Неформат по воскресеньям: Рассказ "За евреев" в последней редакции - Константин МОчар

Это последняя, недавняя редакция рассказа.

Текст этот мой последний учитель из Литературного института, Антонов Алексей Константинович, вместе с другими моими литературными друзьями и (или) коллегами, считал лучшим рассказом из всего, что было мной написано - конечно, речь лишь об относительных величинах, но, "всё-таки"....

Другие рассказы этого раздела (1-29) у меня в яндекс-дзен и на КОТе, но изначально в в сборнике текстов "Юркин калейдоскоп", на той же Прозе.ру - романа в историях и картинках. То есть как бы романа из собственной жизни, с попыткой её художественного переосмысления. А что такое раздел "Неформат" - это по ссылке (31).

И, для КОНТовцев: внизу ссылки и на яндекс дзен, и на КОНТ - читать лучше в дзене, из-за его постоянной возможности редактировать (там версия в более отработанной редакции), а поддерживать на КОНТе ))

* * *

За евреев*

Тёплая, мягкая осень в Закарпатье. С телегами, доверху гружёными картошкой, полными яблок ящиками, бутылями с молодым вином, садами после обрезки и сизыми дымками костров с хворостом в вечереющем воздухе. И с уроками, такими утомительными после весёлого длинного лета.

В ноябре нагнали тоску дожди – серое небо, мутные лужи на улицах и грязь на штанинах , в начале декабря выпал снег. Сонная земля приняла его и сохранила.. Зима началась.

Как и год назад, папа набрал из ящиков на чердаке красивых яблок в две большие сумки и уехал - в областную больницу на очередное обследование. Широкий венгерский ремень с бойскаутовским трехлистником остался без дела на крючке в кухонном шкафу, на радость Васе и особенно старшему, Юре.

Сегодня он пораньше прибежал из школы. Открыл модерновым ключом, с плоскими бороздками в разные стороны, дверь. Тоже не как у всех — гулкая, фанерная, пустая изнутри, а с виду — как бы из цельного дерева.

Отец сделал - он мастер, он всё умеет! Не зря в школе учителем по труду работает. Всю столярку, всю мебель соорудил, а дом какой построил!? Первый такой в посёлке — на два этажа, да с плоской крышей! Ещё и с картиной на фасаде из геометрических фигур - папин друг и художник дядя Ян вырезал — из слоёв штукатурки разного цвета.

Как заправский форвард, Юра левой ногой "в одно касание" отправил тяжёлый мяч-портфель на кровать под стеной - вот бы такой класс и на школьном футбольном поле показывать! На жестяной плите, спрятавшей за гремящей дверкой газовый баллон, подогрел суп. Наскоро пообедал, не отрываясь от «Астронавтов» Станислава Лема и подпрыгивая в нетерпении – здесь фантастика, там хоккей! На улице возле дома Марики-швеи её соседи уже наверняка слышат азартные крики пацанов.

Да и новую клюшку опробовать надо, которую купил недавно, собирая копеечку по копеечке. С большой красной надписью Мукачево на рукояти, оклеенная снизу стеклотканью, классная такая!

Расхристанный, в ботинках на вырост, Юра выскочил на улицу. Понёсся, скользя по ледяным дорожкам-«ховзанкам**» и выбрасывая перед собой руку с клюшкой.

Снова замечтался - вот он уже сильный, высокий, он вровень с лучшими ребятами класса. Вот он уже бежит с олимпийским факелом, вот золотые медали, слава… Все одноклассницы, и даже Маша из шестого-Б, смотрят только на него, улыбаются только ему...

Игра получилась ничего. Две последние шайбы Юра забил мастерски, одну за другой. Заодно чуть не получил по лбу и шайбой, и клюшкой. И настолько "раздухарился", что сбросил облезлую шапку-ушанку из кролика, а затем и куртку. Остался в тёмном шерстяном свитере под шею, крупной ручной вязки и растянутом почти до колен.

...Небо понемногу серело. Родители товарищей Юры возвращались с работы. Тяжело спрыгивали с велосипедов, звали ребят домой, лязгали железными дверцами оград. Пока на хоккейной уличной площадке не остались только Юра и Иван Фанта, который жил за три хаты по соседству.

Из-под нестриженых, торчащих во все стороны волос Ивана выглядывали всегда хитрые глаза – он умел набедокурить, ещё почище Юры. Торт из грязи, которым они год назад угостили дочь соседки Нэмешки — это была только разминка!

Роста Иван был среднего, как Юра, и тоже худой. У него тоже был брат, тоже Вася, и тоже на шесть лет моложе. Из-за ошибки врачей в роддоме младший Фанта потерял слух. «Боже, почему!» — всегда читалось в серых, как у Ивана, глазах его худенькой мамы.

Иван был первым товарищем Юры по уличным играм. Хотя, в этом октябре дошло дело и до вражды.

В тот тёплый сухой день все выбежали на большой перемене в школьный сад. Бродили по щиколотку в жёлтых и красных листьях, стряхивали с полуголых ветвей редкие уже яблочки. Девочки из класса собрались в стайку под большим дубом, и Юра задумался, как бы это подойти и "выдать" что-нибудь умное и смешное.

Но неожиданно боковым зрением заметил — ребята, главные школьные хулиганы, искоса посматривают на Юру и что-то наперебой говорят Фанте. Юра был сыном очень строгого учителя, а ещё отличником и как бы занудой, его недолюбливали.

Скоро, со странной улыбкой, Иван подошёл ближе. И вдруг… толкнул его в грудь!

Юра покраснел, вытаращился, глаза в глаза, крикнул:

- Иване, ты здурив? Котрого чорта хочеш?!

Но их уже взяли в плотное кольцо. Фанта чувствовал себя в центре внимания - совсем не так бывало с ним у школьной доски! Теперь Иван, словно злодей из американского вестерна, горделиво осматривался, поводил плечами и скалил почти чёрные, испорченные зубы: "Гы-ы-ы!"

А толпа подбадривала: "Давай! Прыбый го! Вриж му!"

Юра тоскливо встал в стойку. Драться он не любил, да и не очень умел - книги же намного интереснее! Немного тренировки, и всё бы получилось, боевая левая рука хорошее преимущество, но…

Первый хук Юра отбил локтем, мазнув в свою очередь Ивана по скуле и продолжая очень внимательно следить, как тот прыгал перед ним. Фанта тоже не был умельцем в кулачном бою, но мало ли что. Да и при поддержке ребят, похоже, сейчас был в ударе.

Вот он ещё раз махнул правой, левой рукой и… От жуткой боли в животе у Юры перехватило дыхание; словно изнутри выдрали желудок вместе с лёгкими - Иван ударил его ногой. Такое считалось подлостью…

Месяца два ребята после этого не разговаривали, потом забылось. Вроде, забылось…

...Какое-то время Юра и Фанта ещё перебрасывались шайбой, по очереди били издали по воротам, обводили друг друга. Уходить не хотелось, но пора было в детсад за Васей. Только сначала домой, оставить клюшку.

Вот и дом, шесть ступенек, белая плоская входная дверь, достать ключ... И - ключа нет! «Ат-тас!»

Он суетливо похлопывал по карманам штанов и куртки, ощупывал, от испуга путаясь и забывая, проверял этот карман или нет. Поплакал, даже прочитал "Отченаш", от начала и до конца, хотя в церковь не ходил. Вспоминая, куда бросал куртку, побежал на поле хоккейных баталий: «Правда, найти его, серый, на грязном снегу… Тяжкое дело!»

Надежда Ивановна ехала на велосипеде по улице Советской: «Вроде и зима, уборка урожая давно кончилась, а сколько ещё работы! Агротехнические планы составлять на будущий год, в Новобарово удобрения на поля никак не вывезем, Вася вчера покашливал, померить температуру....»

И вдруг… Такой знакомый, коротко стриженный затылок с оттопыренными ушами - Юра! Её старшенький, да ещё без шапки, ползал на коленях под воротами Марики, разгребая пальцами снег.

Какое-то время мама пыталась помочь, внимательно вглядываясь в снежное крошево из-за плеча сына. Затем сама поехала за младшим в детсад. Крикнула, уже с велосипеда, чтобы через полчаса был дома.

Сосед Петя Турок, весельчак и балагур, долго не мудрил. Не один год работал он на тракторе Беларусь и привык к неожиданностям. Посмеиваясь в чёрные усы, Петя приставил лестницу к окну - тоже не как у всех - узкому, под потолком ванной. Разбил стекло, протиснулся внутрь и открыл входную дверь.

Мама уже не ругалась — в доме было тепло и совсем не так, как на улице. Она нашла на чердаке большой лист стекла, Турок ушёл за стеклорезом. Юра, переодев штаны на сухие, побежал за молоком в совхоз. Уже два часа оно его там дожидалось.

Во двое у Фанты было темно и тихо. Только похрюкивала на заднем дворе, в сарайчике под раскидистой сливой, их большая свинья с черным ухом. За окном спальни на улицу, закрытом тяжелыми шторами, призрачно желтело сверху, голубовато мерцало в левом углу, двинулась тень.

И другие дома на улице неярко светились редкими окнами, в посёлке неторопливо готовились к ночи. А у Юры еще дорога.

Но разве можно упустить случай прокатиться?! И он снова и снова лихо скользил по "ховзанкам", уже припорошенным вечерним снегом: «Интересно, почему это со снежком ещё более скользко?»

Их трёхлитровая банка, с молоком под самую крышку, одиноко стояла на окне сторожки. Два пустых, больших алюминиевых бидона под окном ждали завтрашнюю машину на ферму - чтобы к пяти вечера снова доставить свежее молоко для работников совхоза.

Из открывшейся двери вырвался прелый воздух, с запахом мокрых кирзовых сапог: " Здоров, Юрий Андриёвыч! Як ся маеш?!" - ладошка Юры утонула в лапе сторожа дяди Миши, большого, похожего на карпатского медведя, только сильно прокуренного.

Не по годам рассудительного сына "Нади-агрономки" сторож уважал. Если Юра приходил пораньше, они подолгу обо всём разговаривали: как там Америка со своими неграми, почему евреи воюют с арабами, когда совхозникам добавят зарплату… И о коммунизме, когда от тебя по возможностям, а тебе по потребностям.

Но сегодня болтать было недосуг. Да и у дяди Миши в комнатёнке уже голубовато мигал переносной телек, доносилось бормотанье вперемешку с выстрелами.

Теперь, подпрыгивая, по брусчатой улице Травнэва, мимо центральной конторы совхоза Верховина, мимо его большого жилого дома. Здесь в одной из квартир до замужества жила мама с подругой тётей Женей, сюда два года приходил к ней будущий Юрин папа и, вроде, даже пел маме под окнами.

На углу Советской и Травнэвой буквой «Г» одноэтажная вечерняя школа. Седьмые-восьмые классы занимаются здесь по утрам. А ещё здесь кабинет папиного друга художника дяди Лыврынца: «Боже, сколько там натюрмортов, портретов, какие пейзажи! Когда Юра вырастет, он обязательно поедет за мольбертом в Москву, он нарисует много красивых картин!"

Уже темно, а до дома ещё далеко. Невесомый снег легонько сеет сверху, кружится в конусах уличных ламп под жестяными абажурами, щекочет лицо, оставляя капельки прохлады. А вдоль по улице тускло поблёскивают раскатанные ребятами ледяные дорожки. Верёвочная сетка с тяжёлой банкой режет пальцы, но если прижать к груди, можно хорошо разогнаться и скользить, скользить, скользить…

И опять вспомнился Фанта: «Интересно, что он думал, когда пнул Юру в живот, и что думает сейчас? Нет, надо набрать мешок опилок, одеть ещё в целлофановый, чтобы пыль не выбивалась . Повесить на чердачную балку, и каждый день по часу отрабатывать удары. А весной, когда земля подсохнет, на большой перемене вызвать Ивана на дуэль. Так надавать, чтобы кровавой юшкой умылся. Или, прямо завтра взять кусок арматурины, что валяется в сарае, и шандарахнуть его по башке? И ногами, ногами!» Словно и не было долгих лет дружбы, сочувствия из-за глухого брата Фанты…

Вот и дом маминой коллеги, Шваля её фамилия. Здесь хорошая, длинная "ховзанка": "У-ух!"

Юра с разгону прыгает на неё и скользит. Но вдруг наклоняется вперёд, назад, пытаясь удержать равновесие. Сетка вместе с молоком выскальзывает из пальцев, банка хряпается, словно переспелый арбуз. А под ногами остается белая лужа почти во всю ширину улицы.

Юра долго стоит в оцепенении. Затем медленно собирает вылетевшие осколки стекла обратно в сетку, волочит по земле. Понемногу они теряются по дороге, пока не остаётся только самый большой, что с голубоватой пластмассовой крышкой.

…Утирая передником слезы, мама опускается на табуретку: "Як же достало цэ життя, ци копийчани зарплаты, оцэ усэ…"

Приходится идти в кладовку за НЗ. Изредка Андрей по большому блату покупал сгущёнку в двухсотграммовых жестянках. Их хранили на самый крайний случай, если не получится купить в совхозе свежее молоко.

Одна банка, вторая… Все почему-то пустые, с пробитыми шилом дырочками снизу у краешка. Только до третьей, что пряталась за стеклянными литровыми с клубничным вареньем, Юра, этот малолетний вредитель-сладкоежка, не добрался.

"А где открывалка с деревянной ручкой, «росчиндон», как сказал недавно Вася?!" Пока нашла, пока с противным скрежетом вскрыла, пока разбавила кипятком, за окнами плотно сгустилась ночь.

Расставляя тарелки с ужином на столе, мама задумалась: «И что с этими пустышками делать? Показать потом мужу, после чего Юра получит ремнём «по самое не могу»? Или — тихо выбросить? Если отец не поинтересуется, куда подевались дефицитные жестянки».

…Набегавшийся, настрадавшийся, напереживавшийся за день Юра за обе щёки уплетал токан*** – даже лучше получилось, что не с молоком, а с любимой сладкой сгущёнкой, пускай и разбавленной! У Васи над столом торчала только большая голова с конопатым носом и широко распахнутыми, словно срисованными с Юриных, тёмными карими глазами, да летала над тарелкой рука с ложкой.

Вот Юра довольно ткнул братика локтем под бок, заулыбался, повернул к матери раскрасневшееся лицо: "А правда, що арабы евреям нафту**** не дають?"

"Так ты ще рассуждаеш?!" — наконец, не выдержала мама; заплакала, ухватила папин ремень с трехлистником на пряжке…

Не получил Юра за утерянный ключ, не получил за разбитую банку с молоком, не получил за сгущёнку... Получил за евреев.

* * *

Строго говоря, рассказ надо было бы назвать не "За евреев", а "За жиду", поскольку в русинском языке слово "еврей" официально переводится только как "жид" и никак иначе. Однако, многие этого не поймут... )))

*«Ховзанка» — по-русински, «ковзанка» — по-украински.

**«Токан» – очень густая, сваренная на воде каша из кукурузной муки. Токан подается горячим, но с холодным молоком, или брынзой, или с тёртым сыром, изначально твёрдым, а потом в токане расплавившимся.

*** «Нафта» - по-украински (и по-русински тоже, заимствование) значит «нефть».

И, да, на показанной здесь, последней фотографии дома, входная дверь уже другая ))

ИСТОЧНИК: https://cont.ws/@kmochar-64/73...