Образ будущего заложен в генезисе цивилизации

Аналитический центр ТАСС продолжает серию интервью на тему «Какой мы хотим видеть Россию будущего?» с целью сформулировать основные параметры общественно-политического устройства, способного максимально раскрыть потенциал российской цивилизации и привести Россию к возрождению и расцвету. Доктор исторических наук, профессор кафедры государственной политики МГУ им. Ломоносова Вардан Багдасарян представляет своё видение будущего на основе цивилизационного подхода. Беседовал обозреватель АЦ ТАСС Эдуард Биров.

Что такое будущее

Вардан Эрнестович, прежде чем начать разговор об образе будущего для России, давайте определим, что такое в принципе будущее? Различается ли его понимание у разных цивилизаций или оно универсально?

- Цивилизационный подход предполагает переосмысление всех категорий. Например, понятие «человек» не универсально, а цивилизационно различно. На Западе человека, в целом, понимают, как индивида. В восточной традиции, например, в китайской, человек понимается через социальную роль, которую он играет. В русской традиции понимание человека двойное – с одной стороны, религиозное, как образ подобия Божия, идеальная развёртка, с другой стороны, человек как социальное существо. Не путать с социальным животным по Аристотелю.

В понятие «государство» каждая цивилизация также вкладывает нечто своё. На Западе сейчас государство – это «стейт» (state), некий институт, статус. Это определение пошло от Макиавелли, оно работало на разрыв прежнего понимания государства как царства, империи, оно освобождало от династии, ценностей. В русской традиции под государством понимается совершенно другое: государство в России – это не «стейт», управление государством – это не менеджмент, философия которого определяется понятием «капитализм». На Востоке понимание государства тоже иное, своё.

Значит, и будущее воспринимается на Западе, Востоке и в России по-разному?

- Различия в понимании будущего расходятся цивилизационно еще более существенно. Западный подход к будущему имеет свою длительную ретроспективу. Он уходит к двум философским линиям – Демокрита и Эпикура. Линия Демокрита исходит из того, что существует некая железная необходимость, предопределение. Демокрит, как и Эпикур, были атомистами, но по Демокриту движение атомов только кажется свободным, на самом деле за ним стоит предопределение. У Эпикура идея прямо противоположная: предопределенности нет, существует полная свобода.

Обе эти линии сосуществуют и по сей день определяют западную мысль. С одной стороны, от атомистской линии Демокрита перешли к идее божественного предопределения Августина, а потом к протестантизму, где всё предопределено вплоть до того, что кто является праведником и спасётся, а кто является грешником и погибнет. Затем место божественного предопределения в западной мысли занял закон: всё определяют законы, главное – понять, в чём они заключаются.

Далее, уже в наше время, на место законов пришли тренды. Вся западная футурология основана на трендах. Тренд – это синоним фактического будущего: надо просчитать тренд, выстроить некие линии и тогда увидим, что будет завтра. Такая установка исходит из линейного понимания времени и традиции мысли, идущей от Демокрита. А с другой стороны – второе понимание будущего на Западе исходит от Эпикура. Согласно нему, будущее – это хаос. В основании этой модели мира лежит идея неопределённости будущего (agile, от англ. «гибкий»). Мир есть неопределённость, полная свобода.

На Востоке существует циклическое восприятие времени. И в китайской, и в индийской философской мысли – это идея вечного возвращения. Вперёд в будущее – это назад в прошлое. В исламской традиции, как и отчасти иудейской, будущее – это то, что было определено пророками, подтверждение того, что сказали пророки. Как видите, это не тренд, совсем другая структура времени.

Наконец, в русской традиции будущее – это развилка, дихотомия. Такое восприятие базируется на глубоко православном понимании свободы воли как свободы выбора между добром и злом. Бог дал возможность человеку главного выбора. Он не предопределил избранных и отверженных, Он дал возможность человеку выбора между добром и злом.

Если будущее – это развилка, то заданных трендов не существует. Мы всегда перед выбором: можно двигаться в одну сторону, а можно – в другую. Как витязь на распутье. При этом будущее не наступает само по себе, за будущее надо бороться.

Получается, что в понимании будущего русская цивилизация свободнее западной. При этом Запад любит учить нас свободе.

- Всё зависит, опять же, от понимания термина «свобода». У нас свобода – это не «liberty», понимаемая, как возможность сбросить с себя некие обременители при всеобщей предопределенности. У нас подлинная, глубинная свобода.

Выбор между добром и злом

Таким образом, проблематика образа будущего – это прежде всего определение и выбор между добром и злом?

- Да, в русской традиции он принципиально важен, он фундаментален. Если есть понимание, где сторона добра, а где сторона зла, то будущее – это выбор в пользу добра. Поэтому принципиальная важность для образования, воспитания – именно определить, что есть добро и что есть зло.

В западном подходе с трендами добро и зло выхолощены, там этический момент отбрасывается. Либо ты находишься в тренде, либо ты выпадаешь из него, а где доброе и зло, неважно. Поэтому когда нам предлагают в вопросе будущего ориентироваться на западную футурологию, то мы попадаем в ловушку иноцивилизационного проектирования времени, как линейной предопределенности.

Предлагаю исходить из русской традиции. Раз для нас выбор будущего – это выбор между добром и злом, то как нам выстроить положительный созидательный образ будущего?

- Всё начинается с вопроса о ценностях. «Добро» – это аккумулированное обозначение ценностей. 809-й указ является попыткой такого обозначения. При этом очень важно сказать, что ценностям противоположны антиценности.

Без определения антиценностей ценности не будут поняты должным образом. Если есть герои, то есть и антигерои.

К примеру, если мы считаем ценностью патриотизм, то мы должны определить и то, что ему противоположно, то есть космополитизм. Но если это не сформулировано, то получается, что можно быть патриотом и одновременно пытаться войти в «международное сообщество». Однако так не бывает. Таким образом, определение зла тоже имеет принципиальное значение. В русской традиции зло понимается как антидобро, это идёт от антиохийской школы.

Давайте назовём эти, скажем так, добрые ценности, идеалы и ориентиры для построения будущего. Вы упомянули 809-й указ – там, по-вашему, собран весь их перечень?

- Из принципиально важного, чего не хватает в списке ценностей, - это понятие «правда», которое имеет в русской цивилизационной традиции принципиальное значение. Также не хватает понятия «любовь», без которого нельзя представить русское мировоззрение.

Но указ – это не закон Божий, указы меняются, уточняются. Однако, чрезвычайно важен сам вектор, который задан им.

На государственном уровне сказано: у нас есть ценности, причём, во-первых, традиционные российские, во-вторых, духовно-нравственные.

Первоначально этот перечень появился в Стратегии национальной безопасности РФ 2021 года, то есть до начала СВО. В ней помимо традиционных ценностей были упомянуты антиценности, они там определены через понятие «деструктивная идеология». Принципиально важно выстроить дихотомический ряд ценность-антиценность. А пока что они не упорядочены в этой логике. И в целом похоже на то, что в указе традиционные ценности вписаны в либеральную логику прав и свобод человека. Это связано с тем, что они появились в той ситуации, когда еще не был пройден Рубикон 2022-го.

Комфорт или «Обожение»

Но мы перешли Рубикон вот уже как четыре года назад... Нам сейчас понятен образ будущего или он ещё должен выкристаллизоваться?

- Образ будущего России понятен с самого генезиса цивилизации. Цивилизационный подход закладывает его исходно.

Исходное для Русского мира – это приближение к Царству Небесному, как к идеалу. В философии исихазма, которая, безусловно, повлияла на русскую мысль, это выразилось понятие «обожение».

Это приближение к тому, что недостижимо, но важен вектор. В советской традиции, казалось бы, атеистической, по большому счёту была та же самая идея приближения к человеку идеальному, к некой проекции идеального общественного устроения. В этом отношении эсхатология коммунизма в советской его версии восходила к исходной цивилизационной матрице.

Вообще, проекции будущего можно разделить условно на два направления. В первом будущее – это прогресс в направлении движения к комфорту человека. Задача – снять с человека некие обременители, чтобы ему было комфортно жить. Отсюда развитие техники, максимальное продление жизни, то есть материальная перспектива человека.

Второе направление, наоборот, заключается в преодолении человека, в выходе из этого состояния комфорта, в духовном восхождении. И это требует большого труда, это совсем не про комфорт. Принципиально важно развести эти два понимания будущего. То, что предлагается в мировой футурологической проекции – это про первый путь, который призван освободить человека от обременителей, в итоге, называя вещи своими именами, развратить человека. Безусловно, эта перспектива будущего достигла успеха.

Думаю, многие захотят спросить, а нельзя ли совместить земной комфорт и духовное восхождение? Возможно ли совмещение материалистического и идеалистического в одном образе будущего?

- Попытка такого совмещения имела место в Советском Союзе. Советская модель вышла из материализма, но в основе она была все-таки о духовно-центричной личности и восхождении человека к идеалу. На практике вопросы материального развития были в значительной степени связана с задачами обеспечения обороны страны. Формирование нового человека во враждебном окружении невозможно без соответствующего материального уровня.

Правда, важно было поддержание правильной иерархии, установление того, что главное, что второстепенное. В хрущевские годы такое понимание было перевёрнуто, главным провозгласили удовлетворение материальных потребностей граждан. Догнать и перегнать США стало самоцелью...

Сейчас перед нами стоит похожий вызов. Cодной стороны, мы находимся практически в окружении врагов, с другой – нам надо выйти на образ будущего как идеал.

- Значит, опять нужна система иерархии. Полностью изгнать материальную составляющую бытия неправильно и невозможно. Да и с православной точки зрения это была бы ересь.

Важно правильно расставить приоритеты – что выше, а что ниже. В том же 809-м указе заложена очень важная ценность – приоритет духовного над материальным.

Любое традиционное общество вертикально, предполагает некую вертикаль. Это не означает неравенство, это означает, что есть некие ценностные приоритеты. К примеру, что идеальное выше материального. Потому что если материальное выше идеального, всё общество сыпется. Другие приоритеты традиционного общества – воин выше торговца, учёный выше профана, учитель выше ученика, а не наоборот. В таком обществе старший выше младшего, а не наоборот. И получается определённая вертикаль.

Потом возникла иллюзия, что нет никакой вертикали, все равны: учитель равен ученику, старший равен младшему. Вместо вертикального общества возникает горизонтальное. Но в «горизонтали» оно не задержалось, и дальше возникает перевёрнутое общество, когда то, что находилось внизу, становится вверху, а то, что было вверху, вообще выбрасывается, как некая помеха. Необходимо восстановление в обществе ценностной вертикали.

Воспитание – фундамент будущего

Чтобы это сделать, необходимо соответствующее образование и воспитание людей. Каким должна быть система образования для того, чтобы построить будущую Россию в традиционном идеале?

- Образование и воспитание – это механизмы цивилизационного воспроизводства, потому что через них передаются из поколения к поколению ценности, опыт, идеалы. Если эта связь нарушается, общество гибнет, каким бы богатым и технически развитым оно ни было. И наоборот, если все институции повреждены, но остаётся система образования как трансляции ценностей, то общество обязательно воспроизведётся. Как говорится, то, что забывают сыновья, вспоминают внуки.

Каждая цивилизация выработала свою модель образования в соответствии с своей ценностной матрицей, принципами жизнеустройства. Первым сформулировал это наш знаменитый педагог Константин Дмитриевич Ушинский, который проиллюстрировал различие культурно-исторических типов на примере образования.

Внутри самой западной цивилизации существует несколько национальных вариантов. Французская система образования, которая в итоге победила, заключается в том, чтобы исходить из потребностей ребёнка, то есть дать обучающемуся ребёнку то, что он хочет. Это воплощенный в образовании индивидуализм. Русский антрополог Пётр Лесгафт, критикуя французскую систему, говорил, что сегодня ребенок хочет конфету, завтра он захочет конфету с ромом, послезавтра – ром с конфетой, а потом – только ром.

Английская система образования – это система философа Дж. Локка, главный принцип её заключается в изоляции человека от социальной среды. Согласно ей, человек – это Tabula rasa («чистая доска»), на которой можно писать любые письмена, если не мешает социальная среда. Отсюда модель загородных пансионов для обучающихся.

Немецкая система – её сейчас уже нет, но она сыграла свою роль – основана на очень жёсткой дисциплине, с помощью которой ломают мышление обучающего, чтобы потом лепить из обучающегося нужного человека. Хотите выдрессировать собаку, рассуждали немецкие педагоги, научите её ходить задом.

Американская система образования, основоположником которой считается Дж. Дьюи, подразумевает последовательные проектные методы. Обучение только тем знаниям, которые полезны для конкретных проектов, а всё остальное отбрасывается. Отсюда удивительные провалы в знаниях американских граждан и президентов. Это плод американской системы образования, их так обучают.

В чём же особенность русской системы образования?

- Русское образование – это, во-первых, фундаментальная подготовка обучающегося. В начале, как базис, даётся широкая мировоззренческая подготовка, затем уже специализация. Во-вторых, в нашей традиции учитель ведёт ученика к идеалу. В-третьих, это школа коллективного или соборного воспитания, это воспитательная школа. Она укоренена в российской цивилизационной традиции – сначала в дореволюционной, потом в советской.

Повторю, система образования задаёт тот образ человека, который присущ данной цивилизации, и в этом смысле она формирует будущее через понимание должного в нашем мировоззрении.

Как вы считаете, насколько сейчас мы близки к нашей традиционной системе образования? И что нужно сделать, чтобы к ней приблизиться?

- Мы далеки от неё. На мой взгляд, мы остановились где-то в одном шагу от цивилизационной гибели. Впрочем, в истории России это не впервые. Все предыдущие годы мы катились к этой бездне, но в какой-то момент перед ней остановились.

Понятно, что нынешнее состояние общества, скажем мягко, не соответствует периодам вершин истории российской цивилизации. Скорее, перед нами задача – выйти из этой угрожающей ситуации.

А это возможно только возвращаясь к себе. Что такое цивилизационный кризис? Это отступление от самих себя.

В образовании вернуться к самим себе – это как? Вы предлагаете вернуть какую-то конкретную модель образования прошлого или что-то другое?

- Повторить не получится ничего, дважды в одну реку войти нельзя. Но надо понимать, что системы образования и в царской России, и в советской были модификациями на основе одного фундамента. Поэтому России нужна новая модификация образования с сохранением и восстановлением ее цивилизационного фундамента.

Наиболее функциональной образовательной системой, с моей точки зрения, была та, которая сложилась к концу 1930-х годов, когда взяли одновременно советскую идею развития и классическую русскую педагогику, к которой вернулись после экспериментов 1920-х годов.

Существует мало цитируемое высказывание Сталина, когда он в 1938 года критиковал Н. Хрущева, что тот неправильно учит партийные кадры пренебрежительному отношению к интеллигенции: «…надо не только ценить свою интеллигенцию, но весь рабочий класс, всё крестьянство сделать интеллигенцией». То есть классическую дворянскую культуру дать всему народу. Что, замечу, очень по-христиански…

Во многом это удалось сделать. В школе ввели психологию, логику, раздельное обучение мальчиков и девочек. Благодаря той системе образования наш народ смог одержать победу в Великой Отечественной войне и достичь других высот. Известно высказывание американского президента Дж. Кеннеди, о том, что Советский Союз выиграл космическую гонку за школьной партой.

В 1950-е годы при Хрущеве на волне десталинизации стали отказываться от довоенной системы образования, но всё равно советская школа оставалась достаточно функциональной до конца своего существования. Однако оптимальный уровень качества образования с учётом фундаментальных ценностей, повторюсь, сложился к концу 1930-го годов.

Культура определяет парадигму развития

От образования предлагаю перейти к культуре. Какая должна быть культурная политика, искусство в идеальном русском обществе?

- Прежде всего, важно определиться с понятием «культура». Часто культуру воспринимают как отрасль, подразумевая хоровое пение, библиотеки, музеи и т. д. Каждая из этих сфер важна, но необходимо интегрированное понимание. Правильно рассматривать культуру как задачу формирования человека в широком смысле, именно она является отправной точкой для развития общества.

А в наших учебниках всегда сначала говорят об экономике, затем о социальном устройстве, политике, а культуру упоминают где-то в конце – как наименее значимое. Но это неверно. Наоборот, от культуры производны экономические и социальные модели, политические системы.

Культура задаёт ценностную парадигму, из которой вытекают конкретные решения в разных сферах. Исходя из разных парадигм, принимаются разные рецептуры, возможны различные действия.

Вопрос о том, какую культуру мы формируем, принципиально важен. Не случайно при обсуждении Основ государственной культурной политики, произошла жёсткая схватка, ещё до 809-го Указа. В том документе впервые подчёркивалось, что России не нужна космополитическая, потребительская, деструктивная культура с чуждыми ценностями, что России нужна цивилизационно идентичная культура, которая развивает духовный потенциал человека. Эта позиция вызвала бурную реакцию у определённого сообщества, многие представители которого впоследствии покинули Россию после начала СВО.

Видимо, они-то как раз хорошо понимали важность культуры в формировании будущего… Но как именно это работает?

- Антропологи, социологи и этнографы отмечают, что человеческое общество началось с первого табу – запрета, задавшего систему норм. Но сегодня в обществе постмодерна используют обратные механизмы воздействия на сознание: нажимаются определённые «кнопки» и те запускают поведенческие реакции, приводящие к расчеловечиванию человека. Культура же формирует долгосрочные установки – учит, какие «кнопки» нажимать нельзя, это табу.

В советское время перед культурой, искусством ставилась задача сделать всех граждан интеллигентными, то есть распространить высокую культуру на весь народ.

Это перекликается с христианской традицией, где нет иерархии между людьми («нет ни Эллина, ни Иудея, ни Скифа… ни раба, ни свободного, но всё и во всем Христос»). Вместо идеи антропологической иерархии – доступность высокой культуры всем и духовное развитие каждого человека. Обожение каждого как утопический, но задающий вектор проект.

Советская эпоха продемонстрировала действенность такого подхода: страна стала самой читающей, активно развивалось изобретательство, обсуждались глубокие вопросы, происходило интеллектуальное и духовное развитие, а не просто передача знаний.

Сегодня мы сталкиваемся с иными установками. Сошлюсь на пример из рассказа одного священника: российский экскурсовод, работавшая с богатой парой из стран Запада, инвесторами в сфере современного искусства, спросила о цели их вложений, ответ был таким: «Наша цель – как можно больше людей ввести в грех». Этот случай показывает: вопрос культуры оказывается индикатором более глубоких процессов, чем понимание отраслевое. Культура в сути своей является полем столкновения добра и зла, соответственно, она может быть направлена в разные стороны.

Это возвращает нас к борьбе добра и зла. В русском искусстве это всегда было главной темой, одним из вечных вопросов, не так ли?

- Сейчас часто поднимается тема культурных кодов – некой матрицы, лежащей в основе литературы, кинематографа, театра. В них в зависимости от цивилизационной принадлежности существуют разные феномены и герои.

Возьмём кинематограф. Сейчас снимается много российских фильмов о Великой Отечественной войне, что хорошо. Но чувствуется, что они сняты по голливудским шаблонам: герой-супермен, который действует вне системы, сам по себе. Это феномен восходит к языческой героике, где важен триумф человека как сверхчеловека. В русской традиции акцент совершенно иной — на самопожертвовании «за други своя». Герой не сверхчеловек, он действует вместе со всеми, в коллективе, и зачастую жертвует собой. Сравните образы Ильи Муромца и Геракла – это же семантически различные типы героя.

Посмотрим на театральное искусство. Восточный театр – ритуальный, где главное – правильность действий, а не сюжет. Западный театр строится вокруг сюжетной линии и действия как центра повествования. Русский театр сосредоточен вокруг души, что отражается в творчестве Достоевского, Гоголя, не имеющих прямых западных аналогов.

Вывод: культура – не дополнение к экономике или политике, а их фундамент. Именно культура в широком смысле задаёт ценностные ориентиры, формирует личность и определяет траекторию развития общества.

Сохранение культурной матрицы и национальных кодов критически важно: народ может реализовать свой потенциал, только оставаясь собой, поскольку, «все другие места уже заняты», как говорил классик.

Русская политическая система

Предлагаю перейти к политическому устройству. Какую модель государственного управления можно считать образцовой для будущего с точки русской традиции?

- Цивилизации вырабатывают наиболее эффективные механизмы выживания, соответствующие их особенностям. На Западе вся политическая мысль шла по принципу разделения (властей, сфер влияния, партий). Восходит он к концепции «двух мечей» Августина: есть меч государственный и меч церкви. Потом эта идея развивается через разделение на власть императора и власть папы римского.

Западный феодализм лежит в этой же парадигме разделения: формула «вассал моего вассала – не мой вассал» типично западная, на Руси её бы просто не поняли. В секулярную эпоху появляется концепция разделения властей, возникает логика партийной политической системы. Опираясь на макиавеллиевский подход, Запад воспринимает государство как институт, где каждый контролирует каждого. Цивилизационно Запад тяготеет не к синтезу, а к анализу, дроблению целого на части.

А в России всегда тяготение было к общности и целостности. Русская цивилизация – холистическая, что воплощается в концепции симфонии властей (не разделение, а согласованное взаимодействие).

Наглядный пример – княжеское право Древней Руси, когда власть передавалась не строго от отца к сыну, как в Европе, а внутри всего княжеского рода от брата к брату.

Даже крепостное право – это не западный феодализм, главная его идея была в том, что каждый несёт своё тягло, то есть долю общей ответственности, а не владение феодом и вассально-ленные отношения сеньор-вассал, как при феодализме на Западе. Отдельные русские правители XVIII века, например, Екатерина II, не до конца понимали эту традицию и пытались привнести иные подходы, но суть оставалась прежней.

Наконец, важнейшим вкладом России в мировую политологию стала идея советов. Не просто критика парламентской демократии, за ширмой которой зачастую скрываются олигархи, дёргающие за ниточки, а советы как особая форма народовластия.

Она соотносилась с традицией общины, а её исторические корни можно увидеть ещё в Совете всей земли 1611 года в Ярославле. Позже большевики, по сути, возродили этот механизм из глубин народной памяти.

Скажу крамольную вещь: наша партийно-политическая система возникла как попытка нашего вхождения в западный мир по логике: «там есть партии, значит, и нам нужно так же». Но в итоге у нас получилось копирование внешней формы как декорации при другом содержании. На практике это вылилось в имитацию западных институтов.

Это подталкивает к выводу, что России нужна собственная форма политического устройства.

- У России холистическая модель государственности (подход, который рассматривает систему как целостную структуру). При цивилизационном подходе, повторюсь, очевидно, что для построения современной государственности нужно опираться на собственные традиции и сильные стороны, а не заимствовать модели из других цивилизаций, тем более что и там сегодня они переживают существенный кризис.

Одна из современных классификаций ценностей выделяет два измерения: вертикаль-горизонталь (степень централизации власти) и коллективизм-индивидуализм (приоритет общих или личных интересов). Согласно ей, Россию характеризуют как «вертикальный коллективизм»: с одной стороны, это не индивидуалистическая модель, с другой — не чисто горизонтальная, поскольку государственное начало (вертикаль) исторически играет принципиальную роль.

Россия – это в горизонтальном измерении идея коллективизма в виде общинности, взаимопомощи, приоритете общих целей, и одновременно государственное начало в виде вертикали власти.

Такое сочетание исторически воспроизводится в России и отражает её цивилизационную специфику. Идея Советов как раз воплощает принцип народовластия: она предполагает не партийное представительство, а низовое строительство власти, восходящее снизу вверх.

Труд и община в центре экономики

А в экономике какая модель могла бы быть оптимальной в русле русской традиции?

- Важно зафиксировать, что в основании экономики лежат не деньги и не финансовые институты, а труд. Это принципиальный момент в русском понимании хозяйствования, в нашей философии экономики.

Второе основание – это община. Феномен русской общины уникален, потому что везде община была как община кровнородственная. В Европе изначально она тоже была кровнородственной, но потом трансформировалась в сеньориальную общину, из которой затем выработалось частное право. На Востоке община и по сей день существует в виде кланов, то есть опять же родственные отношения. В Византии община была в качестве административной структуры.

А в России это прежде всего трудовая община: тот, кто работает, тот член этой общины.

Это очень много даёт для понимания русского общественного устройства. Отсюда проистекает и коллективная форма хозяйствования, и ценность солидарности, и отсутствие традиции нацизма, который выходит из кровнородственной организации. Измерение трудового права связано с коллективным миропониманием, которое было сопряжено с трудом. Все прорывы российской цивилизации вышли из этого, вокруг этого всё строилось. Советская модель хозяйствования, несмотря на то что опиралась на другую философскую базу, по большому счёту, воплотила идеи коллективного хозяйствования на новой фазе развития.

В 1990‑е годы многие смеялись над системой планирования и Госпланом, но сегодня приходят к пониманию, что это была уникальная система с большими потенциалами. Попробуйте сейчас создать подобную систему расчётов — например, в сфере образования определить, сколько нужно представителей тех или иных специальностей, а советская система смогла это сделать и без нынешних технических возможностей.

Значит, представление о некоей универсальной для всех народов экономической модели несостоятельно.

- Безусловно, существуют разные экономические модели. Взгляд на экономику базируется на цивилизационной базе и производен от доминантных ценностей. Одна из них — либеральная (неолиберальная) модель, основанная на идее дерегуляции. Возьмём, к примеру, Адама Смита. Он преподавал четырёхгодичный курс в Глазго, и в традициях того времени обучение начиналось с теологии, затем следовало учение о нравственности, и только на четвёртом году Смит переходил к политической экономии.

Адам Смит был пантеистом (идея растворённости Бога в природе). Соответственно, «невидимая рука рынка» — это по сути «невидимая рука Божья»: согласно этой философии, Бог изначально своим присутствием упорядочил природу, и человек со своим ограниченным разумом не способен организовать бытие лучше, чем оно задумано свыше. Именно на этих религиозно специфических представлениях строилась дерегулятивная модель экономики.

Противоположная ей — регулятивная модель влияния на экономику, ассоциируемая с идеями Дж. Кейнса. В периоды кризисов к ней нередко обращаются, у этой модели тоже есть своя философская перспектива. Кейнс уделял большое внимание вопросам культуры и глубоко изучал наследие Исаака Ньютона, в том числе его религиозные воззрения. Как известно, Ньютон был в значительной степени религиозным мыслителем, его физические концепции выступали лишь частью более широкой религиозной системы взглядов. Это мировоззрение, в свою очередь, оказало определённое влияние на развитие экономических идей.

Существует и третья модель – не просто влияние на экономику, а целенаправленное создание всей экономической системы. В её основе лежит идея, что экономику формируют человек и государство, она не существует сама по себе. Такая экономика производна от государства и подчинена определённым ценностным ориентирам и высшим философско‑управленческим задачам.

Эта традиция была реализована в советское время, но её корни уходят гораздо глубже, в принципиально иную систему миропонимания.

Речь идёт об особой философии хозяйствования. К примеру, западный мыслитель М. Вебер утверждал, что у любой социально‑экономической системы есть своя мировоззренческая доктрина – в частности, в основе капитализма Запада лежит протестантская этика. В российской традиции эту мысль развивал Сергей Булгаков, который утверждал, что именно философия определяет характер экономики, а не экономика – философию.

Предлагаю зафиксировать: русская философия хозяйствования основана на следующих принципах – труд, общинность, солидарность и подчинение экономике государственным интересам.

- Ещё один важный принцип – мобилизационный. Экономика нужна как инструмент для отражения внешних вызовов и угроз, а не как самоцель. Если на Родину наступает враг, то для противостояния ему нужно производить пушки и танки, в связи с чем экономика перестраивается под решение конкретных задач.

Таким образом, эффективность экономики в нашем традиционном понимании должна учитывать способность общества и государства быстро перестраиваться и концентрировать ресурсы для решения критически важных задач в условиях внешних вызовов.

А как быть с частным капиталом? До революции крупный капитал в частных руках в России активно развивался, в советский период его полностью запретили. Сейчас к нему, прямо скажем, двойственное отношение…

- Выскажу крамольную мысль: представление о частном капитале в России в значительной степени было иллюзией, вызванной подражанием западной модели. На Западе есть частный капитал и частные предприниматели, и у нас возникла установка: «нам тоже нужен частник». Однако на практике государство в значительной мере регулировало, что производить, как производить, по каким ценам продавать продукцию. Тем самым формально он мог считаться частным предпринимателем, но на самом деле выступал экономическим агентом государства.

Подобная модель выстроена не только в России, но и в странах Востока: формально бизнес выглядит частным, но фактически его деятельность определяется государством. По сути, оно определяет круг доверенных лиц и агентов, которым поручает развивать ту или иную сферу экономики. Внешне они выглядят как частник, но под вывеской западного частного права развивалась иная модель.

К примеру, каким образом был форсированно наращен военно-промышленный комплекс в условиях вражеского контроля за государственными институтами, чтобы не было утечек? Как-то это ведь было сделано? Без проведения через бюджет (иначе это стало бы блокировано) и без масштабной национализации. Как иначе? Предположу, что не через государственные институты…

Сознание определяет демографию

Вардан Эрнестович, завершить предлагаю темой пространственного обустройства. Какой тип поселений ближе к русской традиции?

- Русская цивилизация – это цивилизация первопроходцев. Немецкий философ Шпенглер недаром называл Россию "русско-сибирская цивилизация", подчёркивая, как важно было нам освоить эти пространства. Ни один народ не освоил столь большие пространства, как русский. Мы по сей день являемся самой крупной страной мира.

Для России всегда был важен императив освоения территории, первопроходчества. Из неё исходит идея комплиментарности, когда русские при расселении выстраивали отношения, систему общения с местными народами.

Что, к слову, противоположно принципу уничтожения местных народов, как было в истории США.

Но на определённом историческом этапе началось пространственное «свёртывание» русской цивилизации – от центробежного движения к центростремительному. Сначала население и ресурсы стягиваются из малых населённых пунктов в областные центры, а затем из регионов — в крупнейшие мегаполисы, прежде всего в Москву и Санкт‑Петербург. В результате страна теряет освоенность территорий: многие регионы оказываются фактически «разреженными», а хозяйственная активность на них падает.

Источник

ИНТЕРВЬЮ ПОЛНОСТЬЮ