• РЕГИСТРАЦИЯ
Яр.Сев.
3 декабря 2017 г. 22:15 2984 6 30.15

Путешествие в страну муравьев

Часть второй главы  книги "Танцы с муравьями" собственного сочинения.

"Сердечный друг В. К.! Надеюсь, ты, прочитав при получении эти заметки, сразу их напечатаешь, ибо это станет  спасением от тех бед, что я устроил своей семье. Гонорар можешь отправить ей же, по адресу, известному нам обоим. Верь же тому, что я увидел и ещё увижу в этом крае, и не забудь нанять художников на мои зарисовки.

В путешествии по сибирскому маршруту, обговоренному нами заранее, я наткнулся на сведения о совершенно удивительных людях, проживавших когда-то на берегах реки Хомуры, что протекает севернее города Н-ска. Народ тот строил временные деревянные срубы, перемещался семьями вдоль рек, охотился и ловил рыбу, а зимой уходил по рекам на юга. По всей реке, что шла через Н-ск на северо-восток, обходя село Замятино и с десяток других деревень, находили их стоянки и священные капища. Ряды камней и деревянных истуканов утопали в земле и зарастали лесом, но еще виднелись сквозь листву и кустарник. Камни складывались на холмах полукругом или спиралью, а на больших холмах вдоль реки, как говорили старожилы, строились хижины или юрты, ставились большие истуканы из камня с вырезанными надписями и изображениями. Там жили шаманы, ведавшие кострами, а в летнюю пору собирались толпы народа, заходившегося в плясках у статуй богов.

Религия местных народов затерялась в веках из-за прибытия русских крестьян, но кое-что всё же рассказали старожилы из числа аборигенов, осевшие в деревнях русских. Они описывали странные и даже пугающие вещи, что я склонен считать отголоском их питейных традиций, но вычленить правду из галлюцинаций – задача непосильная. Потому отдаю её на твой суд.

Каждый год, в день, когда солнечный свет падал на тайгу столько же часов, сколь и длилась ночь, семьи с разных кочевий собирались вместе на большом природном возвышении, полу окружённом водой и болотами. Они обменивались новостями и женами, устраивали пиры, где пили специальный отвар из грибов. Приходя от того в неистовство, дикари раздевались догола и заходились в танцах и оргиях, распевая «песни муравьев». Каждый из пляшущих видел всегда только одно: теплое море, что раскинулось на бесконечно далекое пространство, растительность, представленную только папоротниками, и неведомых, страшных и огромных животных. Вслед за людьми начинал танцевать огонь, а на земле вокруг статуй муравьев крутили спирали толпы насекомых. После проведенной на холме ночи женщины несли в чреве плод, слабые становились сильнее, а старики – моложе. Раненых же, увечных или слишком старых относили в самый центр холма, чуть поодаль от костра, в согреваемую его теплом трясину или плавун, где копошилась целая орда насекомых. Шаман вытаскивал оттуда матку – и я не могу даже представить, насколько мне было бы это мерзко наблюдать, - а вместо неё в забитую гнусом и водой яму клали человека. Через неделю его либо окончательно съедали в этой яме, или же она пустела, оставляя тело человека полностью здоровым.

Мне это поведал запойный старик лет пятидесяти, который, как и все местные, очень быстро пристрастился к огненной воде и спился, доживая век батраком. Сам же он говорил, что ему не пятьдесят солнц, а все сто, и сохранился он хорошо из-за того ритуала, но подтвердить эти слова не мог: живя в Н-ске, он не сильно то и желал сопроводить меня к тому самому холму.

История же, невероятная в своей основе, всё же дает повод задуматься о роли религии и её ритуалов в жизни народа; ведь мы помним Илиаду, и, всегда считая её вымыслом в части описания божеств и героических поступков, можем наблюдать, как эта история оживает трудами великого Шлимана. Потому я продолжил исследования вопроса, и, не найдя и следа капищу у Н-ска, стал расспрашивать местных о других похожих местах. К моей радости, крестьяне, исходившие всю тайгу в радиусе ста верст, рассказали о паре десятков руин со множеством камней и истуканов. Именно они стали целью похода на север, о котором, если будет возможность, я напишу позднее. Ваш А. С.».

...

«Дневник должен быть написан. Я пью черную жижу из адовых грибов, и они уносят меня вглубь земли. Тёплое море колышется под ногами, а в нем – чудовища из Нила. Каракатицы и крабы ползут по своим делам, мелкие рептилии снуют, поедая живность, а я смотрю на всё глазами тысяч маленьких существ. Их живые острова колышутся в безбрежном море, покрытом папоротниками, в такт волнам.

Обдуваемое жаром море, что скукожилось до одного плавуна.

Просыпаясь, я дрожу от холода. Солнце греет ужасно плохо, по северному, а мой собеседник немногословен. Он тушит костер, и мы продолжаем путь в тайге. К холму от холма, к капищу от капища – крупицы знаний собираются в единый рисунок. Кажется, я начинаю что-то понимать.

Легендарное место сбора странного народа встретило меня ароматом русской деревни. Право, я был поражен и сбит с толку: вместо кучи вросших в землю статуй на лесном холме здесь высились добротные, новые дома: на пристани у реки разгружались лодки, а женщины переругивались с молодцами, удившими рыбу. Над всем этим гомоном и дымом высилась белая, сиявшая позолоченным куполом церковь. Несколько раз сверившись с картой, я понял, что попал в нужное место: но надежды найти народ муравьев пришлось на время оставить. Сойдя с судна, я направился к самому большому дому, что затесался невдалеке от церкви, между ней и рядами водяных мельниц. Не прогадал: там жили местные кулаки, что выкупили дом у помещика при Александре, и они согласились мне помочь. Поп с их семьи, почти юноша с пушком вместо бороды, встретил меня скучным взглядом, но, когда узнал цель приезда, воспрял духом и провел меня в подвал церкви, куда рабочие перенесли всё найденное при её постройке. Он был высок и тонок, и с копной светлорусых волос казался певцом церковного хора, а не настоятелем.

В подвале поп устроил небольшую библиотеку. Какая удача! В ряду между книгами меня ждали вырезанные из дерева и камня статуэтки насекомых, и каких-то неведомых чудищ; украшения из кости и даже один истукан: на антропоморфное тело его неизвестный мастер насадил голову муравья.

- Милостивый государь, право, Вы первый, кто этим интересуется, - сказал поп мягким и высоким голосом, проводя меня по подвалу, - когда копали фундамент под храм, я ещё отроком был, и собирал статуэтки, гребни и, - он обвел руками помещение – остальное. Представить не можете, как над «хламом» братья смеялись.

- Да, в этой глуши искусство вряд ли будет цениться. Но всё же – я осмотрелся: ещё в Н-ске я слышал басни про золотые статуи и рубины. А здесь же всё…

- Каменное? – священник в сутане рассмеялся – было бы что, мы б в столице все обитали. Да и где золоту взяться? Если только с Урала.

- Но он далеко.

- Уж не за золотом ли вы тут охотитесь?

Я развел руками:

- Моя цель в другом. Мой друг, В. К., глава издательства «Пробуждение» в столице. Если Вы в Петербурге жили…

- Жил, когда учился.

- То тогда, даже будучи в семинарии, знаете, каков тот известный мот и охотник за чем-то странным.

- Постойте, это не его то предали анафеме, когда он набрал в цирк карликов?

- И бородатых женщин, - я повеселел, - скажу по секрету, бороды были накладные.

- Вот шельмец, а я потратил копейку на билет!

- Разве семинаристам это можно?

- Да бросьте, - поп махнул рукой, - кто сейчас за этим следит? К тому же, грех не сходить на представление, когда его рисунками оклеен весь город. Скажите, и что же Ваш друг хочет от нашей глуши?

- Того же, что и его читатели.

- Фотокарточек с монашками?

- Если только бородатыми.

Мы рассмеялись. А священник мне нравится, подумал я тогда. Видно было, что он сидит не на своём месте, ему бы в столицу…

- Нет, увольте. И где вы в глуши найдете монашек?

- За сотню верст на юг по реке.

- Правда Ваша. А вот за странные истории, байки, сказки, да хоть скальп аборигена, черт возьми, публика готова платить! Пусть и мертвого, мы не живодеры какие. Кроме того, до столицы дошли слухи, что здесь, в местах под Н-ском, что-то обнаружили – я пытался тщательнее подбирать слова, - а в Петербурге всплыли золотые украшения. Ну знаете, эту мишуру, серьги, сделанные под бабочек, кольца со странными рисунками и прочее.

- Никогда об этом не слышал.

- И достали это, скажу по секрету, из какого-то местного капища – или кладбища.

Священник задумался, присев на стоявшую в углу кровать. Странно, что подвал церкви, где хранилась церковная утварь и был сооружен импровизированный музей, пах чем-то, неуловимо напоминавшим духи.

- Помочь… я вряд ли смогу. Кто нашел бы здесь украшения, разве их бы не потратили на… церковь? – Он странно ухмыльнулся, - Но историей деревни поделюсь. Может, в ней найдётся что более стоящее? Пойдемте, я покажу.

И правда, что в этой деревне может найтись? В углах копошились насекомые, а голова антропоморфного чудовища, казалось, смотрела недобрым взглядом. Я осмотрелся в последний раз и отправился вслед за собеседником на выход.

История деревни, рассказанная попом, начинается с пожарищ, коих встретили колонисты с Урала. Это был век восемнадцатый, бунтарский, когда целые народы, сбегая от помещиков, уходили дальше на Восток. То же сделали и крестьяне, как гласит предание, с казенного рудника. Они, страшась царских властей, шли вдоль рек, сходивших с гор, семьями со скарбом, пока не обнаружили дальнее от Н-ского острога и очень удобное для поселения место. Там ранее кто-то жил: поселенцев встретил молодой лес, остатки сожжённых жилищ крестьян да разломанная утварь. За десяток верст от них у излучины реки, где было удобно швартовать лодки, был холм со следами пожара и битвы: незахороненными там лежали десятки скелетов, чьи останки белели на фоне ритуальных камней.

И всё же картины прошлого не помешали вновь возродить деревню: засеять старые пашни, перекопать холм и построить новые дома поверх сгоревших. Деревня, прозванная Костровой, быстро росла, пополняясь вновь прибывающими поселенцами, и вскоре обзавелась десятком спутниц-станиц, строившихся вдоль Хомуры.

В первые годы девятнадцатого века власть опомнилась, внезапно обнаружив под боком целый уезд свободных тружеников. Земли быстро объявили казенными, и часть крестьян под угрозой карательных мер возвратили в крепостное право, раздав их прибывавшим с Запада дворянам. Плодородные куски с заливными лугами, ставшие позже Замятиным, передали отправленному на пенсию полковнику с исконно русской фамилией Гафтер. То же, почему в глушь отправили остзейского барона, можно было только догадываться.

Первый помещик уезда запомнился в деревнях своим кротким характером. Так как ссылать провинившихся душ в Сибирь не имело особого смыла, Гафтер просто заковывал их в кандалы и бросал в реку. Когда же в Н-ске, ставшем в 1820-е центром губернии, всплыла пара десятков трупов, Гафтер неожиданно заболел и написал завещание, передав поместье старшему сыну. Приехавшая проверка небольшое помешательство барона и, в силу его возраста, оставила доживать век в родном гнезде. На следующий год, год воцарения Николая, сам Гафтер оказался в проруби, голый и в самый лютый мороз. Барона хоронили, говорят, всю следующую неделю.

Дети Гафтера надолго в крае не задержались, уехав в столицу. Поместье они оставили на управляющего, освобожденного крепостного Ивана, сына Фёдорова, прозванного Замятней.

Ещё в молодости Замятня был бит барином, из-за чего у него перекосилась челюсть, лишенная половины зубов. Оттого он говорил всегда как будто мыча и заикаясь. Однако работником Замятня был исполнительным, обученным грамоте и счету. Наследники же барона посещали поместье только ради сбора прибыли, не особо интересуясь деталями.

С каждым годом, к слову, поместье давало всё меньше денег. Наоборот, у детей Замятни дела уверенно шли в гору, а когда настал 1861 год, его старший сын Пётр легко выкупил у младшего Гафтера всё поместье. И, когда пришла пора брать фамилии, что ранее считалось привилегией кого угодно, но не крестьян, Пётр взял прозвище отца.

Так в крае появились богатеи и кулаки Замятины.

В руках семьи деревня расцвела и стала распухать от наплыва новых работников и членов их семей, часть из которых стала селиться поодаль, забирая земли у тайги. Замятины же оставили себе самые лучшие участки, которые были у барона, и прикупили новых. На пойменных лугах множился скот, а тайга уходила всё дальше от деревни, ставшей к концу жизни Петра настоящим селом.

Старая деревянная церковь у реки уже не могла вместить необходимое число прихожан, потому вспомнили о том холме, где еще по ночам горели какие-то жуткие огни. Дело решили быстро: на выделенные средства закупили мастеров аж с Урала, резчиков по дереву нашли в Н-ске, а стены разукрасил приглашенный немец. К 1890-му году церковь была готова: её двери открыл сам глава клана, Афанасий Петрович Замятин, а церковный приход возглавил его брат, Прохор Петрович, в честь которого Афанасий назвал своего первенца. Того крестили в том же самом месте, где столетием ранее шаман танцевал дикие пляски и, если не врут легенды, оживлял полумертвых. В этом есть шутка провидения: место, намоленное дикими язычниками, стало средоточием православной веры. Впрочем, мне, как человеку маловерующему, это показалось просто совпадением. История завершила круг и пошла на новый: надеюсь лишь, что прихожане той церкви ни разу не испытают того ужаса, что пережили последние обитатели капища».

После разговора с настоятелем церкви мой путь вёл в окрестные леса, координаты к которым были собраны с местных охотников. Одного из них – старика, жившего здесь дольше всех, посоветовал сам поп.

- Даже в детстве он мне казался стариком. Хмурый такой, непохожий на обычных. Вам понравится.

И правда, старик или просто мужик неопределённого возраста мог быть призраком прошлого. Маленького роста, с черными свисавшими волосами и плоским лицом, он одевался в меховые одежды и тряпки со множеством заплаток. И всё же, на нем эта одежда, совмещавшая кафтаны и рубахи русских охотников с самобытным рисунком, смотрелась органично. Старика кликали колдуном, и он, вторя тому, считался местным целителем. На меня он смотрел хмуро.

- Здрав будь, Иван Иваныч! – вместе с попом мы заявились в его избу, стоявшую у дороги с деревни на север, - я тебе гостя приволок. Уж не накликай на него беду какую, это ты мастер.

- Мои духи спокойны, Ваня. – он сидел у избы, куря самокрутку. – как паства?

- Заблудшие овцы мечутся между нами. Впрочем, как и всегда, - поп усмехнулся.

- Ефросинья крестила своего?

- Ещё вчера утром. Еёный мужик передаёт благодарность. – поп достал кулек и передал его старику.

- Тьфу на него. – он раскрыл кулек, в котором оказался табак.

- Хорош, гарынзенаюл. Мужик ходил на меня с вилами, злой такой.

- Он просто тебя с медведем облезлым перепутал. Не всегда медведь жену твою лапает. Но теперь благодарит.

- Пусть благодарит духов.

- Ворчлив ты, как и всегда. Тогда табак верни! Табак духи не курят.

Старик быстро убрал кулек за пазуху.

- Я курю! – они с попом рассмеялись. Старик же перевел взгляд на меня.

- Я прибыл из столицы. Собираю сказания местных народов. Увы, народов здесь я пока не обнаружил, так, отдельных людей, и мне сказали, Вы можете помочь.

Старик прищурился своими раскосыми глазами.

- Калок маерн нёз. Цена?

- Благодарность и… по вашему выбору. Ассигнации?

Старик усмехнулся. Поп повернулся ко мне.

- Кажется, Вы договоритесь. Как что прибудете, заходите на огонёк! Приход мой всегда будет Вам рад! Что найдете, каменного там или деревянного, привозите.

- Спасибо, Иван Афанасьевич! Думаю, я ещё на огонёк вернусь.

Настоятель зашагал прочь, а старик, смотря ему вслед, посерьезнел.

- Его танец сломан. Бедный человек.

- Что?

- Идём в дом, поговорим. Солнце садится, а сирёзг уже не поют.

Зайдя к нему в дом, избу-полуземлянку, я оторопел. В её углу на алтаре стояла фигурка муравья с растопыренными крыльями, а его глаза горели красным рубиновым огнем.

….

Шаман был ископаемым того прошлого, что сейчас покоилось, засыпанное пеплом и землей, на десятках мест по берегам Хомуры. Себя они называли «кален» или просто детьми, поклоняясь земле и живности, что на ней жила. Ни о каких плавунах старик и слыхом не слыхивал, называя всё это сущим бредом и сплетнями приехавших сюда людей. Я же не верил ни единому слову старика, а он продолжал говорить и говорить, медленно куря свой табак. Из угла на нас смотрел муравей, о котором лишь сказано было, что он – реликвия семьи. Не найдя в итоге общего языка, я лишь договорился о цене помощи, и расположился на ночлег в доме. На следующее утро мы уже отправились в экспедицию по составленной мной карте.

Две недели под поздним летним дождем мы шли вдоль реки к холмам. Все они были раскопаны и перекопаны охотниками за ценными вещами: как и В. К. предполагал, найти что-либо в этих местах с заросшими в землю каменными истуканами не представлялось возможным. Но мы шли, я и понуро следовал за стариком, честно отрабатывавшим свою награду. На исходе второй недели экспедиция наша встала на ночлег на опушке леса на небольшом полуострове, с трех сторон окруженном водами реки. Оставив на старика все прочие хлопоты, я развел костер и собрался спать, совершенно опустошенный.

Запустение царило в этих краях, и последние остатки чего-то важного и самобытного поглотила царица-тайга. Камни с вырезанными рисунками зарастали мхом и множеством грибов, утопали в воде или топких, не выдерживающих веса человека трясинах: в общем, не было ничего такого, что бы я мог использовать в своей работе.

Размышляя об этом, я уже по привычке расстелил полотнище, служившее импровизированной кроватью, на земле, но тут, позади меня, в лесу раздался дикий рёв. Обернувшись и вскочив, я бросился к ружью, но было поздно: перед костром на передних лапах стоял чудовищного размера черный медведь, а перед ним, с ружьём в руках стоял, не шевелясь, старик. Медведь заревел пуще прежнего, и тут я увидел, что он был ранен: морду исполосовала дробина, а один глаз вытекал из глазницы.

Старик что-то сказал в сторону животного, но я не мог разобрать слова.

Позади раздался выстрел. Медведь развернулся, оттолкнул старика и бросился на меня. Я вскинул винтовку, но старик заорал мне:

- Не делай!

Животное с громким топотом пробежал мимо, в сторону, откуда раздались ещё выстрелы. Вслед в чаще кто-то закричал человеческим голосом. К нему присоединились крики, переходящие в визги покалеченных людей. Наконец, под градом выстрелов туша медведя завалилась на землю. Старик бросился к ней, выстрелив на ходу. Кто-то громко охнул.

Я побежал вслед за ним, но столкнулся с человеком, упав с ним в грязь: тот попытался подняться, вцепившись в мои волосы. Закричав, я со всей мочи ударил. Противник захрипел, разжав руки. Найдя в траве винтовку, я прицелился в него, но увидел на границе поляны ещё двух людей. Один из них полз на спине с развороченным брюхом, второй же ковылял в обратную сторону. Старик подошел к ним и добил выстрелами в затылок.

- Иваныч! Ты что делаешь?!

- Он повернулся ко мне, но не успел ответить. Раздался ещё один выстрел, снизу. Грудину прожгло каленым железом, а из горла вырвался вздох. Я опустился на колено, а глаза накрыл мрак.

Капли падали с неба тяжелыми камнями, заставляя жмуриться. Один удар, второй, и вот уже гром трясет землю. Вся живность сбегает под деревья в норы и маленькие пещерки под землей. Я открыл глаза. Вода стекала по лицу и грозила задушить в своих объятьях. Руки и ноги не могли пошевельнуться. Я тону! Горло издало булькающий хрип.

Тысячи лапок держали меня в своих объятьях, обволакивали, заполняли сосуды. Кто-то сверху открыл мне рот и вновь влил дурную жидкость. Лапки отступили, но ненадолго. Вновь пришла тьма, вновь пришло море. Я стал забывать имя женщины, родившей когда-то это тело. Где и когда она жила? И жила ли? Мозг пробивал крик: тёплое море! Дайте море! Море впивалось в меня тысячами рук и не отпускало до самого конца.

Небытие рассыпалось на тысячи искр или звезд, заставляя открыть глаза. Я лежал голый в хижине, в которой никогда не был накрытый шкурой. Рядом сидела старуха с искосыми глазами. Увидев меня, она достала с полатей кувшин, открыла его и поднесла мне. Тот пах резким запахом табака и спирта, от которого выворачивало наизнанку. Влив в меня пойло, женщина стала смотреть, ожидая чего-то. Стало худо: живот как будто изнутри сожгло кислотой. Я вывернулся, из меня стала выходить черная жижа, полная множества красных и живых насекомых. Они пищали в агонии, но слышал их только я: мозг стало разрывать от сонма предсмертных криков, которые становились всё тоньше и тише. Наконец, последний муравей издох, и ко мне вернулось родное сознание. Истерзанный, я попытался дотянуться рукой до грудины. На том месте уже не зияла рана, а был лишь свежий, заживающий шрам.

Открыв глаза в следующий раз, я увидел лишь только старика. Иваныч сидел на скамье со скорбным видом, куря поповскую самокрутку.

- Калым погиб.

- Кто? Что случилось? – вопросы роились в голове, один невероятнее другого.

- Калым. Мишка мой. Почти как сын. Я этого сукина сына, когда вернемся, в его же большом белом доме закопаю.

- Я не понимаю. Иваныч, я… я воскрес? В том самом плавуне, о котором слышал от твоего…

Старик не ответил ничего, смотря сквозь меня.

- Дети ушли? – он указал рукой на кувшин.

- Вставай, светлоглазый.

- За нами кто-то следил?

- Думали, я их к золоту приведу. Нарыз верд моук! Золоту! Нет его, золота!

Он приблизился:

- Я сперва думал, они вместе с тобой шли. Думал, уже, прикопать по-тихому, странный ты очень. Как и поп. А всё от того, что в больших деревнях жили. Крест на вас есть, как будто вы ненастоящие.

Он сплюнул на грязный пол.

- Гнилые. Но они и тебя свинцом накормили. Хорошо. Ты живой, а теперь поможешь. Поможешь?

Дождавшись моего – медленного - кивка, он встал и выходя из комнаты, бросил:

- И я расскажу. Всё расскажу. Попляшешь с муравьями! Гароз муак сирёзг!

Иногда я вспоминаю, чем обязан В. К., и потому продолжаю идти вслед за стариком и писать дневник. Увы, это становится всё сложнее. Мысли заплетаются, а вместо них – волны. Откуда волны?! Уму непостижимо. Сегодня утром я поймал себя на молитве, что слышал от старика. Не забыть бы… вернуться. Уняв дрожь, я записываю всё, что узнаю. В. К. останется доволен: какая история! Лишь бы не забыть, лишь бы вспомнить!

Ветер позднего лета нёс дожди и холод. Необычайно быстро придя в себя, я за пару дней смог восстановить силы для похода. Грудина, перестав болеть, адски чесалась, напоминая, что в этом дремучем крае может быть опасно. О людях же, что подготовили нам засаду, я не узнал ничего путного: дурак, говорил мне собеседник, всем растрезвонил, что хочешь найти старые капища. А если капища старые, там же золото! И плевать, что золото здесь если и было, то очень давно, и капища поросли толстым слоем мха: за легкой наживой всегда слетятся лихие люди. А ты, сказал он мне прямо в глаза, разве не легкая добыча? Чужак большого города в дремучей тайге? Ответить было нечего, вопрос же о моем чудесном спасении повис в воздухе: старик, торопясь в путь, дал обещание: взамен помощи он расскажет потом всё, что знает о своём народе.

Наша экспедиция повернула на юг, тропами сквозь топи и болота. Каждый день к вечеру разбивался лагерь, и старик уходил в темноту, откуда доносился топот и приглушенный медвежий рев.

Южнее стали встречаться охотники, шедшие за зверем. Часть из них приходилось обходить болотами, с частью же, с теми, кто смотрелся более темноволосыми и низкими, старик сходился на разговоры, к которым меня не допускали. После охотники разворачивались и шли обратно, в свои деревни.

Вечера у костра проходили томительно: я не лез в разговор, ведя свои записи. Мой собеседник обычно ходил вокруг да около, смотря на танцующие всплески костра. Иногда он заводил речь: спрашивал меня, что я видел и слышал, будучи там, в плавуне. Не найдя от меня ответа, старик продолжал бродить по опушке, не слыша ответные вопросы.

Наконец, у берега реки, смотревшего на большой темной холм, откуда можно было увидеть маленькие танцующие огоньки, старик, хмурясь всё больше, решился. Он подозвал меня к себе, достал флягу и глотнул из неё жижи. Передал мне, требуя выпить. После же присел на пень напротив и сложил руки на груди.

- Сейчас, сейчас. Земля эта была живой, а стала мертвой. Топоры её убили, топоры и огонь.

Он вошел в то состояние, что обычно я наблюдал на модных в столице спиритических сеансах: стал раскачиваться, повторяя про себя какие-то мантры.

Гароз муак сирёзг

Квеак ритвесё,

Калок лацозг

Кем эмнёзг.

Старик посмотрел на меня сквозь костер, прищурившись:

- Танцы с муравьями должны продолжать петь. Тёплое море, а мы не слышим, шум звезд, а мы не слышим. Холод сковывает всё. Смерть! Теплое море!

Стало жутко. Воздух зазвенел сталью, сгустившись на миг: вместо старика на меня смотрело ужасное существо, огромное человекоподобное насекомое, с чьих жвал капала кровь.

Гароз муак сирёзг

Квеак ритвесё,

Калок лацозг

Кем эмнёзг!

Жвала выдали скрипящий звук, как будто сдиравший с меня кожу.

- Мы не слышим пения! Песни должны продолжаться! Гароз муак сирёзг! Кем эмнёзг!

Вдали послышался волчий вой. Пелена спала с глаз, и напротив меня оказался тот же старик, он завалился почти в костёр, и очнулся. Я не в силах вымолвить слова, смотрел на него пустыми глазами. Он достал мундштук и закурил. На лес спускался туман, закрывший от нас небо и луну. Слова, казалось, были лишни.

- Я видел невероятные вещи. – Галлюцинации? Иллюзии?

- Знаю. Память народа. Нашего.

- Вся память?

- Когда я был мальком, нас каждое теплое солнце таскали к холму, к видящим. – Он смотрел на туман, пуская кольца дыма.

- Мы пили отвар и смотрели то, что передать не могу. Память всех: баб, детей, мужиков, и чего-то такого, что не понимаю. Но нас нет, а песни не поют. Тяжело говорить. Мы не говорили обычно, мы пели, но без…

- Звука?

- Да. Вы, светлоглазые, говорливы. Это…трудно. Болит глотка.

- И куда все пропали? Всё твои люди? Родственники? Дети? Матери?

Песни шепотом и танцы красных колонн завертелись в голове. Каждый танец раскрывал новое знание, кусочек за кусочком, и наконец, я кажется сам стал понимать, что случилось в этом крае. Знание шло откуда-то снизу, из самых глубин сознания, но не верить в него я тогда не мог.

Старик махнул рукой.

- Пришли белые люди со страшными огненными трубами. Они не пели, а орали, каждый о своем. Прям как ты сейчас. Шаманы сказали – или уйдем в землю, или уйдем под топор. Часть пошла под землю. Часть – под топор.

Я увидел их. Разведчики поймали мальчика, светловолосого и в белой рубахе. Он не слышал песен и не видел белого моря. Он был как зверь. Ведь звери не поют песни! Звери только как еда! Он плакал, когда его окружили люди в звериных шкурах с раскрашенными лицами. Каждое из них повторяло рисунок на камнях вокруг. Красный муравей, синий муравей, зеленая оса, черная бабочка. Он не пел и не слышал песни, и для них был чужаком.

Они удавили мальчика и передала его своим богам, в плавун. Муравьи заполонили его мозг и съели все крупицы знаний, а после отнесли их матке. Смутная тревога в рое: что-то случилось, надвигалось с Запада. После каждый из девяти шаманов спустился в плавун и ужаснулся.

Мальчик не был частью племен, что досаждали «кален еу сирёзг» с севера и востока. Нет, он казался мальком, личинкой, но вслед за них стояла ужасающая сила. Миллионы непонятных, не поющих людей, и все они – угроза. Топоры и трубы, изрыгающие огонь, костры и земля, что они уродуют каждый год весной, сажая в неё искаженную плоть земли, и огонь, огонь, который стелился пред их поступью.

Крестьяне пришли на эту землю: воины-пахари, сжигающие поля перед засевом, срубающие лес для пашен, пускавшие на луга чудовищ, топчущих муравьёв. Для матерей земли они – демоны, которых никто ранее не видел.

Убить! Убить их всех, а особенно личинок! Трубили трубы, били барабаны. Вся Хомура вскипела у холмов от сонма лодок и семей. В тайге и по всей реки загорелись костры: к холмам прибывал их народ. Шаманы отделяли молодых и здоровых мужчин, обмазывали их жижей и топили в плавуне. После, сильные и здоровые, они брали копья, рогатины и бронзовые топоры, и шли в низину – туда, где чужаки построили свои странные дымящие дома.

Старик смотрел на меня с ненавистью, и это была ненависть толп людей.

….

Каждый день теперь я вижу сны, от которых мутнеет рассудок. Так и сейчас: проснувшись, я на миг ощутил себя воином. Это страшно, но я наполнился чужими чувствами: радостью от возможности показать себя и свое молодое тело, жажды убивать дичь, чтоб возвыситься; принести голову и получить её сердце. Тот парень, почти мальчик, голый, весь в воняющей жиже и вооруженный копьем бежал вслед за остальными, дико крича. У самой деревни они стали колоть чужаков в мешковатых одеждах: те с криками побежали к домам, но и там их встретили воины, спустившиеся ночью и ожидавшие в засаде. Чужаков сжигали, кололи, отрезали головы и части тел. Думать почти не получалось: он только гнался за личинками и женщинами и рвал их своим, собственноручно выточенным копьем. Какой восторг! Он ощущал вкус крови, как будто сам был хищником. Воины ворвались в длинный дом, вынеся его вперед. Там их встретили странные предметы и люди, вооруженные копьями.

Мальчик засмеялся. Странные, слабые личинки. Тупые черные копья в руках чужаков были направлены прямо на него.

- Первый! Я первый за дичью! – он пытался орать, как другие, но не мог, охрипнув. Мальчик выбежал и размахнулся копьем на ближайшего, деда с длинной седой бородой.

Раздался оглушительный грохот. Меня захлестнул вкус крови, а в грудине вспыхнул огонь.

Мальчик-воин упал, захлебываясь. Умирая, он только и успел подумать: где же у этих странных, диких, непонятных чужаков все воины?

Мой спутник продолжает требовать, чтобы я понимал. Становится труднее думать: мысли танцуют красными колоннами. Ты мне поможешь? – раздается голос старика, глаза которого растут на глазах. Ты найдешь море? Прошу старика сохранить записи. Он кивает, и дает новую порцию черной жижи. Я проваливаюсь дальше в сны чужих людей.

В этой грезе я смотрел на мир глазами видавшего виды, хмурого, сгорбленного и убеленного сединами человека. Видящий стоял на коленях у плавуна, опустив руки в красную шевелящуюся массу. Масса крутилась водоворотом, означая чувства матерей земли: от радости до гнева и скорби. Сейчас красные колонны яростно впивались в кожу рук: гнев и скорбь смешались в беспрерывном круговороте. Произошло ужасное событие: отряд, посланный в долину убить чужаков, попал в засаду и весь опрокинулся на землю, истекая кровью. Маленькие разведчики матерей залезли им в уши и не услышали биения сердец: погибли? Все? Шаман оглянулся на окружавших людей: те стояли безмолвно, татуированные с ног до головы ученики и воины, и ждали приказ.

Спуститься ли в плавун? Нет, он потеряет время. Кивком подозвал вожака: тот еще не умылся от плавуна и шел, покачиваясь, а с его тела стекала черная жижа. Но рана, полученная в поединке, затянулась почти полностью.

- Что сказали матери? – в глазах воина ещё стояли картины прошлого, но голос был тверд.

- Собирай всех оставшихся, - шаман, заметив, что к плавунам стали подходить и женщины с детьми, понизил голос, - двоих отправь в долину, остальные пусть охраняют матерей.

- Воины не вернутся?

- Они отдали свою кровь, - в толпе, окружавшей святилище, переглянулись. Кто-то начал рыдать. Конечно, они всё поняли. Племя едино, и смерть его части отдается гулким эхом. Шаман поднялся. Красные колонны с большой неохотой отпустили его руки. Он оглядел толпу, ждавшую его слов в свете костров.

- Наши мужья не вернутся? – в круг вошла женщина втрое моложе шамана.

- Не место тебе сейчас говорить!

- А кому же? Не тебе ли пухнуть с голода через десять лун? Не тебе ли кормить детей травой? Где наши мужья, Гароз! Ты их отправил туда!

- Твои мужья, Сенна, не умерли. Они ушли обратно к матерям. Слушайте! – шаман вышел в центр святилища, пытаясь усмирить поднявшийся гвалт и плач.

- Мы долго просили и брали от матерей всё, что нам было нужно: Сенна, не твоя ли личинка почти умерла, упав с дерева прошлым летом?

Та женщина уже плакала, но шаман продолжил:

- Он жил ради матерей, и умер, защищая их. Нет! Он не умер! Скоро ты отправишься в плавун, Сенна, и его имя, его голос, его душа воссоединится с твоей: не это ли будет утешением? Не это ли ты хотела тогда, когда он ещё только вышел из твоего чрева?

Толпа закивала в такт, а кто-то позади запел песню. Все знали, подумал шаман, что смерть страшна только другим: пока живо племя, пока живы матери земли, все их души будут бессмертны.

- Народ! Матери защитят нас! Это было всегда и это будет всегда! Кто может держать копьё, - он показал рукой на плавуны, - на обряд! Женщины! Молитесь и пойте, пойте во славу матерям! И они дадут вашим детям силы! А потом и бессмертие!

- Гароз муак сирёзг! – начал петь воин в черной жиже, кулаков выбивая воздух из своей груди.

- Квеак ритвесё! – поддержал его второй, сущий ещё юнец.

- Калок лацозг! – женщины и дети по привычке уже стали рассаживаться у святилища, взявшись за руки.

- Кем эмнёзг! – громко заорали все одновременно.

Шаман подозвал к себе вожака.

- Услышал приказ? Защищай плавун! – он оттолкнул воина и вместе с тремя учениками стал спускаться вниз по тропе. Позади него горели костры и сотни людей пели одну и ту же песню – песню муравьев.

Тропа вела к жилью шамана: неприметной землянке на опушке, в которой он и ученики спали и ели. На границе опушки стояли блюда с подношениями: но не людям, а существам побольше.

Жрец вышел к блюдам, а его ученик достал барабан, в который стал бить, повторяя монотонно слова. Вслед за ним то же сделали и остальные ученики. Старик приложил руки ко рту и зарычал.

Звук отразился от деревьев и ушел эхом дальше в лес. Все жрецы замолкли, а старик вгляделся в чащу. Ничего. Он повторил свой рык ещё два раза и стал ждать.

Через полчаса, а может, больше, когда луна уступила место тонкой полоске света, листва заголосила ответным ором и топотом. Из кустарника вышла одна бурая фигура. Огромного роста, раза в два выше старика, медведь встал перед шаманом на задние лапы и заревел.

Меня окатило зловоние животного: шаман же даже не шелохнулся. Он взял у ученика кувшин с черной как смола жижей и смело подошел к медведю, дав тому обнюхать и кувшин, и себя. Чудовище село на задние лапы и очень смешно стало лакать жижу из кувшина. Съев всё, медведь поднялся и, неровно дыша, попытался вернуться в лес, но, не пройдя и пары шагов, упал на брюхо. Ученики запели, и вокруг туши, на земле, то тут, то там появились маленькие норки: из них бесшумно к медведю стали стекаться тысячи насекомых. По земле закрутились в танце красные спирали. Они окружили животное и стали залезать в уши, в ноздри и даже глаза. Ровный сон закончился. Медведь задергался и, казалось, испустил дух. Но нет, через минуту он проснулся. Без единого звука чудовище встало и покорно, покачиваясь, пошло вслед за шаманом.

….

Белая громада церкви была видна даже отсюда – с болота за лесом по другую сторону реки. Наш маленький отряд остановился совсем недалеко, разбив лагерь под большой, уже истерзанной жизнью, елью.

Осталась лишь просьба деда. Завтра я иду в село, один, с посылкой и ключом, отпирающим дом колдуна. Я не дурак: он хочет воспользоваться мной как наживкой. Всё, что рассказал старик, я записал в свой дневник, перетянутый кожей: что бы ни случилось, он должен быть отправлен в столицу. Дед сует мне в руки жижу, смотря в упор: настало время последних воспоминаний.

- Тебе же нужно дописать дневник?

- Нужно.

Я беру в руки стакан и выпиваю всё до капли. Маленькие огоньки перед глазами вырастают в спирали. Голову переполняют чужие мысли, слившиеся в вой: не один человек, не два, а десятки: женские и детские, голоса и мысли стариков и воинов, слитые в водоворот, заглушают разум единым ревом.

Десятки глаз смотрели в черноту, боясь даже пошевельнутся. Самые старые расположились впереди, у костров. Они потребовали от остальных взяться за руки и запеть. Пение заглушает страхи: кажется, что племя вновь едино, и ему ничего не угрожает. Скоро вернулся шаман, и я оглядел толпу его холодным взглядом. У огромного постамента муравья, прямо у трех главных плавунов, кругом расположилось почти всё племя. Здесь были не все дети: часть ушла на север, защищать другие плавуны, но какой в этом смысл, если падет главный?

Шаман, не показывая этого, всё же был в смятении. Он провел уже четыре ритуала, подняв животных на защиту: те чудовища вместе с костяком племени – оставшимися воинами – сейчас сидели в засаде на южном склоне холма. Но и этого ему казалось мало. В круге молящихся украдкой на него смотрела молодая девушка. Он посмотрел в ответ и кивнул. Всё будет хорошо. Она улыбнулась и повернулась к идолу.

Ученики вытащили с плавуна сгорбленного человека. Это была долгожительница племени, женщина настолько дряхлая, что даже матери земли ей не могли помочь. Скоро, опустившись в плавун ещё раз, она уже не вернется, став кормом для муравьев. Старуха проковыляла сквозь толпу к шаману, и поклонилась, разбрызгивая черную жижу вперемешку с водой.

- Гароз.

- Тогая. – он поклонился в ответ, - что говорят наши богини?

- Матери боятся. Боятся не так, как зимой.

- Они увидели что-то? – он нахмурился, готовясь уже отдать приказ воинам.

- Больше, чем нужно. Матери не верят, что мы защитим их. Им нужен корм.

- Корм будет, когда придут враги. Скажи матерям! Они станут сыты на всю зиму.

- Ты то же самое говорил и тогда, пять лун назад! Они голодны и они боятся, Гароз. Ты должен их накормить!

- Если они так голодны, почему ты вышла?

- Кому нужна старуха? А вот молоденькие, теплые, - да! Ты должен…

Шаман приблизился к старухе и взял её за горло.

- Кому и что нужно и должно – выберу я. Беспокойся за себя.

Он освободил старуху и та рухнула на землю, разбрызгивая жижу.

- Матери будут сыты. Враги близко.

- Муравьи уже чуют их. Топот сотен ног! С южного склона!

- Их не может быть так много, - шаман рассмеялся, - старуха, ты слишком долго просидела в плавуне. У нас нет столько скота и хлеба, чтоб прокормить тысячу человек, а воинов из них – крохи, а им откуда столько взять? Матери беспокоятся напрасно.

- Матери не ошибаются, Гароз, а ты да! – старуха заверещала – я давно говорила матерям, что тебя нужно заменить! Ты ломаный танец!

- Нет, Тогая, ты не права. Но матерей действительно нужно кормить, - у шамана закололо в правом ухе. Он достал оттуда муравья и на глазах старухи сдавил его.

- Тан и Яр! Возьмите-ка нашу преподобную и доставьте обратно в плавун. Прикройте его землей, пусть матери совершат наконец ритуал.

- Нет! Нет! – старуха отбрыкивалась, когда двое учеников, схватив её, уносили к холму, но силы были не равны, - матерям нужны молодые! Молодые, Гароз! Не я! Не я! Меня выплюнут, а тебя съедят!

Шаман шутливо склонился.

- Всех нас когда-нибудь обглодают матери земли. Разве не ради этого ты жила?

Он отвернулся от старухи, которую продолжали тащить к плавуну. Это досаждающее недоразумение только смутило его разум. Конечно, одной жертвой богини сыты не будут, им нужен мозг и тело по моложе… но отдавать своих пока не хотелось. Сейчас к ним придут враги – он уже слышит через муравьев их громкий топот, - и матери укормятся досыта.

До деревни я добирался уже привычной дорогой: все, кто меня видел, либо отшатывались, либо спрашивали, не нужна ли помощь. Я лишь отбрыкивался: говорить трудно, да что там, почти невозможно. Все время до деревни я видел не людей, лес и дорогу, а то, что даже во сне представить трудно. Но это уже привычное дело. Я доберусь до дома старого деда, исполнив свой долг взамен полученной там, на опушке, жизни, а потом отправлюсь в столицу. В Н-ске уже наверно скопилось с десяток телеграмм, на которые не был дан вовремя ответ. В. К., небось, уже похоронил друга. Ну и пусть: зато какие новости привезу! Какую историю! Наверно, В. К, озаглавит мои заметки чем-то вроде «В поисках сибирского Эльдорадо». Через год здесь будут рыскать десятки отрядов, а я – купаться в славе.

Не будучи дураком, я сперва отправился к старым знакомым. Церковь была закрыта, а настоятель, как сказал дедок-сторож у дверей, уехал по делам. Помотавшись недолго у дверей, я поспрашивал, где б взять возницу, что отвезет меня в Н-ск: но денег на дорогу не было. Была только винтовка, да пара патронов к ней, и мешок, где из пожитков остался только дневник да кружка, но их продавать сейчас хотелось менее всего. В кармане жегся ключ от дома колдуна: не пересилив себя, я всё же отправился по дороге вниз от церкви.

Дверь в жилище была открыта, а по дому гуляли осенние ветра: всё, что было внутри, валялось на улице и на полу, разбитое и перевернутое. В вечерней темноте дом казался пуст. Я вошел, пошатываясь: кто бы это ни был, они перевернули даже столетние протертые лавки и раздробили молотами печку, ища, видимо, сокровища.

Значит, и мне нечем будет поживиться. Закат уже озарял багровым светом окна в избе. Что ж, выбор небольшой. Оставив посылку на подоконнике, я вышел из дома, решив снова добраться до церкви или любого крестьянского двора, где было точно безопаснее, чем здесь.

В воздухе похолодало и стал сгущаться туман. И здесь, и там мне вновь стали мерещиться красные муравьи. В голове загудело. Нет, нужно точно быстрее добраться до Н-ска…

У околицы стояли двое фигур. Одна из них опиралась на забор.

- Так вот этот урод!

Говорящий шипел как змея: половину его лица пересекал шрам, а глаза не было. Он поднял ружье, которое, наверно, было древнее, чем он сам.

Второй, рослый и плечистый, с растопыренными ушами и носом-пятачком, поднял руку, идя ко мне навстречу.

- Копыто, не мельтеши. Вот этот вот, в рванье, богач с Питера? Эй, дурак, иди сюда, поговорим.

Я отшатнулся: позади был только дом, а сопротивляться сил не было. Слова не лезли в горло, только одна фраза, которая уже вызывала ненависть.

- Море…

- Моряк что ли? – громила приближался и я отпрянул обратно в двери.

Дом в темноте заполонила красная шевелящаяся масса, но, кажется, её видел только я. Трясущиеся руки сами достали винтовку, попытавшись её зарядить. В дверях уже стояли: громила с растопыренными ушами навис, отбрасывая длинную тень.

Я сел на пол, прицелившись. Винтовка дала осечку.

- Смотри, моряк нас убить собрался. Да, копыто? Копыто?

Раздался медвежий рев. Огромная фигура стала раскачивать избу, заглушая крики людей. Громила развернулся, застыв на миг: его друг лежал в дверях без ног, дико хрипя, а в проход лезла огромная морда, сверкая клыками. Из её рта сыпались насекомые, заполняя полы.

Громила отошел к стене, казалось, собирая силы. Он достал тесак и кинулся в проход, исполосовывая зверя. Во второй руке появился пистолет. Раздался выстрел, потом ещё один. Зверь, израненный, отпрянул, отбрасывая брызги крови.

Я смог совладать с руками, но глаза уже застилало красной шевелящейся пеленой. Не видя ничего, я перезарядил винтовку и нажал на спусковой крючок.

Медведь осел в дверях. Бандит, стоя с окровавленным тесаком, продолжал резать его морду. Остановившись, он с перекошенным лицом повернулся ко мне, и его исказила гримаса ужаса. Споткнувшись, он попытался перелезть через тушу, но в проходе появился дед с винтовкой. Он выстрелил, попав громиле в плечо: заорав и как будто не заметив боли, тот бросился на старика. Тесак с хрустом проломил тому череп, а мой мозг пронзило болью. Отбросив деда, громила бросился бежать во тьму, но мне уже было всё равно. Все воспоминания, все чужие мысли пронеслись сквозь мозг в мгновение ока. Тысячи людей стали говорить в моей голове, кричать, спорить, торговаться. Тут я понял, что не могу встать. От тел, лежавших в проходе, ко мне протянулась красная струйка муравьев. Они стали водить хороводы и залезать в уши и ноздри, сплелись вокруг рук и ног, не давая пошевельнуться, а кто-то невидимый стал шептать в уши тысячами голосов: не бей нас, не противься нам, мы поможем тебе!

- Дайте дописать дневник! – я попытался вырваться, но безуспешно. Рука, против моей воли, сама потянулась за записями в походный мешок.

- Поможем! Допишем! Не сомневайся! Танцуй, перо, танцуй, карандаш! Мы всё расскажем! Про всех расскажем! Танцы мы продолжим! Песни мы пропоем! И в дневник запишем! Только дай нам…

Дай нам.

Дай нам.

Дай!

Мысли потекли рекой: шаман с воинами в засаде, громкие хлопки от выстрелов и удивление, переросшее в страх, а затем и безмолвие смерти. Глаза, полные отчаяния и боли при виде пламени над капищем и криков сотен людей. И боль, боль его богов, чьи истуканы падают один за другим, чтоб застыть в земле навеки... 

- Нет! Оставьте меня! – мои руки уже сами записывают всё, что здесь произошло, а челюсти сами разжимают рот: туда, в глотку, уже идут они, захватывая каждый нерв, толпами и колоннами, морями и реками, плавунами и капищами – матери земли». 

https://vk.com/id136638393 - наст. страница вк.

Ваш комментарий сохранен и будет опубликован сразу после вашей авторизации.

0 новых комментариев

    ДРУГИЕ СТАТЬИ
    Павел Шипилин Сегодня 17:44 1040 9.52

    Отдаст ли нам долги Украина?

    Курс гривны угрожающе растет  Вот уже несколько месяцев каждый день курс гривны пробивает очередное дно, и у нас возникает справедливый вопрос: а в состоянии ли незалэжная держава отдать нам долги? Тут ведь дело даже не в решениях международных судебных инстанций — Украине физически негде взять денег ни на что. Ни на закупку газа, ни на погашение дол...
    Alexandrovsky-S Сегодня 15:36 467 5.50

    Эффект Грудинина

    Еще пару месяцев назад о его существовании никто и не подозревал, а сейчас он – главный «громоотвод» от действительно важных вопросов… Осмелюсь предположить, что от такого количества Грудинина во всех лентах и дайджестах, фейсбуках, вконтактах, телеграме и даже личных сообщениях устали уже все. Устали гораздо сильнее чем от недавнего Навального. На площа...
    yazzz Честно о Политике
    Сегодня 16:08 633 11.46

    Аферы и иностранные счета: Павла Грудинина проверит Генпрокуратура

    Председатель Ленинского муниципального района Московской области Валерий Венцаль обратился к генеральному прокурору России Юрию Чайке, требуя провести проверку кандидата от КПРФ Павла Грудинина. Напомню, Грудинин скрыл от ЦИК наличие иностранных счетов на общую сумму 7,5 миллиардов рублей. Когда информация вскрылась, Грудинин взял паузу, съездил за границу и закрыл сч...
    ПРОМО
    Прихожанка
    Вчера 22:52 6365 152.69

    Грудинин как политическая реинкарнация Ходорковского

    Когда я писала статью о том, что Павел Грудинин – кандидат от Капиталистической партии РФ, https://cont.ws/@prikhojanka/817278я не думала, что до такой степени оказалась права.События, произошедшие уже после публикации статьи, не только подтвердили этот мой тезис, но и окрасили его новыми красками. Прежде всего, следует отметить всплывшую после нов...
    Служба поддержи

    Яндекс.Метрика