Хроника полярной ночи

  Полярная ночь на Севере — это особая, изматывающая форма реальности. В полночь солнце никуда не садится. Оно просто крадётся красной, распухшей мордой по верхушкам сопок, отбрасывая на свинцовую гладь залива длинную, тревожную дорожку.

  Гаджиево в такие часы напоминает декорации к пьесе, написанной сошедшим с ума драматургом. Губа Ягельная и Сайда-губа зажаты в сложном, изломанном скалистом амфитеатре. Этот гранитный котел работает как гигантская акустическая линза, собирая и многократно отражая любые звуки. Вода в заливе, если присмотреться, лишена всякой романтики: она густая, тяжело дышащая мазутом, расцвеченная радужными бензиновыми разводами. В ней лениво покачивается какой-то мусор, доски, куски пенопласта — неизбежная перхоть великого флота.

  Тишина полярной ночи здесь никогда не бывает абсолютной. Она соткана из тысяч мелких шумов. Где-то на сопках тоскливо, по-волчьи брешут бездомные гарнизонные собаки. Истерично кричат чайки, которых тут все презрительно зовут бакланами. По крутой каменистой тропинке, спотыкаясь и тихо матерясь себе под нос, тяжело бредёт одинокий пьяный мичман-шатун. Он возвращается с ночного кобелирования в свою холостяцкую малосемейку — знаменитую гаджиевскую «вертолётку». Его шаги гулко отдаются в скалах.

  Тринадцать пирсов, уходящих в стылую воду. Почти на каждом стоят чёрные туши атомоходов — где-то по одному, где-то сразу по два. Тут же болтается какая-то облезлая гидрографическая посудина, куча суетливых торпедоловов и пузатые рейдовые буксиры РБ. Вся эта армада спит, но сон этот чуткий, сторожевой. У рубок, перед сходными трапами маячат одинокие силуэты верхней вахты. Кто-то вяло рыбачит, кто-то лузгает семечки, бросая шелуху прямо в мазутную вечность залива, кто-то, пристроив на коленях планшет, пишет письмо домой. Каждый думает о своем.

  И вдруг эту тягучую, меланхоличную тишину вспарывает крик с дальнего борта:

  — Верхняя вахта-а-а!

  Скалистые берега подхватывают звук, дробя его на множество эхо.

  Где-то с соседнего пирса сквозь сон лениво прилетает:

  — Заткнись на хер...

  Снова тишина. Плеск воды. Крик баклана. Но минут через пять зачинщику становится совсем тоскливо, и он забрасывает в ночной эфир новую удочку:

  — Верхняя вахта! Татар-башкир мунда бар?

  С другого конца залива радостно гогочут:

  — Татар-башкир мунда йок, папуас мунда бар!

  Над заливом разносится сдавленный смех. И перекличка запускается. Скалы Гаджиево начинают транслировать перекреёстный допрос на татарском. Выясняется географическая картина мира: один башкир из Янаула, другой татарин откуда-то из-под Рязани. Братство народов крепнет, пацаны радостно орут друг другу через губу.

  Внезапно вклинивается суровый славянский бас:

  — Заткнитесь, татаро-монголы! Начпо вышел из штаба!

  Татары, возмущённые такой наглой цензурой, переходят на родной язык и начинают цветасто, с использованием сложных тюркских идиом, склонять начальника политотдела 13-й дивизии.  Общий смысл их поэтичного послания сводится к тому, что Начпо может идти сосать детородный орган, и вообще они крутили всю политработу на перископе.

​  И тут славянский бас наносит контрольный выстрел:

  — Идиоты, Начпо из Набережных Челнов! Он по-татарски всё понимает!

​  Над заливом повисает мёртвая, звенящая пауза. Татары давятся словами и мгновенно растворяются в полярном воздухе. Тишина становится осязаемой.

  ​Но эстафетная палочка дружбы народов уже брошена. Вакуум заполняют другие голоса:

  — Казакша, кыргызша мында бар? (Казахи, киргизы есть?)

  Кто-то радостно отзывается со стороны буксиров:

  — Озбеклар мунда бар!

  — Узбек!

  — Йо!

  — Кутак жимесын? (Х.. будешь кушать?)

  ​Диалог переходит в стадию высокой дипломатии. Узбек не остаётся в долгу и выдает лингвистический шедевр:

  — Сам кутак жимесын, сен карась — балык токырбас! (Сам ешь, ты карась — рыбья лысая башка!)

  ​И так продолжается всю ночь. Над спящими атомными ракетоносцами летит отборный среднеазиатский и поволжский мат, смешанный с криками чаек и плеском воды. Настоящий, живой, пульсирующий Интернационал.

  ​Чего этот лингвистический кружок не знает, так это того, что прямо сейчас, на восьмом пирсе, ровно посередине этой акустической чаши, сидит на кнехте тот самый Начпо 13-й дивизии подводных лодок. Капитан 1-го ранга. Из Набережных Челнов.

  ​Он вышел подышать, покурить и подумать о судьбах Родины. И вот уже полчаса он сидит в полярных сумерках, курит в кулак, чтобы не светить огоньком, и внимательно слушает всю эту трансляцию. Он слышал, куда его послали татары. Он оценил гастрономические предложения узбеков.

  ​Начпо докуривает сигарету. Аккуратно щелчком отправляет бычок в воду. Берёт у стоящего рядом дежурного по пирсу тяжелый, ребристый мегафон «Матюгальник». Включает тумблер. Мегафон издает короткий, противный писк, от которого половина верхней вахты в заливе рефлекторно втягивает головы в плечи.

​  И тогда Начпо подносит микрофон к губам и накрывает залив раскатистым, усиленным мегафоном, идеально поставленным командирским голосом. Причем начинает он на чистейшем татарском, плавно переходя на великий и могучий:

  ​— Верхняя вахта! Говорит Начпо 13-й дивизии. Во-первых, Янаул и Рязань! Начпо не сосет, Начпо объявляет пять суток гауптвахты! Завтра после смены оба спускаетесь на пирс с кисточками — красить швартовые кнехты!

  — Во-вторых! — гремит мегафон над замершим флотом. — Узбеки и казахи! Если вы сейчас же не перестанете делить свой «кутак» по громкой связи, я вас обоих отправлю в подсобное хозяйство дивизии свиньям хвосты крутить! Балык токырбас, мать вашу!

  — И в-третьих! — Начпо делает театральную паузу. — Объявляю благодарность Папуасу! За идеальное несение вахты и соблюдение режима радиомолчания! А теперь всем заткнуться и смотреть на воду!

​  Щелчок. Мегафон выключается.

​  Над тринадцатью пирсами, над чёрными рубками атомоходов, над гидрографами и буксирами опускается такая священная, первозданная тишина, что становится слышно, как на противоположном берегу мышь шуршит в прошлогодней траве. Даже бакланы поперхнулись и заглохли.

​  Начпо поправил фуражку, философски хмыкнул и пошел обратно в штаб. Политработа в массах была проведена на высочайшем идейном уровне. А главное — с учетом национальных особенностей личного состава.

  Чего этот лингвистический кружок не знает, так это того, что акустика губы Ягельной несет их голоса прямо в распахнутое окно штаба флотилии. Там, в своем кабинете, не спит Хозяин гарнизона — командующий флотилией вице-адмирал. Он стоит у окна, смотрит на красное солнце, курит и слушает эти дальние, непонятные перекрикивания. Он не знает ни татарского, ни узбекского. Но зато он отлично знает другой голос, который вдруг, перекрывая всех, усиленный скалами, раскатисто и мощно накрывает акваторию.

  Командующий дивизией, стоя у окна, усмехается, тушит сигарету и отходит вглубь кабинета. Никто никого не отправит на губу. Никто не пойдет красить кнехты. Полярная ночь просто взяла свое, люди выпустили пар, а система поставила галочку. На утреннем докладе командующий лишь хитро прищурится и, глядя на слегка помятого Начпо 13-й дивизии, бросит:

  — Спасибо за ночную политинформацию. Слышимость в гарнизоне отличная.

  А пока ночь перетекает в утро. Пейзаж меняется. Над горизонтом тяжело, свинцово набухают тучи, окончательно сжирая красное солнце. По сопкам прокатываются первые глухие раскаты грома.

  Лирика заканчивается ровно в три часа ночи. На пирс, ломая тишину рёвом дизелей и лязгом тормозов, выползает колонна «КамАЗов». Начинается предавтономная погрузка продуктов. Слышатся маты мичманов-снабженцев, стук ящиков с тушёнкой, скрип сходен. Романтика растворяется в тяжёлой, потной работе.

  А там, глубоко внизу, внутри черных стальных сигар, скрытых под загрязненной водой Ягельной, вспыхивает дежурное освещение. В репродукторах раздаётся щелчок, и будничный, нежный и негромкий голос дежурного мичмана ставит окончательную точку в этой полярной ночи:

  — Экипажу подъем. Экипажу вставать, коечки убирать. Приготовиться к малой приборке...

      Алексей Тузов