Китай собрался забрать Тайвань, ВКС РФ уничтожают польских наемников, ТРО Львова отказывается ехать на Донбасс

Сборы и проводы.

5 1196

Главы из повести "Камрань. Книга 2. Последний «Фокстрот»" 

Последняя неделя перед возвращением домой оказалась невероятно насыщенной. Уже пришла из Союза наша смена – пришвартовалась вторым корпусом свежая лодка, и мы принялись вводить в курс дела наших бледнолицых братьев. Большая их часть в тропиках, да и вообще за границей, ещё не бывала, поэтому приходилось объяснять порой совсем элементарные вещи: как не обгореть до волдырей в первый же день, как не переусердствовать с кондиционером и не слечь с ангиной, как избегать мест, где ещё можно нарваться на американскую мину или наступить на мирно спящего скорпиона, а то и вообще – получить за шиворот сколопендру.

– Варана бойся больше всего! Увалень вроде и хвостом виляет, но это совсем не друг! – поучал штурман своего вновь прибывшего коллегу. – У него во рту тридцать тысяч бактерий! Подойдёт потихоньку, укусит: немножко так… прижмёт… и отпустит. И всё! Теперь ты его! Будет за тобой ходить день, два… неделю… пока от заражения не помрёшь. Милая животинка… А как увидит, что упал – он тут как тут, тебя и скушает. Всё мило и интеллигентно, не то что какой-то там беспредельщик-крокодил!

Но это всё были мелочи, важные вопросы – где водка не палёная и повкусней, где у хунтотов можно что прикупить подешевле или подороже продать – мы оставляли на потом.

Сразу же был организован переезд вновь прибывших в казарму с передачей им наших кают, кубриков, кроватей, тумбочек, кондиционеров и прочего движимого и недвижимого имущества. Распростившись с привычным комфортом, мы перебрались на подводную лодку, где в тесноте, но, как водится, не в обиде и провели последнюю неделю перед отходом.

Спешно было организовано пополнение всевозможных запасов. Хоть переход из Вьетнама во Владивосток и невесть какая кругосветка, но, помня о недавней голодовке, когда из сухарей и воблы коку приходилось готовить и первое, и второе, и третье, мы получили двойную норму продовольствия и пресной воды. Запас, как известно, карман не тянет и даже если не понадобится сейчас, ему всегда найдется применение после. К тому же могут ещё и завернуть с полдороги, а то и вообще в автономку послать...

Пару дней простояли на внутреннем рейде у борта танкера «Ахтуба», принимая топливо и машинное масло. От шныряющих хунтотов не было никакого спасения – их джонки постоянно паслись возле нас в надежде чем-нибудь поживиться. Уважительно поглядывая на толстый шланг, перекинутый с танкера, потирая руки и плотоядно облизываясь, они, видимо, уже подсчитали ожидаемую прибыль, мысленно её поделили и потому готовы были на самые решительные действия. Останься мы на рейде ещё хотя бы на сутки, подводную лодку, без сомнения, взяли бы на абордаж.

Пока же нас бесцеремонно пытались купить: трясли пачками денег, варёными джинсами, звякали бутылками местного рома и соблазняли разными колониальными товарами. Не договорившись и не совратив экипаж на хищение социалистической собственности днём, эти змеи не оставляли попыток и ночью. Под покровом темноты десятки юрких джонок подплывали к самому борту подводной лодки, и пока одни продолжали искушать запретными плодами цивилизации, другие втихаря пристраивались с другой стороны с намерением что-нибудь отрезать, открутить, украсть... Изобретательности их не было предела. Однажды я собственными глазами видел, как обычный хунтот самой тщедушной наружности, поелозив пяткой, отвернул на палубе бронзовую заглушку, которую и гаечным ключом-то не просто было открутить. А пару раз его подельники пытались даже просверлить топливно-балластную цистерну ручной дрелью!

Отпугивать их стрельбой, как это делали раньше, было бессмысленно, да и небезопасно: хунтоты уже знали, что стрелять на поражение по ним не будут. Да и трудно напугать автоматной очередью прожжённых вояк, не так давно вылезших из окопа. Кроме того, практически в каждой джонке имелось своё оружие, и случалось, что в ответ на наши предостерегающие выстрелы с моря нёсся рой вполне реальных пуль, о чём свидетельствовали неприятные посвистывания над головой и высекаемые из корпуса искры.

Вернувшись к пирсу, мы продолжили подготовку к переходу домой. Покрасили корпус подводной лодки, придав ему по возможности товарный вид. Закрепили всё по-штормовому, проверили, подтянули на стеллажных торпедах бугеля. Открытый переход через четыре моря в надводном положении предполагал в пути хорошую качку, поэтому такие приготовления были совсем не лишними.

Провели лечебный цикл аккумуляторной батарее. Это когда полностью заряженную батарею надо разрядить в ноль, а потом опять зарядить. Всю ночь растянутая на швартовых, словно стреноженная лошадь, подводная лодка взрывала винтами чёрную воду – средняя и бортовые линии валов работали враздрай, расходуя электроэнергию.

Закончили под утро, когда со дна вместе со всякой дрянью всплыл труп – синий, распухший, неизвестной национальной принадлежности. Командир надел очки, посмотрел – вроде не из наших. На всякий случай проверили, посчитали своих. Мёртвому уже всё равно, а для живых – лишнее беспокойство, потому, чтобы не создавать никому проблем, командир приказал оттолкнуть утопленника баграми подальше – пусть плывёт по своим делам.

Накануне намеченного дня выхода собрались на берегу в казарме, где мы присутствовали уже в качестве гостей. И как водится, проводы обернулись грандиозной пьянкой. Сначала была выпита вся водка, которую принесли с собой, потом весь спирт, которым принимающая сторона запаслась загодя, в итоге пришлось несколько раз бегать на корабль, извлекать из заначек неприкосновенные запасы.

Под утро, когда кончилось всё, мы шумной компанией завалились в кабачок к другу Хуаню. Его жена, очаровательная Чанг, была нам очень рада. Друг Хуань тоже, но подозревая, что платежеспособность наша стремилась к нулю, а кредитовать нас было уже совершенно бессмысленно, особо радостных эмоций не выказал. Тем не менее, на стол было выставлено несколько бутылок хунтотовки, и веселье продолжилось. Вновь зазвучали цветистые тосты: за флот, за боевое братство, за дружбу народов, за смерть мирового империализма и за всё такое же хорошее…

Стало уже светать, когда, выпив у Хуаня абсолютно всё, мы построились в колонну по двое и, горланя «Варяга», строевым шагом двинулись к себе на лодку. Пожелав нам попутного ветра, семи футов под килем и всяких флотских благостей, провожающие тем же манёвром – строем и с песней – замаршировали к себе в казарму.

Очень скоро стало ясно, что спиртное, выпитое у Хуаня, было явно лишним. И не потому, что раскалывалась голова, а во рту будто нагадили кошки. Нет, молодой организм прощает и не такие издевательства над собой. Возникла проблема несколько иного плана.

Не знаю, кто и когда успел подмешать в хунтотовку пурген, но это была форменная диверсия… Утром на корабле сложилась критическая ситуация: некому было управлять подводной лодкой! Все офицеры толпились в очереди у единственного надводного гальюна, сменяя друг друга по кругу, и боялись отойти от него далее чем на метр. Страшно подумать, что могло произойти, догадайся неизвестный злоумышленник добавить к пургену ещё и снотворного.

Неудавшаяся катастрофа, или За что можно кастрировать доктора

Но вот с горем пополам смотали швартовы и, пятясь, отчалили. Выехали на середину бухты и замерли в ожидании. Надо было начинать дифферентовку с погружением на перископную глубину, для чего следовало удалить всех из ограждения рубки, но отойти от спасительного гальюна никто не решался.

Лишь когда командир заявил (а сам он у Хуаня вчера не был), что ему похеру, как оставшиеся собираются проникать внутрь, и что он сейчас закрывает люк, страждущая очередь, соблюдая всевозможные меры предосторожности при движении по вертикальному трапу, перебазировалась вниз. Там она разделилась на две части: половина осталась в центральном посту, другая аккуратно на негнущихся ногах засеменила в шестой отсек. Доктор Ломов в панике носился от одного гальюна к другому, пучил глаза, заставлял всех глотать какие-то порошки и норовил проскочить в гальюн без очереди. Очевидно, что порошки самому ему не очень помогали. Доктор переживал, что в экипаже могла начаться эпидемия дизентерии, за что флагманский врач его бы, без сомнения, кастрировал. Да и семьдесят пять человек с поносом в замкнутом пространстве на два гальюна – это была бы форменная катастрофа!

Но опасения доктора не подтвердились. Уже к вечеру наметилось явное улучшение: стул у офицерской части экипажа начал отвердевать и скоро отвердел настолько, что с гальюнов была снята осада. Последним оставлял уютную кабинку доктор Ломов. Как капитан, покидающий тонущее судно последним, Сёма долго ещё не мог выйти из гальюна и решился лишь под самое утро.

Осунувшийся внешне, опустошённый и обезвоженный внутренне, Ломов, тем не менее, был очень доволен. Он был несказанно рад, что его пронесло, – в переносном, разумеется, смысле. Эпидемия отменялась! Требовалось срочно закрепить наметившийся успех и тщательно всё продезинфицировать. Как ни плохо после бессонной ночи и перенесённых потрясений работали мозги, но Сёма вовремя сообразил, что если сыпануть в гальюны по двойной норме хлорки (как он поначалу хотел), то через полчаса на подводной лодке станет нечем дышать. И его, возможно, опять захотят кастрировать, на этот раз командир.

Но, как мы помним, Сёма был во всех областях подкованный доктор, помимо непосредственно медицины разбирающийся в кораблевождении, вооружении и разных механических делах, кроме того он имел и достаточные познания по химии, особенно в вопросах её практического применения. Поэтому решения долго искать не пришлось. Вскрыть регенеративный патрон от ИП-46 – дело нехитрое и заняло у Сёмы не больше минуты. Идея была проста до примитива и остроумна до гениальности, а в результате – гарантированная дезинфекция мест общего пользования и никакого запаха! Более того, из гальюнов по отсекам будет растекаться утренней свежестью чистейший кислород!

– Ай, да доктор! Ай, да светлая голова!

Радостный, скромно улыбаясь и мысленно нахваливая себя за ум и сообразительность, Сёма аккуратно высыпал порошок из патрона в унитаз центрального поста, посмотрел, как, пенясь и шипя, пошла химическая реакция, бросил пустую банку в мусорную кандейку и остался всем очень доволен. То же самое он проделал и в гальюне шестого отсека, а затем успокоенный, с чувством выполненного медицинского долга отправился спать.

Сёма мгновенно заснул в своём закутке за кондиционером, и ему тут же приснился Гиппократ. Доктор очень надеялся, что старший коллега похвалит его за примерное исполнение служебных обязанностей, за старание и разумную инициативу, но бородатый старик в белоснежной тоге принялся ругать Сёму, кричать и материться, причём на чистейшей латыни. Сёма не сразу сообразил, о чём идёт речь, поскольку латынь изучал достаточно давно, и пока силился понять, бородатый старик достал скальпель и на той же звучной латыни сообщил, что сейчас отрежет ему яйца. Это Ломов уже понял хорошо.

– Да что это за напасть такая! Сколько можно! – вскричал Сёма в сердцах, послал Гиппократа на х@й (на чистейшем русском) и проснулся в холодном поту. Не на шутку встревоженный, он тут же пошарил где надо рукой и, убедившись, что всё на месте, быстро успокоился, повернулся на другой бок и снова провалился в сон.

На этот раз ему приснился командир. По своему обыкновению, командир тоже матерился, но почему-то тоже на латыни. А кроме того, он топал ногами, потрясал кулаками и явно был чем-то недоволен…

Но узнать, чем недоволен командир, доктору так и не удалось. Не прошло и пяти минут после того, как он во второй раз сомкнул глаза, как по всему кораблю затрезвонили колокола громкого боя, и хриплый голос старпома злобно пролаял:

– Аварийная тревога! Пожар в гальюне шестого отсека! Загерметизировать переборки! Шестой, доложить обстановку!

Сёме сразу стало не по себе. Не потому, что он боялся сгореть или утонуть, а потому, что проснувшийся вместе с ним внутренний голос принялся нудно нашёптывать, что виной тому именно он, доктор Ломов.

Но некогда было предаваться душевным терзаниям – как командир второго отсека доктор по тревоге должен брать командование отсеком на себя, что он тут же и сделал. После того как из кают вприпрыжку разбежались по местам мирно спавшие до сей поры командир и несколько офицеров, Ломов, как то и положено по инструкции, захлопнул за ними круглую переборочную дверь и заблокировал её.

Дальше, по сути, делать было нечего. Где-то там, в шестом, шла героическая борьба за живучесть: люди бегали в огне и дыму с пожарными шлангами и огнетушителями, сталкивались, падали, задыхались, получали ожоги и травмы, а он, виновник всего этого, сидел здесь в безопасности и бездельничал. Сёме стало очень стыдно. Захотелось оказаться сейчас там, в самом пекле, и героически погибнуть.

Ещё пять минут ничего не было ясно. «Каштан» молчал, и о том, что творится на корабле и непосредственно в шестом, оставалось только догадываться. Но вот, простужено похрипев и сухо пощёлкав, эбонитовая коробочка ожила и голосом теперь уже командира разразилась командой:

– Отбой аварийной тревоги! Провентилировать отсеки! Офицерам собраться в центральном посту! – тон, которым это было произнесено, не предвещал ничего хорошего.

Очутившись в центральном одним из первых, Сёма понял, что его час пробил. Командир вертел в руках то, что ещё недавно было регенеративным патроном от ИП-46, а ныне представляло собой гофрированную жестяную банку, безжалостно разрезанную пополам каким-то мудаком. О том, кто мог быть этим мудаком, Сёма начинал догадываться.

Помолчав с минуту, дождавшись, когда в центральном посту стало не протолкнуться, командир поднял над головой злополучную банку и возопил:

– Кто!!! Кто посмел? Что за идиот! Найти! Отъе@ать! Доставить сюда! Доктор, скальпель мне! Сам яйца отрежу этому уроду!

Следующие полчаса по кораблю шёл поиск неизвестного злоумышленника. Сначала никто не хотел признаваться. Но после того, как механик перешёл на допросы с пристрастием – принялся зажимать в тисках яйца всем подозреваемым – дело пошло, сознались сразу шесть человек! А ведь не зря мех так свирепствовал. В данном инциденте главным пострадавшим оказался именно он.

Известно, что самый чуткий сон на корабле – у механика. В ожидании, что вот-вот что-то опять сломается, где-то замкнёт, полыхнёт, протечёт – по-другому и быть-то не может. Вот и на этот раз, продрав ни свет ни заря глаза, мех сразу почувствовал, что где-то что-то не так. Как ему это удалось, я не знаю, тут, видимо, замешаны какие-то тонкие материи. Это как если на подводной лодке вдруг наступает абсолютная тишина – и все сразу же просыпаются. А почему? Да потому, что не бывает её никогда! И уж коль случается, то ощущается прямо-таки физически – её слышно, она звучит, звенит, как сирена аварийной тревоги. Все сразу подскакивают, в панике начинают оглядываться и спрашивать друг у друга, что случилось.

Так и мех – продрав опухшие от конъюнктивита и хронического недосыпания глаза, сразу понял, что где-то назревает очередная жопа. Где и какая, – он ещё не мог сообразить, но точно знал, что она рядом и скоро точно предстанет во всей красе. Ещё лёжа, зевая и потягиваясь (насколько это было возможно в его крохотной конуре), мех повёл носом и… ничего не почувствовал. Не было ни удушливой вони плавящейся изоляции, ни щекочущего в носу навязчивого аромата хлора. Водорода, не имеющего запаха, мех тоже не унюхал, хотя научился распознавать даже его. Надо было встать и пройтись по отсекам.

Первым делом мех решил заглянуть в гальюн. Не потому, что он что-то учуял или решил насладиться веющем оттуда ароматом утренней свежести, а по известной достаточно банальной причине. Он благополучно добрался до шестого отсека, потянул на себя массивную железную дверь. Вошёл, задраился, тщательно прицелившись, аккуратно сделал своё малое дело. И, убедившись по манометру, что давление в системе отсутствует, нажал на слив. То, что после этого произошло, мех не любил вспоминать и никому не рассказывал, поэтому нам остаётся только догадываться.

Хочу попросить прощения у тех моих читателей, которые чрезвычайно интеллигентны. Возможно, их тонкая эстетическая натура не переносит вида картин, которые я порой рисую. Пусть, если что, пока заткнут нос и побрызгают вокруг себя одеколоном. Но мне в моём произведении важнее всего достоверность, поэтому продолжу.

Вот как о том, что произошло, вспоминал вахтенный шестого отсека:

– Вижу: мех вошёл… Сразу меня за что-то разъе@ал, за что – не помню. И в гальюне закрылся. Через минуту там хлопок! Мех выскакивает, весь в говне, волосы на голове и трусы дымятся! Из гальюна дым валит! Мех в два прыжка к «Каштану», кричит в центральный, что пожар, мол, аварийная тревога! А на нём трусы уже догорают... и яйца вот-вот вкрутую сварятся. Хватаю огнетушитель и давай его поливать со всех сторон. Потом в гальюне уже вдвоём… Быстро всё погасили… А тут как раз старпом тревогу объявил…

Когда мех появился в центральном посту, от него уже почти не пахло. Но на месте шикарной шевелюры с волнистым казацким чубом зияла необъятной ширины красная лысина. Она уже не дымилась, потому как дымиться было нечему, но излучала такой сильный жар, что от неё можно было прикуривать. Без сомнения, меху срочно требовалась медицинская помощь, но находящийся тут же рядом доктор вместо того, чтобы помочь товарищу, намазать там чем или наложить компресс, скромно потупил взгляд и с опаской отодвинулся подальше.

На звериный рык командира:

– Ну что, нашли? Кто этот урод? Дайте мне его сюда на растерзание! – ответа не последовало.

Прошла тяжёлая минута. Началась вторая. Не дождавшись ответа, командир сверкнул глазами и решительно заявил, что если через пять минут злоумышленник не будет найден, то он собственноручно расстреляет каждого десятого. И приказал объявить о том по кораблю.

Все приуныли, так как не сомневались, что будет именно так. Кот Батон, считающий себя полноценным членом экипажа, тяжело спрыгнул с командирского кресла и на всякий случай полез шхериться в трюм.

Но тут в мёртвой тишине раздался дребезжащий голос:

– Тащь командир! Это я…

Все обернулись и недоумённо уставились на доктора.

– Тащь командир! Чем могу искупить? – пропищал Сёма, почти умирая. – Если что… нате… вот скальпель… – блеснул чем-то в руке, с опаской глянул на механика и спрятался за спину командира.

Возвращение «Фокстрота», или Последние испытания

Как я уже говорил, военно-морская служба порой – это настоящий курорт. Иной раз стыдно даже зарплату за такое получать, самому хочется ещё и доплатить.

Поначалу и наше плавание напоминало неспешную морскую прогулку. Открытый переход по тёплым морям не подразумевает большого напряжения сил – не надо больше прятаться от «вероятного противника», уклоняться, избегать. Ни тебе срочных погружений, ни ночных тревог, ни бессонных ночей. Всё спокойно, размеренно, в полном соответствии с корабельным распорядком: вахты, сон, приёмы пищи... Благодать! Особенно если ещё и погода хорошая.

Первую неделю погода стояла просто замечательная. Солнце, хоть и жарило немилосердно, но на ходу и с ветерком это почти не чувствовалось. Конечно, если находиться внизу, в отсеках, то несколько душновато, однако к жаре все давно привыкли, да и наверх лишний раз подняться никто не запрещал. Если не на вахте и нет особых нареканий по службе – пожалуйста, карабкайся по трапу наверх, предъявляй вахтенному офицеру жетон, получай «добро» и наслаждайся всеми доступными радостями жизни. Можно потолпиться среди курильщиков и, если нет своих сигарет, стрельнуть у кого-нибудь бычок или подышать тем, что уже надымлено, удовлетвориться пассивно, так сказать. Можно попроситься к командиру на мостик и постоять под жгучим солнцем минуты две-три, полюбоваться морскими видами и несколько раз успеть вдохнуть полной грудью, пока не стащат за ноги другие желающие. А ещё, если уговорить механика, можно принять душ. Не такой, конечно, как на берегу, но вполне себе ничего – забортная вода ещё тёплая, чистая; даром что солёная.

С помывкой, кстати, не было никаких проблем. Практически ежедневно нас настигал какой-нибудь блуждающий тропический ливень и изливал на палубу тонны дармовой и – что особенно ценно – пресной воды. Иной раз, завидев на горизонте характерное тёмное пятно, командир слегка менял курс, направляя корабль под набухшую влагой тучу, и устраивал экипажу полноценную баню. В ход шло всё моюще-чистящее, потоки мыльной воды стекали через шпигаты в море, оставляя за кормой пенный след чуть ли не до горизонта. Суровые подводники драили друг другу спины шершавыми кусками пемзы, колючими мочалками из пеньки и даже металлическими пайольными щётками. Тот, кто не успевал помыться за один дождь, на следующий шёл вне очереди.

На подходе к Филиппинам в размеренные походные будни добавилась толика разнообразия – стало попадаться больше кораблей, а в проливе Боши так и вообще движение стало, как на проспекте, только успевай расходиться. Некоторые особо любопытные специально подходили ближе и замедляли ход. На палубу высыпали зеваки, показывали пальцами и то и дело фотографировали. Видимо, встреча в океане с одиноко бредущей подводной лодкой для них была действительно событием. Мы с удовольствием позировали и отвечали тем же.

На траверзе острова Лусон на след нам сел американский эсминец и, как верный пёс, неотступно следовал чуть ли не до самого Владивостока. Мы назвали его Бобик. Вёл он себя корректно, близко не подходил, курс не пересекал. И когда Бобик нас покинул, немного даже загрустили.

Филиппинское море встретило неласково. Задул сильный ветер с колючим горизонтальным дождём, седыми вихрами покрылись гребни, и скоро всё это переросло в полноценный тропический тайфун. Пару дней нас валяло так, что кое-где из аккумуляторов повыливался электролит. Крен порой доходил до сорока градусов, и, находясь на мостике, рукой можно было зачерпнуть из проносящейся мимо волны. Носовой бульб и надстройка практически всё время находились под водой, а если и оказывались на поверхности, то лишь затем, чтобы через мгновение с ещё бо́льшим размахом рухнуть в пучину. В ограждении рубки свободно гуляла вода, и, чтобы не заливало центральный пост, командир распорядился задраить люк. Заливать перестало, но сразу стало плохо дышать. При попутном ветре дизель начал засасывать свой же выхлоп, по отсекам поползла сизая дымка. В сочетании с жарой и сильной качкой подводная лодка скоро превратилась в форменную душегубку. Половина экипажа лежала в собственной блевотине, вторая хорохорилась и крепилась из последних сил.

Честно скажу: это уже совсем не напоминало курорт. И главное – некуда было деться! Оставалась, правда, одна отдушина – ходовая вахта на мостике. Свежий воздух, вольный ветер – об этом можно было только мечтать! И я мечтал, ожидал, томился, считая секунды и минуты, когда придёт моя очередь заступать вахтенным офицером.

Желудок мой уже отверг недавний обед из трёх блюд, утренний чай с колбасой и бутербродом, и к горлу настойчиво подкатывал вчерашний ужин. Ужина мне было жалко, и я терпел. До вахты оставалось ещё два часа, и я боялся, что не доживу. Вообще-то я обычно не укачиваюсь, но духота и стоявшая перед глазами сизая пелена сделали своё дело. Но мне было совсем не стыдно. Не один я оказался такой. Даже наш старый механик, тот ещё морской волк, сидел в центральном посту зелёный и нет-нет, да и уединялся за железной дверью гальюна. Штурман лежал в кают-компании под столом, стонал и слабым голосом просил каждого входящего, чтобы его пристрелили.

Перед ужином, не вытерпев, я всё же сходил освободить место для нового ужина, но на душе нисколько не полегчало. Кушать так и не пошёл. От одной мысли о еде становилось так плохо, что не знаю даже, как это описать. Внутри меня как будто поселилась сама смерть – тошнотная желудочно-кишечная сущность – и подталкивала костлявой рукой пустой уже желудок наружу. Обычное в такой ситуации средство – принять горизонтальное положение – не помогало совсем, вместе с желудком начинали проситься наружу и все остальные внутренние органы. За глоток свежего воздуха я готов был отдать всё своё имущество и зарплату лет на десять вперёд, но даже на столь выгодных условиях никто не брался мне помочь. Такое в обычной жизни элементарное благо здесь было совершенно недоступно. Просто так вскарабкаться по трапу и судорожно подышать было нельзя – командир, как мы помним, задраил рубочный люк и вдобавок сел на него сверху.

Я маялся, бродил по пропахшим тошнотной кислотой отсекам, оскальзываясь на липких лужицах, судорожно хватаясь за что попало и нигде не находя себе места. Крен закладывало порой такой, что удобней было двигаться по переборке. В седьмом отсеке из ящиков повываливалась, разметалась по палубе посуда, и никто не спешил её собирать. В корме, в аппендиксе между торпедными аппаратами, на карачках стоял Самокатов и в голос, самозабвенно «травил». Всё было раскидано, перевёрнуто, под ногами хрустели осколки разбитой посуды. В такт качке шумно перекатывались с борта на борт оставшиеся целыми тарелки, чайники и кастрюли. Я хотел было употребить власть, заставить прибраться, но понял, что если сейчас открою рот, то со мной самим может произойти неприятный конфуз. Так плохо мне не было никогда, даже после самого большого бодуна! Ни до, ни после.

– Эх, скорее бы на вахту! Господи, помоги! – воздеваю я руки в беззвучной молитве. Но время, кажется, стоит на месте, стрелки на циферблате – как приклеенные. Я уже несколько раз снимал с переборки часы, подносил к уху, проверяя, не остановились ли, и разочарованно вешал на место.

Но время, сколь оно ни жестоко, имеет одно хорошее свойство – как бы медленно оно ни тянулось, рано или поздно всё заканчивается, и то, что нельзя было минуту назад, становится можно теперь. Вот и я наконец дождался своего часа. На циферблате – двадцать ноль-ноль! Вот оно, простое человеческое счастье!

– Третьей боевой смене заступить! – пробулькал кто-то на мостике, закашлялся и, кажется, захлебнулся.

Из последних сил карабкаюсь по трапу, стучусь. Командир открывает люк, бросает взгляд на моё зелёное осунувшееся лицо, подаёт руку, резко выдёргивает наверх и тут же опускает крышку. И очень вовремя, потому как через мгновение мы уже стоим по пояс в воде, и начинается вселенский потоп. Лодка зарывается всё глубже и глубже, и вот мы уже находимся под водой на глубине не менее двух метров! Я едва успеваю сделать вдох, задержать дыхание и долгую минуту наблюдаю из-под воды, как где-то далеко у меня над головой дрожит и кривится на небосклоне бледное рахитичное солнце. Как видно, и здесь жизнь совсем не курорт, но вниз – ни за какие коврижки!

Сменяемся. Стягиваю со сдающего вахту помощника командира противохимический комбинезон, напяливаю на себя. Прорезиненная ткань – мокрая, скользкая, противная. Хорошо ещё, что находимся в тропиках и вода пока тёплая! Ракетница, бинокль, повязка… Перевязываюсь поперёк страховочным шкертом. Не мешало бы ещё и каску на голову, но её нет, Министерство обороны не снабдило, зажилило. Такие предосторожности далеко не излишни. Если вовремя не спрятаться под козырёк, не сгруппироваться, не зацепиться, налетевшая волна может хорошо шибануть, размазать, разметать по железу и вынести в море уже бездыханное тело.

По мокрым скобам карабкаюсь на мостик, и вот уже передо мной вид, что называется, с картины Айвазовского. Или, если говорить словами другого нашего великого соотечественника, разгул свободной стихии. Поначалу я не понимаю, где нос, где корма – всё залито водой, откуда дует ветер, тоже непонятно – дождь хлещет со всех сторон и завывает так, что не слышно шума работающих дизелей.

Волны сначала показались мне не очень большими, но при ближайшем рассмотрении, когда, скатившись, словно на санках, на самое дно глубокого ущелья и зарывшись носом по самую рубку, мы принялись выгребать на вершину, я понял, что первое впечатление было явно обманчивым.

Вскарабкавшись на гору, которой, казалось, не будет конца, и вновь свалившись в тёмный провал, да так, что заложило уши, мы вдруг попали в какую-то бестолковую толчею. Над нами вздымались, громоздились заснеженные вершины, снизу казавшиеся недосягаемыми Эверестами. В котловине между ними на нас накинулись, принялись наскакивать и терзать какие-то рваные свирепые шавки. В бессильной ярости, брызгая пеной-слюной, они бросались на подводную лодку и пытались разорвать её на куски. Оставаясь какое-то время с этими зверьками один на один, мы шли между двумя гигантскими гребнями, угрожающе нависающими над головой, потом ущелье начало стремительно смыкаться. Один гребень стал наползать на корму, задрал её, да так, что из воды показались молотящие посуху гребные винты. Нос при этом стал зарываться в другую волну, двигающуюся уже навстречу.

Жернова сомкнулись! Ещё мгновение – и мы вновь оказываемся под водой. На какой глубине, на этот раз я не знаю. Помню только, что солнце на небе пропало и вокруг стало темно, как ночью у негра в... извините… за пазухой. Словно в гигантской центрифуге, нас стало крутить, валять, кувыркать, и через пару минут, действительно показавшихся вечностью, нас, как лёгкую щепку, вышвырнуло на поверхность.

Вспомнилось, как несколько лет назад здесь же, в Филиппинском море, едва не утонула наша подводная лодка, так же, как и мы, возвращавшаяся из Вьетнама домой. Волны били с такой страшной силой, что стали срывать обшивку корпуса, и за несколько часов её, по сути, раздели. Не успев вовремя погрузиться, командир с ужасом смотрел на беспредел распоясавшейся стихии: проплывающие мимо, вырванные с мясом горизонтальные рули, аварийный буй, баллоны ВВД и всё, что было сорвано с корпуса, но ещё не успело потонуть.

По команде SOS из Камрани были отправлены спасатели, но пока они дошли, из десяти групп цистерн главного балласта целыми оставались только три. С угрожающими креном и дифферентом подводная лодка чудом держалась на поверхности. Неимоверных усилий в штормовом море стоило завести на неё буксирный конец. А сама буксировка так и вообще вошла в анналы спасательных операций флота. Но лодку всё же доставили в Камрань, где в течение трёх месяцев подручными средствами залатали раны. И вновь отправили домой, не сумев, однако, починить систему погружения-всплытия.

Вы будете смеяться горькими слезами, но через неделю в том же самом месте она попала в ещё более жестокий шторм и вновь была притащена на буксире в Камрань, едва живая.

Видимо, находившийся рядом со мной на мостике командир об этой истории тоже вспомнил и, не доводя дела до греха, решил всё же погрузиться. Сыграли тревогу, разогнали всех по местам, живых и мёртвых. Борисыча за ноги вытащили из-под стола и положили в штурманской рубке на карты. Как не хотелось мне спускаться вниз, однако командир решительно взялся за люк, и я едва успел проскользнуть перед ним в шахту, причём вниз головой.

На глубине пятьдесят метров ещё качало, и довольно сильно. На ста метрах мёртвые стали оживать и вставать, а некоторые, хоть и были как зомби, даже принялись за собой убираться. Скоро по отсекам стало можно ходить, не рискуя поскользнуться или вляпаться в вонючую слизь. Духан, конечно, стоял ещё тот, но, слава богу, уже не качало!

Шторм бушевал ещё два дня. За это время все окончательно пришли в себя, навели порядок, отмылись, отъелись и начали походить на нормальных людей. Вновь в кают-компании стал собираться весёлый круг: смеялись, стучали костяшками домино, пересказывали по десятому разу одни и те же байки и анекдоты. Штурман уже забыл о том, как валялся под столом и молил о смерти – вновь начал хохмить, зубоскалить, подначивать старпома и замполита.

Один командир был чем-то озабочен. Как скоро выяснилось, шторм всё же не прошёл бесследно. Лодку хоть и не раздело, ничего не вырвало и не поломало, но отказала радиосвязь. И не было никакой возможности отправить на берег положенное по времени донесение. В штабе нас могли посчитать погибшими и выслать поисковую экспедицию. Требовалось всплыть и починить антенну, но это было чревато ещё бо́льшими неприятностями. Потому из двух зол командир выбрал меньшее.

Всплыли утром на третий день. Начальник РТС быстро разобрался с неисправностью и, уединившись с командиром в рубке радиста, принялся отправлять и принимать накопившиеся РДО. Ничего страшного не произошло – нас, конечно, потеряли, но не стали паниковать и делать резких движений.

И вот вновь, громыхая дизелями, мы движемся курсом на северо-восток. Как верный пёс, за нами неотступно следует вездесущий Бобик. Как он пережил шторм и как снова нас обнаружил в этой безбрежной пустыне – вопрос, безусловно, интересный…

На море штиль. Блестит до горизонта солнечная дорожка, снуют, бьются о корпус бестолковые летучие рыбки, и ничего не напоминает о недавнем разгуле стихии. Хотя нет – то и дело на сверкающей глади появляются его немые свидетели. Вот проплывает вдоль борта покорёженный, полузатопленный морской контейнер. Явно смыло со штормующего контейнеровоза. Может, и сам он где-то поблизости покоится на дне. Старпом предлагает подойти, взять на буксир, а дома всё по-братски разделить. Но командир говорит, что это мародёрство и не даёт «добро». Ещё несколько часов мы маневрируем, продираемся между обломками чего-то, явно останками катастрофы – разбухшие листы фанеры, пенопласт, доски, притопленные бочки… Вот проплывает мимо держащийся на воздушном пузыре в носу практически целый спасательный катер. Старпом облизывается и вопросительно, даже негодующе глядит на командира. Катер-то уж можно было зацепить! На рыбалку потом экипажем гонять! Но командир непреклонен, и колышущееся на волнах оранжевое пятно скрывается за горизонтом.

Но вот настал и момент, когда старпом не выдержал! Прямо по курсу показалась обтянутая плёнкой картонная коробка с бело-красным всемирно известным брендом на боку. Целый ящик сигарет, да ещё каких, в то время, когда экипаж докуривает последние беломорины и шкуляет друг у друга бычки! Коробка не намокла, не притонула, стояла, слегка покачиваясь на ослепительной глади, и словно приглашала: иди, возьми меня! Секунда – и, не обращая ни на кого внимания, прямо с рубки старпом сиганул в воду. Сыграли тревогу «человек за бортом», вытащили баграми коробку.

Старпома командир сказал оставить, пусть своим ходом домой добирается, но его всё же вытащили, впервые нарушив командирский приказ. Через десять минут в кают-компании уже делили ароматные трофеи.

Было решено выдать офицерам по три, матросам – по два блока. Командир не взял себе ничего и долго ещё злился на старпома.

Приятно, конечно, когда что-то перепадает «на шару», но в жизни за всё приходится платить. Пришлось и мне. Не начав курить во времена трудного возраста, пройдя через соблазны юности и курсантских курилок, я вдруг закурил в возрасте двадцати пяти лет! И так в первый же день накурился дармовых сигарет, что доктор, глянув на моё зелёное лицо, тут же предложил лечь под капельницу.

Между тем продолжается наше неспешное движение домой. Ещё день прогулочным шагом, и вот, пройдя между островами архипелага Нампхо, мы уже в Восточно-Китайском море. Погода благоволит, и обстановка опять напоминает всесоюзную здравницу. Для полного счастья не хватает голодных курортниц и чтобы чуть-чуть было потеплее, но нет – курортницы в одиночестве шляются где-то на берегу, а температура воздуха катастрофически падает. Под утро на мостике уже вовсю белеет иней, и даже днём порой мёрзнут уши. Зато до дома уже рукой подать! Впереди Цусима, и вот оно – родное наше Японское море!

Автор: Крутских Юрий

За Донбасс: Армия России нанесла массированный удар по целям на Украине (ФОТО)
  • voenkorr
  • Сегодня 10:25
  • В топе

Минувшей ночью Армия России нанесла массированный удар по военным целям, расположенным по всей территории Украины, с запада до востока. Авиация ВКС России работала из воздушного ...

Запад споткнулся о новые правила России

Россия покончила с Западом. Развод почти завершен. За последние несколько дней все российские лидеры говорят одно и то же: “Теперь Запад будет играть по нашим правилам”, - пишет Zerohedge. ...

Высокопоставленный британский офицер: С поражением на Украине Россия не смирится, а если победит - пойдёт дальше
  • Topwar
  • Вчера 20:17
  • В топе

В западных СМИ всё чаще стали выходить материалы со ссылкой на военных экспертов, где те отвечают на вопросы о возможном дальнейшем развитии событий на Украине при учёте того, что Украина потеряет час...

Обсудить