном одеждой в руках, сам тоже чистый и благоухающий запахом хозяйственного мыла, сосед по койке не обратил на него никакого внимания. Чистяков спал, сладко посапывая своим чувствительным носом. Тонкая душевная организация его была спокойна.

Ложиться, по сути, уже не имело смысла. До подъёма оставался какой-то час. Но Ваня рухнул на койку, прямо на свою мокрую робу, и сразу же вокруг него вновь закружились в танце грациозные мулатки. Под ритмичный бой барабанов и мелодичные песнопения колыхалось всё вокруг: груди, бёдра, пальмовые листья, поверхность океана… Одна самая фигуристая мулатка, подёргивая в такт всем, что у неё было, плотоядно облизываясь, подошла к Ване, надела ему на шею венок из благоухающих тропических цветов и, загадочно улыбаясь, потянула за этот венок в глубь джунглей. Как телёнок на привязи, Ваня на цыпочках посеменил за ней…

Но разным безобразиям не суждено было случиться. Нравственность нашего в высшей степени целомудренного произведения не успела пострадать. Противным голосом дневального прозвучала самая ненавистная на флоте команда «подъём!». Песнопения оборвались на полуслове, мулатки испуганно попрятались. Та, которая мгновение назад плотоядно облизывалась и тянула Ваню в кусты, вдруг сделала свирепое лицо и визгливо закричала: «Денисов, и что мы лежим?! Команда „подъём“ тебя не касается?!»

Глаза были словно заклеены суперклеем «Момент», и никакими силами невозможно было разомкнуть веки. Суперклей, похоже, проник и в мозги: они не хотели включаться, а кое-как включившись, отказывались загружаться и объективно воспринимать реальность. Постепенно до Вани стала доходить печальная правда жизни: он на флоте, он «карась», то есть никто, пустое место… Сейчас надо вставать, бежать на зарядку, делать утреннюю приборку, идти строем на подводную лодку… там драить, чистить, скоблить… И так целый день! И потеть… потеть… потеть… Захотелось домой, к маме… А ещё захотелось заплакать.

Но на флоте существует масса способов быстрой загрузки зависшего компьютера, приведения в норму мозгов и молниеносного излечения любых форм меланхолии. Смиряться с неприглядной действительностью Ване пришлось уже лёжа на полу, куда он приземлился после того, как был сброшен с койки второго яруса. Весьма удачно, надо сказать, был сброшен, без лишнего травматизма. Окончательно с реальностью Ваня смирился, когда после зарядки и гигиенических процедур делал утреннюю приборку в гальюне и умывальнике.

День выдался жаркий. После краткого, но обильного тропического ливня было влажно и душно, как в русской бане. Дорога от казармы до пирсов, занимавшая обычно не более 15 минут, на этот раз показалось Ване бесконечной. Потом был подъём флага и развод на работы. Двадцать минут под палящим солнцем на раскалённой палубе плавучего пирса Ване показались вечностью. То и дело подступала тошнота, начинало темнеть в глазах. Ваня крепился из последних сил, чтобы не упасть. Он ни за что не хотел показаться слабым. Ещё на призывном пункте, получив распределение на флот, матрос Денисов поклялся себе, что ни при каких обстоятельствах не сломается и, как настоящий мужик, выдержит всё, что преподнесёт повернувшаяся к нему огромным своим задом злодейка-судьба.

Случай испытать себя представился незамедлительно. Как мы помним, подводная лодка собиралась в море, и команда готовила корабль к будущей героической борьбе со стихиями. Особенно много работы было у представителей славной БЧ-5, к которой имел счастье принадлежать и матрос Денисов. Работ было много, а времени мало, поэтому перекуров старпом не давал. Сам он не курил и вносил таким образом посильный вклад в дело оздоровления нации. Один краткий перерыв на обед – и вновь вся команда жарится в прочном корпусе: скоблит, драит, красит... Ване, как вы понимаете, скучать тоже не приходилось. Будучи уже большим специалистом по гальюнам, он и здесь, на подводной лодке, не мог изменить своему амплуа. Ещё при разводе на работы механик приказал старшине команды трюмных, хорошо известному нам уже мичману Затычкину Арнольду Кузьмичу, разобраться с фановой системой. Во время последнего выхода в море выяснилось, что по работе данной системы имеются замечания: при нахождении корабля под водой уже через сутки в отсеках начинает ощущаться присутствие неких малоприятных миазмов или, говоря словами Гейне, начинает пахнуть чем-то, не имеющим ничего общего с одеколоном. Если же гальюнами пользуются интенсивно, что обычно наблюдается после подъёма, то запах доходит до кают-компании и даже до каюты командира! Непорядок, который срочно требовалось устранить.

Арнольд Кузьмич быстро разобрался в причине неприятного запаха и в два счёта устранил неисправность: всего-то пришлось заменить прокладку на вентиляционном клапане и вставить в него новый угольный фильтр. Но в процессе устранения неисправности обнаружилась новая проблема. Срочно следовало зачистить и покрасить специальной краской, стойкой к воздействию различных биологических сред, поржавевшую внутреннюю поверхность той цистерны, куда, собственно, сами эти биологические среды и сливаются. Данную ответственную работу решено было поручить матросу Денисову. Вы не подумайте, что здесь имелся какой-то элемент дедовщины или несправедливости по отношению к молодому матросу. Совсем не так. Вышеупомянутая цистерна находилась в непосредственном заведовании матроса Денисова как трюмного машиниста, и его прямой обязанностью являлось её содержание в надлежащем исправном состоянии. К тому же мичман Затычкин был ответственным и справедливым начальником, а для своего личного состава был ещё и отец родной, поэтому он не сразу засунул молодого моряка в железную бочку, которая ещё пару недель назад была заполнена под завязку смесью тех самых биологических сред, а сначала залез в неё сам.

Арнольд Кузьмич, хоть и не знал в своё время закона Архимеда и в теории поначалу был слабоват, всегда считался практиком высшей пробы и имел золотые руки. Он был из плеяды тех старых мичманов, которые руководили личным составом по принципу «делай как я». Вот и на этот раз он первым спустился в фекальную цистерну и, взяв в руки скребок, ветошь и совок, собственноручно показал подчинённому – что и как надо делать. И лишь только убедившись, что Ваня уразумел и всё делает правильно, вылез наверх. Оставив Денисову сменщика – чтобы работа шла быстрее, ну и чтобы в случае чего помог выбраться наружу, – Арнольд Кузьмич обтёрся ветошью и пошёл заниматься другими не менее важными делами.

Цистерна хоть и была пустая, но нахождение внутри неё всё равно оставалось малоприятным. К тому же солнце, стоявшее уже почти в зените, жарило чёрный корпус подводной лодки так, что возле бортов кое-где уже начинала закипать вода. Не скажу, что цистерна, в которой работал Ваня, была раскалена докрасна, но всё равно жара внутри стояла невыносимая.

Несмотря на страшную вонь, от противогаза Ваня сразу же отказался: за считанные минуты резиновая маска наполнялась по́том, и возникала реальная опасность захлебнуться. Да и запах скоро перестал ощущаться, чего нельзя сказать про жару. Были моменты, когда Ваня не прочь был бы умереть, но так, чтобы не навсегда, а чтоб потом воскреснуть. Будучи комсомольцем и человеком передовых материалистических убеждений, Ваня тогда невзначай подумал, что если Бог действительно существует, а, соответственно, существуют ад и рай, то находящимся в преисподней грешникам приходится ничуть не хуже, чем ему сейчас. Не то чтобы Ваня в чём-то усомнился или возроптал, но у него возникла шальная мысль – за какие грехи Господь так его карает? А что если ад всё же есть, и пребывать там грешникам придётся целую вечность? Не лучше ли на всякий случай перестать грешить? Пока не поздно.

Но адовы муки не сломили матроса Денисова, он действительно оказался Настоящим Мужиком и с честью выдержал испытание преисподней. Когда становилось совсем уж невмоготу, когда пот заливал глаза и сердце, казалось, вот-вот лопнет и разлетится мелкими кусочками по всей цистерне, Ваня вспоминал своего деда-танкиста. Дед прошёл всю войну на легендарной тридцатьчетвёрке. Конечно, он рассказывал внуку о боях и подвигах, но Ване сейчас припоминались совсем не героические эпизоды, а, можно сказать, бытовые. Например, вспомнился рассказ деда о Курской дуге – не о самом сражении, а о том, как, совершая марш-бросок, танки ехали двое суток по раскалённой степи без сна и отдыха. Как июльское солнце и жар работающих дизелей делали невозможным нахождение живых существ внутри железных коробок. Как закипали, перегревались моторы, как пот заливал глаза, как рвалось наружу бешено колотящееся сердце… Но в тех машинах находились тоже Настоящие Мужики, и было им тогда, как и Ване сейчас, по двадцать лет. Все танки дошли до цели и с ходу вступили в бой, танкисты выполнили свой долг, и дед Вани был в их числе. Накатывало чувство гордости за деда, за советских людей, совершивших невозможное. Это чувство переполняла душу, и Ваня драил, красил, потел...

Известно, что в жизни всегда есть место подвигу, но подвиг – это порыв, эмоция, мгновение, и пусть простят меня герои, если скажу, что на это способен любой оказавшийся в нужное время в нужном месте. В военном же деле самым трудным считается грамотное и ответственное исполнение повседневных служебных обязанностей. Вот и матрос Денисов совершал настоящий подвиг, который был бы не под силу другим, пусть смелым и лихим, умным и решительным, но менее выносливым, менее старательным и ответственным. Теперь он имел полное право носить высокое звание Мужик. По этому поводу вспомнилось мне такое вот стихотворение Розенбаума.

Кредит доверия у женщины истрачен,

Амур ей подмигнул – и был таков.

Куда ни плюнь – везде сплошные мачо,

А очень не хватает мужиков.

Одет с иголочки, подтянут и накачан,

Да так, что не сгибается рука,

Изысканная речь – ну чистый мачо,

А хочется послушать мужика.

В Чечне недавно вышла незадача:

В один из не скажу каких полков

Приехали служить четыре мачо,

А командиры ждали мужиков.

Солдаты – не пойму, какой – удачи,

С банданами поверх тупых голов,

С чеченками вели себя, как мачо, –

Подставили полроты мужиков.

Их вытащили. Ну а как иначе?

Бросать своих у наших не с руки.

В родную часть уделавшихся мачо

Доставили простые мужики.

Я не люблю козлов, а петухов – тем паче,

Один у них с павлинами язык.

И тот, кто держит на Руси себя за мачо,

По жизни – сто процентов – не мужик!

Понимая, что сделал почти невозможное, Ваня был доволен и страшно горд собой. За свой подвиг он получил благодарность и крепкое рукопожатие непосредственного начальника, мичмана Затычкина. Утренняя хандра совсем было улетучилась, жизнь налаживалась и казалась уже не такой дрянной и беспросветной, но скоро на горизонте вновь замаячили зелёная тоска и рутина. Говоря кинематографическим языком, «место встречи изменить нельзя». После отбоя Ваня опять стоял посреди гальюна, покачиваясь от усталости и прячась за швабру. Это у него уже почти получалось. Нынешний день стоил Ване никак не меньше трёх килограммов пота, а это вкупе с несколькими килограммами, потерянными в предыдущие дни, делало его похожим на доходягу из Бухенвальда.

Сегодня Ваню инструктировал и передавал бесценный опыт сам дежурный по команде, целый старшина второй статьи. Ване всё и так было понятно и хотелось побыстрее начать, чтобы побыстрее закончить, но старшина второй статьи Матюгин продолжал разглагольствования. Войдя в роль убелённого сединами морского волка, мудрого наставника и требовательного командира, Матюгин уже минут сорок не мог заткнуться. Он то рассказывал поучительные истории из своей жизни, то вдруг ни с того ни с сего начинал орать, что «карась» пошёл уже не тот, что «караси» оборзели и не оказывают должного уважения «годкам», норовят прикинуться шлангом и ничего не делать, но он, Матюгин, их насквозь видит, и с ним такие штучки не пройдут…

Ваня стоял навытяжку, боясь пошевелиться, и из последних сил подавлял предательскую зевоту. Трудно было изображать бравый вид после трёх бессонных ночей и тяжелого трудового дня. Страшная усталость гнула к земле, в ушах звенело, кружилась голова, подташнивало, но Матюгин, похоже, не собирался затыкаться.

Помощь пришла откуда Ваня никак не ожидал.

Автор: Крутских Юрий

Всё для фронта, всё для победы

Камрады, мне хотелось бы обратиться к вам за помощью. Меня зовут Артур Закиров. Помощь не для себя, для фронта, где сейчас сражаются за нас и погибают русские воины (добровольцы, солдаты РФ, Росг...

Дерусификация Одессы и ракетные удары с Белоруссии

❗️Главное из нового заявления официального представителя Минобороны России Игоря Конашенкова:▪️Подразделения ЛНР при поддержке ВС РФ под командованием генерала Суровикина...

Шойгу на Украине, предательство НАТО и бегство Зеленского с Киева
  • voenkorr
  • Сегодня 12:09
  • Промо

1. Ночью шли позиционные бои под СлавянскомПо позициям ВСУ под городом наносились мощные удары2. По целям в Харькове нанесены удары "Искандерами"Как минимум в одном из ра...

Обсудить