Элементы материнского рода у восточных славян на индоевропейском фоне. Ч. IV. Свадебный обряд: доказательства матриархата

6 4492

Здравствуйте, дорогие друзья!

Спасибо, что вас интересуют мои статьи.

Сегодня перед нами – рассмотрение черт «живого» матриархата, исходя из свадебного обряда.

Нельзя не отметить, что ряд авторов категорически против тезиса о существовании у восточных славян брака времён материнского права. Но данные языка, фольклора и этнографии позволяют по-иному посмотреть на изучаемый вопрос. Так, название зятя `порождающим` (зять < *gentĭs) или «привабленным» (от вабити `заманивать птиц`) также можно, видимо, интерпретировать как указание на матрилокальный брак (1). Даже обычная свадьба обычно сопровождалась обрядом соединения родов в духе матриархата. Свекровь должна была принять невестку в род её мужа, имитируя кормление грудью (2). Первый год брака молодица в Шуйском уезде Владимирской губернии тёща полгода или год кормила молодых завтраками. В Коротоякском уезде Воронежской губернии мы видим крайний случай. Здесь молодица год жила у матери и всё это время пряла лён на себя. В качестве типологической параллели у богачей можно указать на двойное проведение свадебного ритуала в домах невесты и жениха в Юго-Западной Финляндии. Как правило, в на юго-западе и северо-западе этой страны вся свадьба проводилась в доме невесты, что являлось пережитком матриархата (3). Здесь это уже и не матрилокальный брак, но ещё и не патрилокальный в строгом смысле слова. Обратимся и к данным о сватовстве у восточных славян. Может быть, изначально сватали только женщины. Разумеется, это нельзя бесспорно подтвердить имеющимся этнографическим материалом (в одних районах Великороссии сватали только женщины, в других – только мужчины, в-третьих – и те, и другие). Яснее ситуация у ингерманландских финнов (савакот и эвримейсет), где сват-мужчина и каасо – женщина, оберегавшая невесту и руководившая ею в обряде, примерно равны (4).

Кроме таких косвенных аргументов, у нас есть и прямые показания источников. В восточнославянских сказках мы видим полную свободу и инициативу девушки в выборе жениха, что имеет параллели в истории Древней Исландии. Аналогичные представления отражены в X мандале «Ригведы», где самой счастливой признаётся девушка, сама выбирающая себе супруга среди собравшихся. По мнению Р.Б. Пандея, это отдалённый прообраз брака гандхарва, который в позднейшее время означал уже просто предварительный сговор жениха и невесты, если родители были против брака. В патриархальном индийском обществе брак гандхарва считался даже ниже брака асура (покупка невесты), проклинаемого священными текстами. Это неудивительно, учитывая достаточно жёсткие формы патриархата в Древней Индии, при которых глава дома мог отдать в рабство жён и сыновей, что имеет параллели и в римском праве. Прообраз же брака гандхарва в «Ригведе» поразительно походит не только на брак некоторых героинь восточнославянских сказок, но и на второй брак Олафа Трюггвасона на ирландской принцессе, вдове некоего ярла в Англии, когда она на собрании выбирает себе супруга. Те же социальные явления отразились также в поздней «Саге о Стурлауге Трудолюбивом». Здесь дочь конунга Альдейгьюборга Ингибьорг также выбирала себе мужа на тинге, состоявшем из одних мужчин (5). Перед нами – реликты брака эпохи материнского рода у различных групп индоевропейцев.

Имеются и свидетельства и о ещё более архаичных явлениях. Так, иногда героини восточнославянских сказок сами ищут себе мужей или же, в компромиссном варианте былины о Соловье Будимировиче, выступают с инициативой заключения брака, опережая жениха. Последнее, по мысли А.Н. Веселовского, порой производило настолько неприятное впечатление на певцов, что они даже говорили о том, что герой отказывался от брака: Я хотел-де нонь по Яннушку посла послать, / Я хотел по Путятисьну ведь сам бежать. / Как теперь ле Яннушка сама пришла, / Как сама ёна пришла, да прикатиласа. / Ох вы ой еси, мои люди робочие! / Вы вымайте-ко якори булатныя, / Подымайте-ко парусы полотнены, / Мы побежим-ко тепере во свою землю, / Во свою же землю, ноньце на родину. В других текстах данная коллизия смягчена, и свадьба всё же происходит. Перед нами – реалии древней эпохи перехода от материнского к отцовскому роду. Примерно то же мы видим и в «Песне о Нибелунгах», где Гизельхеру сначала предлагают жену, и только потом он сватает её. Возвращаясь же к русской былине, следует также сказать следующее. Может быть, дело и не в позиции певцов, а в другом. Увидев, что героиня сама себя сватает, Соловей, привыкший уже к патриархальным порядкам, отказывается от брака с девушкой, в роду которой ещё живы черты материнского рода. В цитировавшейся выше былине он сватается в Литовской земле (6), ибо говорить в данном случае о Руси певец, видимо, не решился. Но подобные обычаи имели место и у восточных славян. Интересен диалог между Соловьём Будимировичем и его невесты, пришедшей свататься, который мы видим в одной из архангельских старин. Ужаснувшийся Соловей говорит девушке, что она избезумничала. Для него такое поведение невесты уже ненормально. Забава же заявляет, что она не избезумничала, а пришла присватываться. Налицо непонимание жениха и невесты, которые явно воспитывались в совершенно разных традициях. В менее ярком виде подобная роль девушки в браке отразилась и в русских свадебных текстах, где мать прямо посылает дочь искать своё сужено-ряжено. В другом случае она сама приходит к белу шатру, где проигрывает жениху, к взаимной радости, сначала золотой перстень с правой руки, а затем и трубчату косу(7), что на языке фольклора означает брак.

Интересно, что подобные представления порой отразились и в «зоологическом коде», привычном для общества, где немалую роль по-прежнему играла охота. Так, в одной из святочных песен, исполняемых в гаданиях, которая означает скорую свадьбу: бежит бобёр за куницею, бежит-бежит, да всё к себе манит. Кот в других подобных песнях также порой зовёт кииту(кошку) (8). Здесь активное начало – мужской персонаж. В другом же аналогичном святочном тексте, наоборот, ищет куна черна соболя (9). Наконец, в одном из святочных песен, по которым предсказывали будущее, активное начало также заключено в девушке, но без помощи матери, видимо, помощи магической, учитывая семантику узла у индоевропейцев, ей не справиться: И выкини, мати, / Опутинку, / Чтоб было чем опутать / Ясна сокола, / Что ясна сокола, / То моего жениха. Данный образ – чрезвычайно древний, он фиксируется уже в древнерусской литературе, где автор «Слова о полку Игореве» вкладывает похожие слова в уста половецких ханов. Последние имели в виду бежавшего из плена Игоря его сына Владимира, женившегося на Кончаковне: «Млъвитъ Гзакъ Кончакови: «Аже соколъ къ гнезду летитъ, соколича ростреляеве своими злачеными стрелами». Рече Кончакъ ко Гзе: «Аже соколъ къ гнезду летитъ, а ве соколца опутаеве красною дивицею». И рече Гзакъ къ Кончакови: «Аще его опутаеве красною девицею, ни нама будетъ сокольца, ни нама красны девице, то почнутъ наю птици бити въ поле Половецкомъ» (10).

Нередко мужей себе ищут девы-оборотни, обычно птицы, что связано либо со временами тотемизма, либо с неразличением в ряде регионов Славянского Мира девушек как социовозрастной группы и птиц. Это реалии ярко выраженного материнского права. Известны и невесты из подводного мира, сами предлагающие себя в жёны. Так вели себя и женщины иранских народов – и Техмине в «Шах-намэ», и не названная по имени змееногая скифская богиня у Геродота, и, судя по косвенным данным, Царь-девица некоторых русских сказок (11). Генетическая связь между двумя последними образами несомненна. Самое же интересное в том, что добывание мужа у восточных славян происходит примерно так же, как мы привыкли видеть добывание героем жены. Когда отец героя желает казнить сына, Царь-девица, явившаяся некогда к герою в облике утицы златокрылой, грозит свёкру: «если же не отдашь волею, то возьму его у тебя неволею» (12). Добывание, точнее, возвращение мужа описывается и в сказке о Финисте Ясном Соколе. Правда, согласно предположению В.Я. Проппа, «здесь мы имеем запрещённую связь с юношей-птицей, т.е. с маской, с юношей, уже находившимся за пределами своего дома в «ином» царстве, куда за ним отправляется его невеста». Под «иным царством» исследователь имел здесь в виду мужской дом. В.Я. Пропп, как известно, доказывал тезис о двух браках – вольном браке в мужском доме, и постоянном – после обряда посвящения, и в своей трактовке сюжета о Финисте исходил именно из него (13). Но, как минимум, не менее вероятно и другое объяснение, тем более, что данный исследователь фактически обходит стороной отражённое в сказках добывание мужа, характерное для матриархата. Это добывание могло быть и насильственным. Так, в сибирской сказке герой видит на стоге девушку, которая просит его снять её оттуда. Однако, снятая девушка превращается в змею и обвивается вокруг шеи, приказывая нести её в Хрустальный город. Там она объявляет герою, что берёт его в мужья. Такое развитие событий ввергает его в ужас, по дороге он даже желает себе быть лучше съеденным зверем, лишь бы спастись от змеи-оборотня (14). То же мы видим и в печорских былинах о Луке и змее, предлагающей себя в жёны. Эта былина принадлежит к числу очень редких, это реликт древней традиции, явно имеющей праславянское происхождение, ибо связь между змеихами и мужчинами известна и в южнославянском фольклоре, что отмечал ещё М.Г. Халанский (15). Мы принимаем связь между Техмине, змееногой скифской богиней, ставшей, пусть и на время, женой скифского «Геракла», и этой змеёй-невестой русской старины.

Однако, едва ли возможно согласиться с тем, что перед нами – результат влияния саков на Индию и Восточную Европу, а через Индию – на кхмеров (16). Оставляя последних в стороне, мы полагаем, что разительное сходство между «змеиными» образами русской, туранской, иранской и индийской культуре – не только результат влияния с какой-либо стороны. В первую очередь, они имеют общие истоки, которые в значительной степени облегчали постоянные заимствования в таком «котле» народов и культур, как Восточная Европа.

Так же, как невеста-змея русской сказки, действует и Морской Царь, сватающий Садко, попавшего в его власть, на девушке из своего царства (17). У сербов известна песня о Петруше, к которой сватались многие, но она отвергла всех женихов. По её просьбе отец строит диковинный корабль, на котором невеста и похищает угодного ей жениха, напоив его пьяным. Перед нами – аналог древнеиндийскому браку пайшача, который считался наихудшим, но с женской стороны. Интересно, что деяние девушки прославляется, в противоположность и многим былинам о Соловье Будимировиче, где Забава сама сватает себя, и древнеиндийским священным текстам, проклинающим брак пайшача (18).

Возвращаясь же к сюжету анализируемой восточнославянской волшебной сказки о Финисте, следует отметить следующее. Если мы привыкли, что герой-мужчина ищет жену, исчезнувшую в ином мире вследствие нарушения табу, то в сказке о Финисте именно жених по вине завистливых сестёр героини, а может быть, и «сестёр по ритуалу», членов женского союза, не может соединиться с ней в определённый срок, чётко оговоренный ритуальными правилами, и вынужден вернуться в свой родовой мир, а невеста ищет и добывает его, вступая в борьбу с соперницей. Можно согласиться с Г.А. Левинтоном в том, что в сложившихся обстоятельствах Финист вынужден жениться в своей общине, и если бы героиня не вернула его, он нарушил бы экзогамный брачный запрет (19). В стадиально поздних сказках зятя добывает уже не сама невеста, а мужчины её рода. Когда царевич забегает в гору к змеям, они предлагают ему на выбор смерть или брак с их сестрой. В очень завуалированном и переосмысленном виде «добывание» зятя из рода медведя, а может быть, и зятя-жреца медвежьего культа описывает одна из русских сказок Забайкалья. В этом тексте девушка просит привезти ей ветку орешника. Медведь за то, что сломали его орешник, предлагает на выбор брак или смерть, и приезжает к девушке верхом на тройке. Когда же ему на голову надели венец, зверь превратился в парня (20). Орешник здесь – священное растение, где, похоже, хранится душа хозяина леса. Прося отломить ветку орешника, девушка фактически принуждает его к браку или, по крайней мере, провоцирует на брак.

Трудные задачи, ради достижения брака выполняемые не героем, а героиней, – ещё одно свидетельство о живых чертах матриархата. В других текстах она разгадывает загадки, задаваемые мужчиной. Мы имеем в иду украинскую сказку о девке-семилетке, резонно сопоставленную Н.И. Костомаровым и Р.П. Дмитриевой с «Повестью о Петре и Февронии». Но эти исследователи не увидели в ней черты материнского права. Обратимся к анализу данного литературного произведения. В «Повести» Феврония пользуется не только своим умом, изрекая мудрые слова, но и, в первую очередь, своим магическим могуществом ради того, чтобы заполучить себе мужа. Излечить его от болезни, вызванной кровью убитого Змея, может только она. Когда князь не захотел взять её в жёны, «бозотчества ея ради», то «нача на немъ паки струпы являтися отъ того единаго струпа, иже бе не помазанъ, единъ по единому, и бысть весь острупленъ, и виде себя в болезни велицеi» был вынужден вновь обратиться к ней. «Она же… рече слугамъ его: «Аще будетъ ми князь супружникъ, да будетъ уврачеванъ», – читаем далее в источнике. Р.П. Дмитриева обращала особое внимание о благородстве Февронии и о нарушении Петром данного им слова. Однако, героиня специально оставляет на теле князя один «струп», чтобы он в любом случае оставался в её руках. Перед нами – архаическое мышление, не знающее, что на материале волшебных сказок отмечал В.Я. Пропп, сострадания, признавая лишь договорные отношения, т.е., фактически, принцип дара и отдарка, о чём писал и Э. Бенвенист. Разумеется, перед нами всё же житие, а не фольклорное произведение как таковое. Лица, переработавшие текст в православном духе, например, в Причудской редакции, основной упор сделали именно на грехе князя перед Февронией (21), но это уже стадиально позднее явление.

Этнографический материал полностью подтверждает данные фольклора. Инициатива девушки в браке, сватовство ею жениха – явление, широко распространённое на Украине ещё в XVII в., а также в Сербии. Данный ритуал сохранил и свидетельства о приниженном, неполноправном положении жениха. Он ведёт себя примерно та же («стыдится» и пр.), как обычно вела себя невеста в стадиально более позднем обряде. Интересны и верования, связанные с таким браком. Если парень не соглашается, этим, как считалось, он навлекает на себя Божий гнев, а на свой дом – несчастье. В России и у финно-угров известны и реликты брака отработкой, когда зять в доме тестя мало отличался от батрака. Обряд «убегания жениха», служение златоволосого юноши в низкой должности в доме будущего тестя – ещё два доказательства в пользу былого распространения матрилокального брака. Отметка на лбу такого сказочного «убегающего» героя,– это, по справедливому мнению Е.М. Мелетинского, отражение обрядового принятия жениха в род жены, как и шёлковый плат на его руке (22). В онежском свадебном обряде видим и ещё более поразительные факты. По словам К.Н. Паниной, 1916 г.р., родившейся в дер. Подпорожье, участники ритуала вели себя так: «Жених раздевается, невеста снимает подвенечный наряд, фату. А жених ноги вытянул. Она просит: «Дай сапоги снять!» Она тянет, он не даёт. Потом стянет, в сапоге – три копейки. Он ложится к стене, она говорит: «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас, Никанор Васильевич, прими в товарищи!» Данный текст показывает, что предшествовало известному со времён того же Владимира и Рогнеды обряду разувания жениха. Ритуал, видимо, сохранялся, но смысл в разные эпохи в него вкладывался совершенно различный. Здесь, как мы видим, инициатива везде принадлежит девушке, жених в обряде сопротивляется ей. Только заручившись покровительством Христа, который явно заменяет здесь некоего «бога мужчин» языческих славян, девушка может сломить сопротивление парня.

Такая страдательная и второстепенная роль мужчины в онежском свадебном обряде поможет нам расшифровать и другой текст – песню, исполнявшуюся на ночном девичнике на Белгородчине перед свадьбой. Вначале невесте говорят, что такой умной-разумной во всём годе и роде не было, и продолжают: Узорала она черну ль пашню орлами, / Ой посеяла чёрную пашню жемчугом… / Да й уставила чёрную пашню столбами, / Да й увешала да все те столбы коврами… В русском фольклоре брачующиеся люди – это Земля и посев, что иногда выражается прямо. «Бают, у тибя торица, а у меня пшениця, давай посием в одно место», – говорили в Костромской губернии сваты. Но здесь «сеет» не жених, а невеста! Столб тоже имеет явную фаллическую символику, выступая, как показал М.М. Маковский, в индоевропейском язычестве и как объект поклонения вообще (23). Обращаясь к иным фактам, можно сделать вывод, что данные примеры присвоения женщиной мужских (фаллических) атрибутов – далеко не единственные. Так, в русской культуре, в частности, в свадебном обряде, стрелы – образ мужчины, его жизни и фаллоса. В имитации умыкания стрелой разбивают стену двора невесты и заряжают ружьё. Изукрасить стрелу парню со стороны девушки – дать согласие на брак, а «поведение» воткнутой в землю стрелы героя в той же волшебной сказке сигнализирует о его состоянии, в том числе и о смерти. Однако, в другой сказке о борьбе невесты-оборотня с женихом Василиса Прекрасная, в конце концов, превращается в стрелу.

Только переломив её, герой заставляет её превратиться в человека. Обращаясь теперь к знаменитому состязанию в стрельбе Дуная и Настасьи, в котором последняя побеждает мужа, следует вспомнить слова Д.М. Балашова, который отмечал, что «в ряду древних поэтических формул стрельбы из лука есть эротический символ, и попадание в цель есть зачатие ребёнка», но не объяснил, что же означал, в представлениях язычников, образ стреляющей из лука воительницы (24). Означал же он, судя по всему, то же самое, что и образ пашущей и сеющей невесты из белгородского текста. Перед нами, похоже, представления, возникшие тогда, когда роль мужчины в рождении детей уже стала известна, но могущество женщины было чрезвычайно велико. Она ещё настолько активна, что отводит мужчине очень незначительную роль. Герой волшебной сказки, как и Дунай, уже не может с этим согласиться, стремясь к большей самостоятельности, лишая невесту «мужских» атрибутов.

Первоначально один из брачующихся уходит в чужой род навсегда. Позднее, судя по всему, запрет смягчился. Широко известен славянский сюжет о девушке-кукушке, в виде птицы являющейся к матери через определённое, но, надо отметить, долгое время. Но известно и стадиально более раннее, матриархальное обрамление данного запрета. Если послушный Царь-девице нечистый дух вернул родителям её мужа похищенных медведем и морским чудовищем золовок, то сам Иван-царевич со своими родителями больше не виделся. Ссылаясь на великую любовь Царь-девицы к герою, которая не могла расстаться с ним ни на минуту, сказочник пишет о том, что молодые лидеры просто обменялись с ними письмами (25). В реальности же имелся строгий запрет жениху контактировать с представителями своего рода, который сохранялся при переходе к патриархату уже относительно девушки, пока не был смягчён.

Итак, в ряде источников можно выделить бесспорные свидетельства о браке, относящейся именно к эпохе материнского рода. На Украине девушка сватала парня ещё в XVII в., что имеет сербские параллели, причём прямо надо сказать о неполноправном положении последнего. Отказать в таком случае он не мог. Позднее же такой отказ был возможен, но осуждался. Фольклор, в первую очередь, сказки, отразил и добывание мужа, которое могло быть и насильственным.


Не получится завалить Россию справа - будем валить её слева (с)

Очевидно всем, что Навальный - ФСЁ! Но было бы глупо предполагать, что крест поставлен на всей русофобской пропаганде "всего цивилизованного сообщества". Грешно было бы подумать  "...

Россия не явилась на нефтяную войну с Польшей, но последняя всё равно продула

Предсказуемой зрадой обернулась попытка Варшавы прекратить закупки нефти у клятых москалей. Самонадеянные паны не стали продлевать контракт с «Роснефтью» на поставку российского «чёрног...

Обсудить
  • :person_with_pouting_face: :thumbsup:
  • А давайте сразу к "истокам" этих былин перейдем.К 982 году "крещения Руси".Что интересно "Христос " родился в 1150 году,ну "крестить "стали почти на 200 лет "заранее ,наверно что бы "запомнили"лучше. И при сией "традиции" из 12 миллионов РуСких оставили только 3 миллиона и тех под надзор "церквей".И соответственно "Кали мама" внесла свой "вклад" в развитие "традиций".Всем давно известно,что первый "рай" был на территории теперешней "индии".Только "кали мама "приказала долго жить нам без ее советов и наставлений,а вернуться в свой "дом"с его укладом .
  • ну и выводы... что вы тяните матриархат/патриархат... каждый занимался своими делами, которые им наиболее подобают, а не как сейчас: мужик на кухню, баба в армию! ктати, не надо делать вывод о матриархальности по тому, что невеста имела право выбора жениха, жених то так же был свободен в выборе!
  • Вот это круто- " у нас есть и прямые показания источников. В восточнославянских сказках мы видим..." :joy: