Тарас и Буратино: про идеальный памятник Украине.

"Тарас и Буратино: про идеальный памятник Украине, оставшейся без России"

Денис Давыдов. "Регнум" 12 марта 2026:

"В Киеве на днях произошла сцена, достойная пера классиков сатиры: двое взрослых мужчин, явно обременённых чувством огромной ответственности за будущее своей страны, поломали бронзовую скульптуру Буратино.

Сами они производили нелегкую операцию, лишь молча пыхтя, но все комментаторы единодушно пришли к выводу, что делалось это в рамках борьбы с «имперским наследием». И вот оно в очередной раз успешно побеждено.

Конечно же, совершенно случайно — но от этого в два раза символичнее, — атака на Буратино совпала с очередной годовщиной рождения Тараса Шевченко. Национальной иконы, вокруг которой уже восьмое поколение кружится в пропагандистской карусели, рассказывая про его страшную, полную страданий жизнь в империи.

Весь интернет забит декламациями стихов, красиво оформленными цитатами (в первую очередь про смерть и кровищу), «шевченковскими днями» в школах и Шевченковскими премиями для взрослых, пишущих откровенную ахинею про «подпольную радиостанцию УПА*».

Ещё с XIX века творчество самого поэта представляет собой уникальное явление, в котором каждый найдет себе что-нибудь подходящее под текущий политический момент. Поэтому в моменте текущем Тарас в сознании украинского патриота — символ украинского духа и национального сопротивления, насильно русифицированный и отправленный на 10 лет в ссылку за «политическую позицию», вдохновляющий своих потомков на бой.

Всё внутри прямо чешется от вопроса: а стал ли бы сам Шевченко ломать буратин, чтобы доказать всем свою независимость?

И выходит занятная вещь: при всей свой непростой биографии бедняцкий мальчик из села Моринцы Звенигородского уезда Киевской губернии сам был чистым имперским продуктом. Не было бы никакого «национального гения» без уроков живописи в Варшаве и Вильне, где служил его пан, без контракта на учебу в Петербурге, без русских дворян, выкупивших его, без петербургской Академии художеств.

Без царского семейства, пожертвовавшего тысячу рублей, чтобы талант из сельской глубинки обрел свободу.

Именно там, в той самой «имперской среде», от которой сегодня так страстно отгораживаются украинские активисты, началась его настоящая жизнь. Шевченко, конечно, грустил по белым хаткам и цветущим вишням, но его отец умер от тяжелого труда, а сёстры и братья остались нищими селянами. Так что возвращаться в этот «рай» и пасти гусей он точно не хотел.

Куда интереснее было вращаться в высшем обществе: его учили и с ним общались Карл Брюллов, Василий Жуковский, Алексей Венецианов.

Куда приятнее было приезжать в гости петербургской звездой, первым малороссийским поэтом (ведь слово «украинец» в творчестве Тараса не встречается нигде). Он не бегал с ломом крушить памятник Петру I — наоборот, в культурной среде имперской столицы Шевченко жил полноценной жизнью. Писал стихи, рисовал, участвовал в выставках Академии художеств.

Ведь он в первую очередь был профессиональным художником — это сегодня почему-то часто забывают, хотя живопись занимала в жизни уже не крепостного, а свободного человека не меньше места, чем поэзия.

Шевченко любил компанию и с удовольствием ходил на званые обеды, вводил в столице моду на малороссийскую выпивку и закуску, спорил, шутил. Современники вспоминали его как человека веселого, остроумного и темпераментного — особенно когда примет на грудь. В письмах он жаловался на похмелье, обсуждал женщин и рассуждал о деньгах — вполне обычные человеческие темы.

Даже оказавшись (вполне заслуженно) на солдатской службе в казахских степях на окраинах империи, он тайком продолжал писать и рисовать, несмотря на строгий запрет.

А вернули его из «смердючих казарм» обратно в Петербург благодаря заступничеству графа Федора Толстого, вице-президента Императорской Академии художеств, представителя того же разветвленного рода Толстых, к которому относится и человек, придумавший Буратино.

После чего Тарас Григорьевич в ускоренном порядке стал академиком по гравированию «в уважение искусства и познаний в художествах».

Даже если всерьез принять на веру то, что он был обижен и унижен режимом, «ненавидевшим всё украинское», и был настроен остро оппозиционно, Шевченко вовсе не чувствовал себя задавленным «чужой культурой». Его не сводили с ума ни вывески, ни памятники, ни названия улиц. Свои дневники он писал по-русски, а стихи — по-украински.

То есть имел куда больше степеней внутренней свободы, чего бегающие с выпученными глазами «настоящие украинцы».

Для него и малая родина и столичный Петербург были одним пространством, в котором он свободно перемещался по своим делам, всеми, на самом деле, любимый и почитаемый.

То есть картина совершенно противоположная: главный украинский поэт всех времен был человеком имперской культуры. Его литературная и художественная карьера вообще была невозможна вне этой среды — он так и остался бы в лучшем случае личным портретистом пана Энгельгардта, поротым на конюшне.

А вот нынешние украинцы выбрали как раз этот путь..."