Спасилище / Начало

Иришка оторвалась от учебника по основам клинической психиатрии и подняла глаза. За “окном” происходило нечто, ранее невиданное. Она выключила настольную лампу, и зимний сад погрузился в темноту. Но сверху, с поверхности воды, пробивался неровный свет, как отблески фейерверка вдали от города, когда видно только расцвеченные всполохами облака. Девушка вскочила из-за стола и подбежала к “окну”. Толстое ударопрочное стекло изгибалось в верхней части, как арка, и можно было смотреть вверх, на поверхность воды, до которой было всего каких-то тридцать метров. Была ночь, но привычную непроницаемую тьму пронизывали яркие вспышки. Иришке показалось, что стекло вздрагивает в такт всполохам.

- Господи, помилуй! – перекрестившись, прошептала она. И тут в стекло что-то ударило.

Иришка замерла, а когда удар повторился, она подскочила к пульту, расположенному под центром “окна” и нажала “тревожную кнопку”. И включила внешние прожекторы. Несколько потоков яркого света пронизали темную воду, и тогда она увидела это. Сверху, с поверхности воды, падали обломки – и крупные, и мелкие, и… человек проплыл мимо “окна” вниз, вниз. Лучи света метались, выхватывая части какого-то развалившегося агрегата, фигуру тонущего человека.

Несколько секунд она не могла разглядеть, жив ли он, но вот луч света задержался на страшной ране – грудь была располосована, и Ира на мгновение увидела его лицо – мужчина, не старый, но с бородкой. Глаза его были широко раскрыты, и, ей показалось, смотрят на нее.

Ира отпрянула от окна, но кто-то сзади взял ее за плечи и не дал убежать. Девушку затрясло от ужаса. Она замерла и так стояла, провожая падающее на дно тело, пока оно не скрылось из глаз.

****************

- И вот тогда-то я и решила вести дневник! Благословите, отец Сергий! – закончила она свой рассказ, прося благословение у батюшки – сложив ладони “лодочкой” и склонив голову.

Батюшка перекрестил ее и задумчиво произнес:

- Только ты придумай всем псевдонимы. Мало ли к кому твой дневник попадет.

Ира кивнула, приложилась к руке батюшки и убежала “на послушание” – в биолабораторию, принимать привезенные с вечера эталонные семена, закладывать в хранилище и вносить в каталог номера ячеек и названия растений. После обеда начались занятия, и только после ужина, прочитав на ночь сказку малышам, Ира смогла взять в руки тетрадь.

Первая запись в дневнике Иры Петровой.

Так-с. Начнем? С чего начать? Дети угомонились, я сижу в своем любимом “зимнем саду”, за круглым столиком, около “окна”. Включила настольную лампу, тоже любимую, с зеленым абажуром “под старину” и с наслаждением раскрыла тетрадь.

Неужели ты, милая тетрадь, станешь поверенной моих дум и мечтаний?

Сегодня “на послушании” я раскладывала семена. И записывала в каталог названия на трех языках – латыни, русском и английском. Семена были упакованы в герметично запаянные пакеты из фольги, на каждом – этикетка с названием, весом, количеством семян, годом сбора, датой упаковки. В таких пакетах они могут храниться вечно. Конечно, если не окажутся в эпицентре ядерного взрыва, где даже атомы разлетаются на части.

- Это – наша надежда! – Елизавета Семеновна утирала глаза и шмыгала носом. Расчувствовалась наша дорогая Биологиня (это ее прозвище. Отец дьякон Андрей ее так называет, ласково).

- А что в них особенного? – спросила Сашенька, девочка-подросток, помогавшая при разгрузке коробов с “надеждой”.

- Это – эталонные семена, из хранилища в Исландии. Страна была такая, на Севере Европы. Не испорченные генной инженерией, химией и радиацией. Когда-нибудь, когда придет время, мы их посадим наверху, они взойдут, вырастут, дадут новые семена, и… - и тут Биологиня не сдержалась и заплакала. А зря.

Потому что Санька и так взвинченная и нервная. Она потом полночи всех будила и требовала с ней пообщаться. Спрашивала, когда Исландия была, где была и вообще, почему “была”.

Мы здесь не говорим про светлое будущее “если”. Мы говорим “когда”. Так надо.

Ну, а поскольку мое “послушание” – сказки на ночь малышам, я сейчас отчаянно зеваю, но креплюсь, мой дорогой дневник… все ради тебя, будущий читатель.

Уточняю. Если ты решил, что мы живем в монастыре (а я специально слово “послушание” ставлю в кавычки, заметил?), то ты ошибся. Это батюшка, отец Сергий, говорит вновь прибывшим:

- Мы тут все на послушании, как в монастыре. Повезло нам. Можем многому друг друга научить. Будем трудиться, совершенствоваться.

Так что это не монастырь. Мы называем это Убежищем. А дети придумали слово Спасилище. Батюшка смеялся, когда услышал, а потом потрепал за чуб парнишку и сказал:

- Спасилище у каждого внутри него самого. А это так, убежище. Но раз вам нравится – назовем наше убежище Спасилищем.

Не думай, читатель, что тут только христиане спасаются. У нас - как на Ноевом ковчеге, всякой твари по паре. Даже буддисты есть. Да что там – атеисты, язычники, униаты… В мире несколько таких убежищ. Пока мы поддерживаем со всеми связь через сложную, специально запутанную, как лабиринт, систему доступа. Мы как на подводной лодке в дальнем автономном плавании. Всплывем, верх рубки выставим, антенны поднимем, отправим сведения, получим ответ и порцию новостей, и снова ныряем под воду. Для нашего Спасилища “под воду” - буквально.

Нет, дневник так не пишут. Я лучше буду записывать в него свои личные впечатления. А первое мое личное впечатление – это первое воспоминание, запечатленное моей памятью. Так ведь?

Я помню себя с двух лет. Помню темную комнату с длинным столом посередине, много стульев вдоль стен и около стола. На стенах висят портреты (потом я узнала, это иконы). Книжные шкафы, заставленные книгами. Помню, что комната в полумраке. Помню себя – странно так, будто я смотрю со стороны – маленькое существо, бритое наголо, в штанишках – не разобрать, мальчик или девочка, деловито ползаю по стульям и под столом, и вижу окружающих с высоты своего маленького роста. Человек в черном длинном одеянии сидит за столом. Перед ним какие-то бумаги. Он их перелистывает и разговаривает с сидящей перед ним молодой женщиной.

Интересно, что я, маленькая, мыслю и чувствую, как взрослая. Но понимаю только суть их разговора. А сам разговор слышу, как фоновую музыку. Вижу, что женщина начинает плакать, о чем-то просит человека в черном. Он смотрит то на нее, то на меня. Наконец произносит то, что я понимаю:

- Это же девочка! – и ответ женщины:

- У меня ее скоро заберут! Вот, смотрите! – и она закатала рукав. Я в этот момент оказалась рядом и увидела жуткие черные пятна на руках. Меня они не тронули (может, я это видела раньше и считала нормой?), а мужчина в черном вздрогнул, уткнулся в бумаги, а она все плакала, просила. Наконец он сказал:

- Хорошо. Оставлю.

Я не помню ее лица, помню только эти руки в пятнах. Помню свои взрослые мысли:

“Маму надо пожалеть”. Помню свое полное душевное безразличие к ее слезам и то, что я осознаю, что это нехорошо, неправильно – не сочувствовать ей. Мне дали какие-то камушки поиграться, чтобы не мешала, и я протянула один камушек ей. Женщина взяла камушек, не глядя на меня, вся в слезах, в своем горе. Поцеловала меня и ушла.

В следующий раз я помню себя уже гораздо старше.

Большая светлая комната, в ней много кроватей. На них, под одеялками, спят детки из моей группы. Тихий час. А я не сплю, мне скучно спать. Это же только время зря терять! Я накрываюсь с головой, моя соседка – тоже, и мы с ней шепчемся.

- Ира, а ты что из курицы любишь? – спрашивает она.

- Все люблю, - удивленно отвечаю я. Что можно не любить в курице?

- Бульон любишь? – шепчет подружка.

- Люблю!- шепчу я в ответ. Бульон с рисом и зеленым горошком я ужас, как люблю!

- А ножку?

Кто же не любит ножку! Нам дают ее, когда на обед бульон. Кому ножку, кому крылышко.

- А горлышко?- шепчет неугомонная. Ей тоже скучно. Горлышко я не люблю, но из солидарности отвечаю, что люблю и спрашиваю в свою очередь:

- А ты куриные наггетсы любишь? – я уверена, что подружка, как и я, не пробовала наггетсы – куриное филе в обжаренной корочке из сухарей. И я о них узнала от мальчишек, которые вечером подсматривали видео в “ телевизионке” – так у нас называлась комната, где стоял видеофон – большой экран, подключенный к общей мировой сети. Нам его смотреть разрешали, только когда был “вечер сказки”. А новости, телешоу, глобал спорт – только для взрослых. Ну, мальчишки и подсмотрели через щелку рекламу этих наггетсов, а потом врали всем, что нашли на улице коробку с наггетсами и наелись от пуза.

Подружка задумывается, а потом уверенно говорит:

- Люблю! А ты… ты куриную попку любишь?

Это уже даже для привычной ко всему меня оказывается слишком. Я представляю себе куриный огузок, который иногда изображает из себя порцию мяса. Фу!!! Соврать о своей любви к куриной попке мне не удалось, так как неожиданно в узком проходе между нашими кроватями возникла воспитательница и, ухватив каждую из нас за ухо, повернула на другой бок. Мы замолкли и через несколько минут крепко уснули.

Я тоже почти сплю, дорогой дневник… давай завтра продолжим?

****************************************

Пригород Афин. Маленькое курортное местечко.

- Дышать нечем даже у моря! – молодая кареглазая элинара капризно повела носиком.

- Пойдем куда-нибудь? – Никитас залюбовался Василикой. Длинные светлые волосы, черные брови, густые черные ресницы, большие карие глаза… ах, хороша его Василика! А этот гордый взгляд сверху вниз - несмотря на небольшой рост, Василика смотрела на всех так, как будто была на голову выше. Будто все макушки видела.

- Куда? – на побережье машин почти не было, горожане заперлись в виллах. А Никитас и Василика сбежали из Афин, “на воздух”. В городе даже в квартирах не было спасения от дыма. Август. Снова горели кедровые рощи.

- Пошли в кафенио? – Никитас кивнул в сторону единственного открытого заведения.

- Да? В такие места девушек не водят!

- Тогда нам с тобой остается только запереться в машине и включить кондиционер. Зачем мы тогда сюда прибыли, Васо?

- Никки! Если что – под твою ответственность! – глаза девушки смеялись. С Никки – хоть на край света! Он был такой, как ей больше всего нравилось – среднего роста, каштановые волосы с золотистым отливом. Серые глаза. И сильные руки… У Никки была своя яхта. Он долго о ней мечтал, копил деньги, плавал матросом у приятелей. Конечно, сильные!

Они зашли в кафенио. Василика шла, спрятавшись за Никитасом. Да, в помещении было прохладно. Запах гари чувствовался, но хоть не висел плотным облаком, как в городе. Молодые люди, сделав независимый вид, попытались проскользнуть незамеченными мимо группы завсегдатаев – мужчин в возрасте, сидевших за “своими” столиками с чашечкой кофе и неизменной сигаретой.

Ха, незамеченными! Такие взгляды, полные негодования нарушением свято чтимых традиций, можно было наблюдать, разве что когда невестка, делая имам баялды, обжаривает все овощи сразу, а не каждый вид отдельно! Неслыханно – женщина в кафенио – излюбленном мужском клубе старичков-греков.

Греки, надо отдать им должное, как и все прошедшие двадцать два века, не желали ассимилироваться с “дикарями” – турками, болгарами, итальянцами и прочими “варварами”. И одна из традиций – никаких женщин в кафенио – только что была попрана нахальными приезжими юнцами. “Куда катится мир?” – вопрошал взгляд толстого старичка с копной седых курчавых волос на по-эллински большой круглой голове.

Нико с улыбкой оглядел завсегдатаев кафенио, отодвинул стул и помог сесть Васо.

- Жаль, что все закрыто! – громко сказал он. – Васо, какой кофе заказать? Кофе сварите? – обратился он к бариста.

Бариста, крепкий мужчина средних лет, выразительно посмотрел на висящие на стене часы. До двадцати одного часа – времени, когда в Греции, по традиции, перестают подавать кофе, оставалось сорок минут. Отказать не удалось.

- Какой кофе желаете? - спросил бариста. Никитас повернулся к Васо, сидевшей около окна.

- Эллинико, сладкий! – лучезарно улыбаясь, сказала девушка.

- А мне без сахара сделайте. Рахат-лукум и варенье, на ваш выбор.

- Есть розовое, из грецких орехов, кедровые орешки, сваренные в меде… - бариста привычно, с виду неторопливо, но быстро и умело священнодействовал – приготовлял смесь для варки кофе.

Выразив свое презрение нахальным юнцам путем поднятия густых бровей и многозначительным поджатием губ, толстый старичок вынул из кармана трубку, табакерку и принялся набивать трубочку табачком. Нико весь подобрался, с восторгом наблюдая за происходящим. Васо, заинтригованная, оглянулась и тут же наткнулась на презрительный взгляд второго “дедушки”. Этот был, наоборот, поджарый, коротко стриженный, а свое презрение он выражал, выпятив губы, отчего его вытянутая физиономия стала похожей на верблюжью морду. Васо (как настоящая эллинара) безмятежно скользнула по нему взглядом, остановилась на сигарете в руках, слегка повела бровями в недоумении и, отвернувшись, спросила Нико:

- Скажи, разве в Греции курят в общественных местах?

Зря она это спросила. Потому что дедушка с шевелюрой, не успев насладиться набиванием трубки, срочно зажег ее и начал отчаянно дымить и даже пускать кольца. Остальные трое посетителей быстренько составили ему компанию, и помещение наполнилось запахом табачного дыма. И самим дымом, несмотря на то, что бариста, с упреком посмотрев на молодых людей, включил вентиляцию.

- Провокаторша! – прошептал Нико. – Это – мужская территория. Ты тут нелегально! Ешь лукум!

- Ай, ай! Никакого гендерного равенства!

- Вспомни свою тетушку Софию! Кто меня выгнал из кухни, когда готовили васипиту, а?

Василика прыснула в ладошку.

- Так вот почему ты весь вечер просидел с папой перед визором? А я решила, что ты заделался футбольным фанатом “Македонии”!

- Ага, и смотрел два матча подряд – прошлогодних, заметь – вашей провинциальной “Македонии!”

- Ой, ой!

- Ага, твоя тетя злобно так мне говорит: “Нико, мальчик мой, пойди, составь старику компанию, а то пока ты здесь – боюсь, васипита не взойдет!” Ну я и пошел в гостиную. Твой папа сначала меня развлекал, показывая твои детские фото, где ты…

- Что?!

- Да. После повторного просмотра семейного архива он спросил – за кого я болею – я ответил, что за “Спартак”. Он посмотрел на меня, как на статую Колосса и молча включил визор, канал “Глобал спорт”, там и показывали старые матчи “Македонии”.

- Так… я в шоке. А где я была, когда тетя…

- А тебя за свежей корицей послали, - нежно улыбаясь, ответил Нико. - В доме полно корицы, но срочно понадобилась свежая! Странно, да?

Васо прищурилась:

- “Спартак”… что это за команда? Третья лига, что ли? Ни разу не слышала.

Никитас собрался было рассказать, какая чудесная команда “Спартак” и заставить Васо угадывать, откуда она, но между старичками завязался интересный и очень громкий разговор. Мало того, что они были глуховаты, они еще и сидели каждый за своим столиком и объединяться не собирались. Молодые люди невольно прислушались. Начал разговор “Верблюд”.

- И этот сезон псу под хвост. Пятый год подряд горят леса! Все никак не сгорят.

- Костантинас! Как твой бизнес? Не прогорел еще? – это толстячок окликнул бариста.

- Какой бизнес, дядя Георгий! Еле концы с концами свожу!

- Хоть ты не закрылся, есть где посидеть вечерком, отдохнуть от суеты! – взгляд в сторону молодежи.

- Э, нет! Я не закроюсь!

- Браво, Костя! А этих мерзавцев, поджигателей, не минует кара Господня!

- В Турции, ни дна ей, ни покрышки, ни одного поджога! Вот к ним все и едут, на море!

- Турки, чтоб им пусто было, не церемонятся. У них этим летом, аккурат в начале сезона, поймали двух поджигателей, били, таскали по городу и в назидание повесили.

- Повесили, дядя Георгий?- искренно изумился бариста, хотя слышал эту историю не в первый раз.

- Представь себе, сынок! Без суда и следствия! – дядя Георгий стукнул кулаком по столу, искоса взглянув на “пришлых”, наслаждаясь произведенным впечатлением.

Остальные завсегдатаи кафенио одобрительно подхватили:

- И правильно!

- А как иначе, если полиция не ловит мышей?

- А если и ловит, то что? Этих мерзавцев сажают, содержат в прекрасных условиях, поят, кормят, по врачам водят – может, они сумасшедшие, раз такое творят? А потом еще и выпускают, потому что не нашли улик! А какие нужны улики, если его поймали с поличным, если они в сети своей хвастаются, кто сколько получил за этакое варварство? – дед Георгий разошелся. Еще бы! Новые зрители! И какая хорошенькая, эта эллинара. Ишь ты, надулась... Ничего, пусть привыкает.

- Хочешь, пойдем отсюда? – тихо спросил Никитас.

- Да нет… мне даже забавно. По их мнению, можно вершить самосуд, приговаривать людей к смерти, убивать? Дикие турки!

- Зато у турок курортный сезон не сорван, - улыбаясь ее горячности, сказал Никитас.

- Нико!!!

- Что, Васо, дорогая?

Дверь в кафенио открылась, и вошли еще трое посетителей.

“Туристы!” – обрадовался бариста, “надевая” приветливую улыбку. Да, на греков они не были похожи. Иной тип лица. Скорее, восточные славяне. “Да хоть черти, лишь бы платили! В такой пустой сезон, как этот, и нечистому будешь рад”, - думал бариста, делая кофе новым посетителям. До 21 часа оставалось не больше десяти минут.

Они заняли столик в дальнем углу зала, как раз рядом с молодыми людьми. Зыркнули по сторонам, склонились головами друг к другу. Говорили тихо, не по-гречески. Васо ничего не поняла из их разговора, увидела только, что один, видимо, старший, выдал своим товарищам по конверту, судя по всему, с деньгами. Один заглянул в конверт, и Васо увидела краешек купюры. “Зеленые доллары? Странно”, - мимолетная мысль мелькнула в ее голове. И в самом деле, странно. Наличность не была в ходу уже давно. Цивилизованное человечество перешло на виртуальные деньги. Но ее внимание переключилось на Никитаса. Он сидел, напряженный, и внимательно разглядывал кофейную гущу в чашке.

Васо тронула его за руку, привлекая внимания, но Никитас неожиданно положил на ее ладонь свою, прижав к столу и покачал головой – мол, не сейчас, замри. Троица за соседним столиком спорила. Заглянувший в конверт, молодой высокий мужчина, коротко стриженный, с карими глазами, что-то эмоционально высказывал старшему. Если бы посматривающая на них Василика понимала их язык, она смогла бы услышать следующее:

- Петро, этого мало!

- Как договорились, брат!

- Да, но риск слишком велик!

- С чего бы это он стал больше?

- Фараоны высветили дронов, они снимают всех, кто подбирается к лесу!

- И что? Раньше не снимали?

- Да, но раньше у тебя были свои люди в местном управлении, а теперь?

- Вы не желаете заработать?

- Мы не желаем быть пойманными.

- А что вам грозит? Вы не граждане Евросоюза, вас выдворят обратно, всего лишь. Вы не в Турции. Там поджигателей линчуют, а здесь – цивилизация. В чем проблема? – старший обострял ситуацию.

- Тогда иди сам! – разозлился спрашивающий. – Остап, пойдем. Пусть Петро сам марается.

Но Остап, видимо, очень нуждался в деньгах и принялся канючить:

- Ну ладно вам, парни! Петро, накинь пятерку за риск!

- А я не рискую? Я не рискую, платя вам наличные? Вы хоть знаете, как рискую я, отдавая вам “живые” деньги? Пятеру тебе? По рукам! Будет вам пятера сверху. Я вам заплачу “живую” пятерку. В номинале обналички. Обналичка сжирает девять десятых! Получится пятихатка. Это все, что я могу для вас сделать. Иначе мне проще уж самому, в самом деле.

- Капюшоны наденем, а, Василь? – заискивающе обратился к подельнику Остап.

- Ладно. И больше не проси нас, Петро, жабья твоя душа! В последний раз.

Никитас, сидевший спиной к троице, услышал, как загремели стулья. Он включил “локаторы” на слове “фараоны”. Остальной разговор он слушал внимательно. “Почему все молчат? Это же поджигатели! – зайцем метнулась мысль. – Они не понимают их язык!” Поджигатели говорили… по-русски. А Никитас был русским по отцу. И, хотя троица говорила с южно-русским акцентом, его мозг автоматом переключился с греческого на русский, и он все понял.

Уважаемые читатели, благодарю вас за прочтение 1 части!

Роман "Спасилище" написан давно, опубликован он на платформе Проза.Ру по ссылке https://proza.ru/2020/03/22/20...

А начала я писать эту работу в далеком, доковидном 2019 году под впечатлением пожаров в Греции. Что-то витало в воздухе, но я даже не могла предположить, что мы стоим на краю Катастрофы.

Потом прервалась на роман "Небольшая резня в прекрасной Тэйларии". Потом – на "Зеркало с Бирюзовой улицы".

В 2020 году я поняла, что реальные события опережают даже самый смелый фантастический замысел...