Проишествие в Старом Осколе

* "неть" - в данном случае дезертирство.

** "Антонов огонь" - рожистое воспаление.

*** Завеса, Поточная кавалерия - крупные конные отряды постоянно патрулировавшие те земли Речи Посполитой, которые подвергались набегам крымских татар. Эти же отряды приводили в повиновение казацкую вольницу.

==========

Не знался Григорий как ту весть Мэри сказать, ходил всё вокруг да около, откладывая и оттягивая тяжёлый разговор. Не хотелось ему супругу любезную огорчать, тем более, что она была как никогда весела, прекрасна, солнцелика.

- Ведомо мне Гриша, чего ты такой весёлый да со смурниной, - вдруг сказала Мэрри и засмеялась пуще прежнего. - Отсылает тебя Государь с наказом в земли рубежные, а ты от меня ту весть ховаешь за смехом да балагурством. Государыня-матушка мне сие открыла.

- Нешто не печалит тебя разлука?

- Знаю - вернёшься, а кручиной как делу помочь? Не нам против врли Государевой идти. А раз так, раз то Бог судит, значит принимать то надо, радуясь, что хоть и немного да и свиделись да и урвали счастия в жтом водовороте жизни. Хоть эти дни радоваться будем!

Подивился Григорий тому ответу, да Мэри не сильно дала ему сомневаться.

- Ты у Всемилостивого на особом счету. О том и старец Димитрий говорил и сам Господь сие не раз являл когда тебя исторгал из рук ворогов. Не давал тебе преткнуться. И не даст пока не довершит над тобою задуманного. А дело твоё честнОе, таких как ты Господь на руках через беды проносит. Раз так - то и мне жалобиться грех, кручиниться не мочно. Не буду в непокорство Господу и Государю впадать.

Наутро, когда Григорий проснулся затемно и тихо лежал в постели, в ворота громко, не стесняясь затарабанили. По всему видно - царёвы люди. Дворцовые слуги привели двое саней - одни со скарбом потребным для дороги, другие с шестью молодцами из числа царёвых жильцов - все как на подбор крепкие, молодые парни с разных стрелецких приказов.

Недолгими были проводы - поспешили к заутрене, недолго отстояли службу, Мэри крепко поцеловала мужа, перекрестила и напутствовала в дорогу:

- Я за тебя трижды в день молитву творить буду, а ты Богу служи, да царю радей! - перекрестила и в путь!

Теперь, долгой дорогой, Григорий думал только об одном - быстро и крепко выправить наказ Государя. Безотчётно он крутил перстень на пальце, всё никак не в силах свыкнуться с той силой и могуществом что в нём заключалась. И чтобы это могущество пролилось на непокорные выи должен был ехать именно он - волей ли, неволей ли.

- Тебя одного могу послать не убоявшись что самодурством имя моё запятнаешь, - сказал ему царь передавая перстень.

- А ежели как в Уфе случится?

- Урок уфимский на твоей спине красуется. И вижу, прахом он не пошёл, хотя и притворными розгами тот урок писан.

В Старый Оскол прибыли ещё санным путём и стали здесь долгим роздыхом на два дня. Городишко был совсем мал, хотя и древен. Правда от древности той не осталось и следа - всё что могло сгореть давно сгорело, а люди здесь были в основном пришлые - бежавшие с раззорёных земель. Здесь же впервые Григорий встретился лицом к лицу с сыскным нарядом стольника Ивана Бутурлина.

- А ты чьих будешь? - надменно и чванливо спросил его толстый и неопрятный дьяк, приставленный к ещё более надменному и чванливому сыскному стряпчему. Оба буравили стрельца глазами и казалось вот вот набросятся на него и начнут рвать плоть и утолять жажду крови взрезая жилы. Оба были на голову ниже Григория и казалось, что они приглядываются именно к его шее, прицеливая куда запустить гнилые зубы. Эти похолопят и концы правды в воду кинут - попробуй докажи своё гния в сольвычегодских пещерах...

- Осьмого приказу стрелец Гришка сын Онисимов, -  ответил стрелец и отвел взгляд будто стеснялся. Смущние это сразу же взбеленило сыскных, а дьяк почувствовав, что нажива в руки идёт кинулся что цепной пёс

- Пошто твои люди сани во двор завели! Инде ставьте своих кляч и свои дрова! - буквально изрыгнул из себя волну перегара дьячина, подойдя ближе и без зазрения брызжа слюной. - И за каким рожном стрелец свой приказ кинул? Чего тебе в Осколе запонадобилося?

Не вдаваясь в разговоры Григорий оглоушил наглеца размашистой затрещиной, угадав мало ниже уха, и когда наглец брякнулся своим рыхлым телом на скамью, угрожающе и свирепо глянул на стряпчего.

- Ну? Чего уставился? Альбо мало я тебе сим перстнем запечатал?

Крушение подручного, а затем поднесённый к носу кулачище произвели в бутурлинском приспешнике разительную перемену, он попятился к выходу из постоялого двора, но выйти не рискнул.

- Ку-у-у-да?

- Я, Бутурлина Ивана Васильча стряпчий... сыскивать беглых людишек сюда наряжен... - проблеял побелевший от ужаса толстяк. Перстень с вензелем Алексея Михайловича не просто сбил спесь с этого подонка, а у того даже губы побелели.

- А видом ну чисто волк с дебрей. Чаял, вы меня на части порвать хотели? Ну, кажи зубы, волчара? А стольнику Бутурлину не придётся ль за вас ответ пред очами царскими держать???

- Не обессудь, человек Государев! Не признали в тебе важного человека!

- Эко закукарекал пивень! Мягко да смиренно... Тьфу! 

Дьячок поднялся и сконфуженно одёргивал свой засаленный полукафтан.

В комнату ввалились трое верзил с дубьём. То подручные стряпчего, что находились в дальних комнатах для простых людишек заслышав шум подоспели на выручку, но что-то их смутило. В свою очередь с улицы, с лёгкого морозца ввалились четверо григорьевых спутника - они только управились с санями.

- На кой прибыли в Оскол? Какой тут сыск беглых - в государевом-то городе?

- Есть тут... есть беглые, - засуетился дьяк как ни в чём ни бывало. Он жаждал выручить из неловкого положения своего хозяина и душеспасителя. - Полно тут беглых, полно!

Григорий насмешливо посмотрел на него и не признал: уже не прежний чванный и наглый хам предстал перед ним, но кроткий агнец, полностью смиренный и покорный воле господина.

- Откуль тут беглые?

- А вот! А вот! Приходят сюда с Дона за припасом, да на торг, да воровать против честного народа приходят тоже...

- И много словили? - Григорий смотрел на стряпчего взглядом пытливым и насмешливым. - Веди, кажи где люд держишь!

Старый Оскол небольшой городишко, но шли до окраины долго, петляя и раз даже ненадолго заплутав. Григорию не хотелось снова впрягать лошадей в сани, хотел размять ноги после долгой дороги, да парочку пузанов пешком погонять. А эти душегубы в душе не чаяли встретить такого странного царёва человека - чтобы пешком как простолюдин ходил, не верхом, не на санях. Это не просто странно было, это было не взять в голову. Не чёрная кость же...

На окраине, до которой они наконец дошли стоял сруб-острог. Невысокий, с кривым, старым тыном, но крепкими, чёрными от времени воротами. Подле них стоял сторож с колотушкой и человек пять женщин разных возрастов.

- Батьку спусти, добрый человек! - завывала-умоляла совсем ещё девчонка в ветхом зипуне с батькиного же, по-видимому, плеча. - Спусти-смилуйся, причитала она уже не веря ни во что. Сторож с колотушкой не обращал внимания ни на неё ни на остальных, ходя перед воротами взад-вперёд.

Не признав в Григории ни городского голову, ни съезжего дьяка, ни кого-либо из ярыг бабоньки не решились подходить и упрашивать за своих родных. Но неожиданно стрелец в сером дорожном кафтане поднес кулак к носу сторожа и приказал:

- Государев знак видишь? О-о-открывай ворота!

Замешкавшись воротник хотел было открыть калитку, но Григорий сам толкнул створки показывая - "ворота нараспашку!" Испуганно страж ворот стал вынимать закладное бревешко изнутри, а из сторожки острога к нему уже бежали на подмогу люди в смятении и недоумении. "Неуж кто важный пожаловал?" читалось у них на лицах. Иные были оружно - полагая, что случился гиль, налёт заради вызволения узников.

- Сколь в отроге твоих? Сколь "беглых"?

- С полджюжины есть! Так будет! - поспешил ответить за своего старшого дьячок.

- У него у самого язык не отнялся - сам пусть ответствует!

- С полдюжины есть... - промямлил испуганный стряпчий.

Острожной наряд сразу же по начальственному тону и грозному виду, по его обращению со страпчим признал в Григории большого человека, нискогоко не дивясь солодости. "Хоть и молод, да властен. Явно из больших бояр будет!"

- Сколь душ в узилище? - обратился Григорий, поискав среди охранников старшего. Это был хоть и беззубый, но крепкий старик, коренастый, кряжистый.

- Шешнадцать душ, все как есть!

Григорий оглядел оценивающе начальствующего караула и скомандовал "Веди, отец!" отчего все кто это слышал обомлели ещё больше. А бабонки вдруг загомонили, запричитали, чая вызволенья своих узников.

Всей немалой уже толпой ввалились в тесную сторожку острога, Григорий распорядился вывести всех узников по-одному. Одного взгляда было достаточно чтобы понять что происходило эти несколько дней в этом городишке - сыскной наряд Бутурлина "сыскивал" годных мужиков писал на них сыскные сказки и хватал, заточая в острог.

- Иван Вырыпай я, бортник и башкир.

- Инородец? А по виду русак природный!

- Пчёлами я промышляю, оттого и башкир.

- Сам откуда?

- Тутейший я, оскольский.

Григорий обернулся на бутурлинского стряпчего и сверкнул глазами. Вид его был грозен и ужасен, а когда он объявился порученцем Разбойного Приказа посланным неправды холопского сыска выправлять - тут уж негодяев едва не хватил удар.

- Супротиву Госудяря воровать удумали? Тяглового мужика похолопить возжаждали? Бортника Бутурлину в волю прибрать? Десятский! Этих двоих в клеть! И не спускать!

Григорий обернулся к молодцам, что нерешительно мялись при дверях не зная что делать, когда их хозяев бросают в заточенье. - Чего вылупили зенки? Проваливайте! - гаркнул им стрелец и тех дух простыл.

Жена уже повисла на шее бортника Ивана. Тот плакал, не веря уж в своё счастье.

Григорий спустил всех, кого заточили в темницу эти двое упырей. И осталось в остроге лишь один изобличённый душегуб, да трое грабёжников.

Ночью, впотьмах к постоялому двору прибежал запыхавшийся десятский острожного караула.

- Беда, отец мой! Ой беда! - заголосил он.

- Сбегли? - удивился Григорий, заслышав вопли.

- Кабы сбегли! Придушил их душегубец! Придушил насмерть! Как есть! Отец мой, что будет?

Душегубец выглядел виновато и обескуражил с порога:

- Они сами хотели, нет моей вины!

Грабёжники кивали головами "Не врёт!"

Памятуя то, как кат Восьмого приказа, Богдашка учинял спрос он приказал вытащить грабёжников из сруба и допросил их одного за другим, не дав им возможности сговориться. Картина была ясна - два негодяя настолько напугались расправы, что полагали, что их колесуют за их вины, и это ввело их в настоящий ужас.

- Полдня они гундели, молились, а потом весь вечер приставали к нему, а потом - он, хрясь, и в мгновенье ока обоих их и придушил.

- Так ли в мгновенье ока? - "усомнился" Григорий, словам самого простецки выглядящего грабёжнника, совсем ещё парнишки.

- Как курей, - тот показал как он ломал бы курам шею.

Возвращаясь назад, Григорий корил себя за глупость и был крайне опечален. Он конечно решил наказать этих двух человекохищников, но ни казнить, ни пытать их ему и в голову не приходило. Неприятно саднило душу.

- Григорий, выбрось из головы этих бросовых людишек. Собакам собачья смерть! - сказал ему самый старший и самый рассудительный из его стрелецкой "свиты" - Фёдор. Он был лет на пять старше Григория и чуть крепче и могутнее, от чего выглядел ещё более уверенным и основательным. И не из простых ребят был этот стрелец.

- Ещё и дела не начали, а уже кашу заварил. Ох, не к добру это!

- Как это не к добру? Девять душ от холопьей доли сберегли. Великое дело! А ежели с бабами и детьми считать?

- То мы и так могли сделать. И этих не сгубить - какие бы они ни были... гады ползучие, а все ж люди же...

- Так судил Бог! - как отрезал всегда молчаливый Павел.

И Григорий разом успокоился. Ничего уже не поделать - свершилось.

Городской голова с раннего утра отирался на постоялом дворе. Только узнав о прибытии государевых людей и о произошедшем ночью он был не на шутку встревожен и хмур. Старый и уже совершенно седой как лунь он был ещё крепок, но видно было - из старых служак весь израненный и перебитый.

- Не извольте гневаться Григорий Онисимович!

- Да с чего гневаться-то, отец родный? 

Старооскольский градоначальник человек был не робкого десятка, но в присутствии тех кто званьем был выше его или тем более родовитей всегда терял дар речи.

- Мы приехали к тебе в Оскол, шуму наделали, тебе теперь целый ларец сказок во все Приказы писать...

- Как скажете так и управим...

Григорий осёкся. Уж слишком бездумно он говорил и действовал, и поймал себя на мысли, что теперь вот и городского голову может напугать и растревожить попусту.

- Ты, дорогой мой, не пекись ни о чём, а лучше скажи давно ли эти стряпчий да дьяк здесь орудовали?

- Третья неделя пошла. И управы на них никакой не было.

- Это почему? Кто таков этот стряпчий, что свои порядки городскому голове навязывает? Оскол хоть и небольшой, да царёв город.

- Так вперёд них сам Бутурлин тут и проехал. Они за ним дело доправлять остались. Он, Иван Василич-то и похватал мужиков наших, кого восхотел, а сам пошёл дальше в Новый Оскол, в Валуйки, а там и на Дон небось сунется.

- Как же сунется? Сколько у него людей при себе?

- Полсотни оружных, да каких! Иные и дюжины стоят!

Григорий опешил и ушам не поверил. Под боком война, рукой подать, а тут целая полусотня холопьим сыском занимается? Да откуда у Бутурлина полсотни ратников? Это же неть* получается! С войска сбежал ли Ивашко Бутурлин иль же в войско не явился? Наряда искать холопов он от Холопьего приказа не получал, да ещё с такими силами. Ему под Киев приказали бы явиться иль же к Глухову идти!

- Мало того, что как Мамай прошёл, полон взял, так ещё и набедокурили они по Осколу. И девок портили и грабёж чинили и просто измывались.

- То-то я смотрю эти двое смерти не убоялись от рук душегуба, лишь бы на расправу не попасть.

- Так не впервой уже, а расправы как не был так и нет... И не чаяли уже, что кто-то правду взыскать придёт.

- Как это не впервой?

- И Милославский своих сыскных засылал и Морозовых люди тут проходили - те похуже Бутурлина были. Старый-то голова как преставился? Милославские его нагишом по улице прогнали, он ввечеру и вздёрнулся в своём хлеву.

Григорий давно уже не выражался матерне, но тут само собой вырвалось гнусное разбойничье прошлое - гневно и яростно он костерил нехристей и сволочь перекатную.

- Извини, отец! Заступлюсь! - Григорий снял перстень с пальца и предал голове. - Смотри сам кем послан я дело править.

- Госуда-а-а-рев перстень-то! - ахнул голова.

До обеда отдыхали и понемногу готовились в путь, с тревогой глядя на снеговые облака, что шли вереницей на полдень и на восход, но вскоре распогодилось. А там у постоялого двора стал собираться весь город. Событие!

Первыми пришли благодарные узники. Как оказалось они собрали поминки - кто чем богат. Шибко хотели отблагодарить благодетелей. И Григория и стрельцов стали потчевать домашними харчами, постепенно разговорили, всё выспросили, да рассказали чем сами живут. Конечно поначалу только и разговоров было, что о притеснителях, однако потом и хорошее поминать стали. А что ни говори, но в Старом Осколе хорошего было поболе, чем на "старой Руси".

Освобождённый Григорием шорник принёс седло им сработанное. Всякое Григорий видывал, но чтобы в глуши делали что-то что не уступало турецким или персидским товаром - такое было впервые.

- Полна Русь умельцами! Никому спуску не дадим, чтоб таких людей гибили!

Подогнали седло под Рюзгара - оказалось как влитое.

- Ну раз Вы, Григорий Онисимович рати на войну ляцкую собираете, то мы ведь и подмогнуть сможем. Людей дать нам некого, всех кого мочно уж прибрали, а припасу найдётся, не утаим! Скажи только!

- Доброхотно даденому мы всегда рады, сверх силы не неволим. Князю Шаховскому отпишу чтобы за вами догляд был, чтобы вас боле не обижали, и вашим головам накрепко накажу держаться поближе к Разбойному Приказу - целее будете. Чуть беспокой есть - шлите сказку Шаховскому да на моё имя. И никто вас не торнет, потому что Шаховской самим Государем наряжен дело исполнять и бесчинства усекать. А Государь крепко за народ стоит! Не самочинно я здесь - Государь послал. Так-то!

Мужики переглянулись, как-то неловко замолкли будто и не веря своим ушам. Казалось им, что как только уедут восвояси гости дорогие так и вернётся лихо, как будто и не было защитников негаданных.

- Что-то не больно то веселы вы! Для того царь наш - милостивый Алексей Михайлович - и послал нас чтобы где б мы ни были правду творили и справедливость утверждали. Нужно ему утишить и утешить земли русские, да и бесерменские, что под его рукой ходят, а глас народа обижаемого достиг ушей его и царь очень опечален тем,что на окраинах да в глуши творится. Желает царь чтобы земля богатела, народ крепчал, чтобы дома были с избытком. Ведомо ему, что труд ваш тяжёл и не всегда обильны дары земли, а когда сильные люди начинают мужиков утеснять и вообще горькой бывает доля. Вот почему мы здесь. Настрадались люди русские от обид - послал Господь Всевышний Вседержитель кроткого и строгого царя - Михаила Фёдоровича, а по нему и Алексея Михайловича - по правде правил Михаил Фёдорович, по правде правит Алексей Михайлович - так что не бойтесь люди русские, царь за вас Богу молит. Еждень он в церквях за вас просит, еждень о вас печётся.

- Слава Богу! - мужики все как один стали креститься и бить поясные поклоны. - Слава Всевышнему, услышал нас!

Бабы стоящие поодаль скромные, с опаской, потихоньку заголосили, зарыдали от умиления, кто-то выскочил из съезжей избы и народ валом, волною пошёл к церкви. "За царя-батюшку молить!" Скоро весь город сбежася к церкви, побросав все дела на старших детей, а то и просто побросав без думки. Григория обступили плотно пытали про царя, царицу, про наследника и царевен, качали головами и слова которые он говорил мгновенно предавали всем кто стоял далее.

- Не только к вам говорю, но и ко всем дальним, а и к тем кого сейчас нет рядом, всем передайте. Царь у нас за зависть всем языкам и племенам! Царица - под стать ему, и слуг царёвых верных много. Те же что по земле нашей шастают и неправду делают царём велено изобличать и карать немилостиво, строго, как воров не только на царя восставших, но и на Божий порядок и мир, что заповедан на земле творить.

Хор затянул "Славься в вышних!" и затянул хорошо, звонко, миряне подхватили. Благодатно стало от этого на сердце у всех и мир наконец снизошёл на истерзанных невзгодами и барским произволом людей.

- А что думаете про поход, что польская шляхта и польский король затеяли?

Стрелец пустился в расспросы, в свою очередь пытая мужиков изведывая их мнения.

- Пшик выйдет с этого похода. Давно уже в ляхах силы нет, - отвечал Григорию седоусый старик с серьгой в ухе - по виду чисто казак, каковых насмотрелся Григорий на Чёрной раде в Нежине.

- С чего же пшик-то? Армия коронная - велика и припаса много у них с собою - хоть и в зиму пошли, а нужды у них ни в чём нет. Говорят они даже санями запаслись с избытком, чтобы добро своё возить и поживу чтобы было куда складывать. Я слышал идут к Киеву, а потом приведут под свою руку Слобожанщину и двинутся к Москве, - нарисовал картмну стрелец, испытывая.

- Складно так выходит, а не выйдет у них ничего кроме пшика. Не та уже шляхта, не те уже коронные рати что были. Кони у них есть - купили хороших коней - так слышал, огненным боем запаслись, арматы с собой тащут. Только та шляхта, что была нам опасна уже давно воронов накормила собою. А эти, новые - из пресного теста они, нет в них соли.

Григорию отрадно было слышать те слова, но он хотел слышать поболе слов - услышать откуда такая уверенность.

- А ты, отец, видать много в каких передрягах бывал?

- Бывал, ещё как бывал. Да ещё другое тебе скажу - сам-то я литвин, с Виленского повета, в Смоленскую войну по провидению Господню попав в полон русский здесь и присоседился.

- Католик?

- Было, грешен был, ереси крепко держался... Да Господь милостив.

- А как же то вышло, что ты после Смоленской войны не пошёл домой?

- То долгий сказ, а ежели короче - захворал я сильно и когда воевода Шеин взял крепость нашу - Белую - меня мои просто бросили помирать. "Антонов огонь"** чуть не сжёг меня дотла. Но приметил меня один священник и отмолил. Правда при том его служки меня ножами исполосовали не хуже мяснков, но вот я жив и даже на своих двоих хожу. Полгода я был между жизнью и смертью, уж и жить не хотел, а вот видишь - не только жив, а и до седых усов дожил.

- А почто они тебя резали-то, если поп за тебя молил?

- Кровь дурную спускали, а с нею хворь. "Антонов огонь" ино не одолеть, да и то не всякий сдюжит.

- Ты скажи, Казик, почто ляхи уйдут несолоно хлебавши? - перебил седоусого староста. - С каких щщей шляхта вдруг да и не та стала?

- А ничего странного тут и нет. Раньше жили старыми порядками - некоторые роды по пятьсот лет владели землями, таких было много, а кто меньше владел - те были люди заслуженные, копьем и мечом добывшие себе славу и право. И каждый знал, что если не старший сын, так средний, если не средний так младший наследует его землю и род пойдёт дальше. Не сын так племянник - невелика разница - имя не изотрётся из памяти, род не пресечётся. Ныне не так! Вывелась именитая шляхта, появились магнаты - не те, что раньше были, а другие, те что хитростью и деньгами проложили себе дорогу, те, что готовы были сожрать друг друга лишь бы пробиться повыше, а там глядишь и в короли выскочить. И на место старым родам, для которых честь была смыслом жизни пришли выскочки.

- А у нас не так разве? - спросил Григорий.

- Вообще не так! Московия и по сю пору живёт старым обычаем - погиб боярин в бою - честь роду - его сын уже выше место за царёвым столом получает. Кого покалечили на войне - тот головой повета будет, воеводой или же если человек рода захудалого смотришь его дети в жильцы государевы выйдут. Так и в Польше и в Литве раньше было. Теперь же не то. Едут на войну за корыстью, за грабежом, в надежде взять богатого пленника... Пруссаков шляхтой делают... И сколько чести не выслужи на поле брани, а честь всё одно у того будет кто больше денег войной награбил, да кто с подневольных больше выжал.

- А не обида ли в тебе говорит?

Казимир усмехнулся.

- Не обида, а презрение.

- Я по осени с Ертаульным полком ходил навстречь войску Паца, и так судил Бог, что захватили мы знамя хоругви в одном из налётов. Ведал бы ты как нам в загривок вцепились и гоняли нас за то знамя! Видать не просто тряпка то для них, видать дело чести, раз мы едва ноги унесли. И сходился я с ними в бою - выучка у них есть, смелости не занимать.

- Я бы поверил, что они сильны если бы мне о тебе рассказал кто другой, а не ты сам. Ты вот здесь, а они, поди-ка, там в земле гниют... вот и весь сказ. Уже то одно, что вы ходили в ертаульную службу и вернулись с успехом - лучший свидетель моей правды. В прежние годы вы бы и носа из лагеря не казали, и не думали бы отделять себя от основных сил - потому, что такая была Завеса***, такая была Поточная кавалерия***, что вас бы перехватили уже в пяти верстах от лагеря. Где это всё? Погибло вместе с Литвой, погибло вместе с Польшей! И я не далече как сего дня слышал от тебя свидетельство о царе Московском - разве такое может думать и делать хоть кто из польских королей? Да им до черного люда  дела нет! А магнаты нисколько не хуже бояр - чем Чарнецкие лучше Милославских? Что хрен, что редька! И вот подумай сам - если Россия своего царя получила милостью Божией, а короля в Польше вбирает свора псов хищных??? Кто верх возьмёт? Тут и речи о победе Польши быть не может! Проклятье давно над моей былой Родиной бременем легло. Потому я не печален, что вывел меня Всевышний оттуда, из того морока.

- Но у Паца полно наёмных солдат. Мы, к примеру, взяли в полон инженера, который дока в осадных работах.

Седоусый Казимир рассмеялся пуще прежнего - хоть и по-стариковски, а весело, задорно, заливисто.

- Вот видишь! Теперь у вас есть осадный инженер, а у Паца его нет! Какой прок в наёмниках, если вы их полоните? Это те ещё вояки. Могу побиться о заклад - этот ваш пленник уже подписал грамоту в вечной преданности царю и уже стены где-то возводит!

Размыслив Григорий согласился и разговор пошёл о том, что война уже затянулась и дело идёт явно к миру, но последнее нашествие коронной армии пережить ещё придётся.

- А что скажешь, пан Казимир, про людей Бутурлина и про самого его? Большой отряд, иль же у мужиков просто глаза от страха велики?

- Людей у него много, полсотни всадников - точно есть. А кроме того он постоянно прибирает и отсылает людей в свою вотчину. А то оттуда приходят люди. Пока он в Осколе лютовал два малых отряда пришло - в одном и приехали вот эти двое, которых душегуб к праотцам отправил. И в Валуйки точно к нему ещё один отряд прибудет - чтобы "полон" гнать к нему в вотчину. По всему видно такой "розыск" для него не в новину.

- Вот что с ними делать? Хуже волков терзают землю.

- Но на волков на нашу долю счастливую и волкодав нашёлся - так что тебе ль сумлеваться, Григорий свет Онисимыч? Царёвой силой так спужал волков бешеных, что они смерть жизни предпочли. И волка задушишь. Верно толкую - ты благословение для каждого, кто в Осколе молитвы возносит, а потому и не бойся никакого страха. Это я тебе как с того света вернувшийся говорю.

Литвин крепко, по-отечески обнял стрельца.

Когда наутро выезжали с Оскола провожали их всем городком. Каждый старался навялить дорогим гостям в дорогу что-то - хоть и небогато, да от души. Федьку, которого Григорий стал звать Разумным, одна деваха обвила руками да жарко расцеловала, что тут-то стрелец и сообразил чего ночью дверь скрипнула.

- Феодор! - это что за проводы да без смотрин? - Ты разве ожениться успел.

- Да я чего, Григорий Онисимович... Из-за тебя проходу от местных девок нету. Сам смотри - на шею вешаются. А я что? Разве ж я повод давал?

- Да ладно уж, вижу весь аж пунцовый, сразу видать - повода не давал  а слабину дал, - Григорий рассмеялся, дал Воронко шенкелей и небольшая кавалькада двинулась на Валуйки.