ПОСЛЕДНИЙ БОЙ ЦАРСКОГО ГЕНЕРАЛА (Повесть)

Александр ЛЕОНИДОВ (Филиппов)

Спроси эсера, какова его вера.
Скажет:
– Земля крестьянам.
– А крестьяне кому?
– Англичанам…
Советский плакат
времён Гражданской войны

От автора: личность генерала Анновского – вымышленная, а точнее, это собирательный образ. Всё остальное в рассказе, включая и приводимые цифры статистики, – исторически достоверно…

1.

Старый генерал от инфантерии в полной отставке Пётр Николаевич Анновский, страдая бессонницей, распушил свои роскошные кошачьи бакенбарды, впрочем, предательски поседевшие, стоя у окна своей уютной, с мраморным камином спальни, отделанной тёмным дубом, и озирал утренний Петербург. Золотая полоса рассвета только начала пробиваться сквозь густой туман над Невой, предвещая обычный балтийский промозглый «сумерек» с оловянным грошовым солнцем...

Несколько дней назад Анновского вытребовали в Правительствующий Сенат. Не по вопросу о военных заслугах, не для аудиенции у какого-нибудь высокого звездоносного сановника, а для назначения, которое привело его в легкое недоумение: фабричный инспектор казенных оборонных заводов. Петр Николаевич, чья карьера коврово выстлана боями и победами от Туркестана до Балкан и Босфора, теперь должен был следить за чистотой котлов, исправностью станков и соблюдением режима рабочего времени крючников1 на пороховых складах.

Смущение Анновского однако быстро сместилось той самой аристократической собранностью, которую он впитал с молоком матери своей и по наследной линии отца: ибо «…рождён был хватом: слуга царю, отец солдатам».

«Государству нужен порядок, – решил он, поправляя на груди эмалево-серебряный крест. – А где порядок, там должен быть и я, пусть даже среди копоти и пара...».

И вот сегодня, приступая к новому поприщу, он спустился к завтраку в столовую, где уже начинался сызмальства известный ему и десятилетиями неизменный утренний ритуал. Столовая Анновских воплощала дух старого петербуржского «большого стиля»: высокие потолки, лепнина, задрапированная тяжелым бордовым бархатом, гобелены, мебель-барокко, и фамильный сервиз с позолотой, который, казалось, помнил еще времена Александра I. За длинным, овальным, зеркально отполированным столом топазовых оттенков, с мозаичной инкрустацией, властвовала атмосфера спокойного, но изысканного ожидания.

На завтрак обычно подавались, «после утреней каши», шоколадные ракушки, которые вот уже полвека поставляли аристократам немецкие кондитеры имперской столицы. Кроме того, со времён Русско-турецкой генерал пристрастился к туркоманскому лукуму с розовой водой, и удовольствие это, невинное, но весьма накладное, передалось всему семейству.

В жестяной расписной коробке дожидался гурманов апельсиновый мармелад, густой, который для лучших домов Петербурга привозили из Лондона. Хрустели в руке пирожные из знаменитой кондитерской Нета, с миндальной пастой, про которые все придворные шепчутся, что их обожает ныне царствующий государь-император. Впрочем, дочери генерала предпочитали им крем-брюле «Петергоф»…

У стола уже дожидались Анновского его домочадцы.

Первой, по обыкновению, встретила жена, Елизавета Леонардовна, женщина безупречной осанки и с тонким, вечно озабоченным абрисом лица, словно бы тушью вычерченным.

– Петенька, ты уже собрался? Ты сегодня немного бледен, шер ами, недомогаешь… Надеюсь, это не от ужасного нового назначения?

Её голос звучал мелодично, но благоухал терпкой ноткой неизменного чопорного беспокойства за репутацию родовитой семьи.

– Конечно, – говорила она «по секрету» в закрытых будуарах подругам, пансионным однокашницам, – новые времена – новые нравы, ныне вчерашний мужик, кабатчик, ежели выбился в «миллионщики» запросто едет в приличные дома, да и ведёт себя там, как ровня, но всё же! Моему ли благоверному, в его-то годы и в его сане – по цехам фабричным ходить?!

– Елизавета, это честь, а не позор, – мягко апрофондировал генерал, привычно целуя руку супруги. – Государь милостив. Пора и мне поучаствовать в мирных трудах империи…

Рядом с женой ожидали папеньку к утреннему «petit déjeuner» три дочери: Вера, Надежда, Любовь… Старшая, Вера Петровна, уже замужем, но временно вернулась в родительский дом, дожидая перестройки собственного особняка. Высокая, утончённо-аристократично красивая, с холодными голубыми глазами – она частенько заставляла отца тушеваться прямым взглядом в упор.

– Папá, mon chéri, ты же не пойдёшь на завод в своём форменном мундире? Избери тужурку, je vous en supplie2…

Отец её очень гордился, что высочайше получил редко кому достававшееся в имперской строгости право на ношение мундира после отставки: как генерал полной выслуги, кавалер орденов с мечами, ордена Анны 1-й степени и к тому же имевший золотое наградное оружие. Не в меру «прогрессивно» мыслящие дочери считали, что он этим правом, бряцая о декоративные укороченные шпоры золотыми ножнами, злоупотребляет безнужно…

– Это ж просто немыслимо, – фижменно жеманилась Вера Петровна. – Там, наверное, смрадно…

И серебром по фарфору позвякивая, отрезала себе кусочек круассана… с лососем!

– Круассан с лососем… – недовольно глядел на это Пётр Николаевич, но лишь лёгкое движение его губ выдавало внутреннее негодование. – Какой извращённый вкус… При мне такого не было!

И сам себя поймал на том, что рассуждает, будто его уже не стало… «Да ведь не похоронили же меня! Хотя – с другой стороны – генерал в отставке кто есмь, если не ходячее надгробие самому себе».

По его старомодным представлениям, у всего должен был быть строгий фронтир, чётко очерченные тыл и фронт. Его так с пелёнок учили. В прошлом веке. Ещё в середине прошлого века… Сколько ж воды утекло… Круассан, если его подавали в доме русского дворянина, должен был быть с маслом или джемом, простым и понятным.

А лосось – это закуска. К водке. К хорошему русскому застолью. А здесь, в его собственном доме, его дочери Вера и Надежда сопровождали французскую сдобу сим жирным волжским купеческим лакомством, как будто в жизни не было ничего важнее европейской моды.

«Хотели казаться прогрессивными, – решил генерал, чувствуя, как ноют старые кости. – Прогресс! Когда-то прогресс означал новые образцы штуцеров и новые средства снабжения в киргиз-кайсацких степях. А теперь прогресс – это утренние деликатесы и нарочитая négligence3 в одежде».

«А тут ещё и коньяк стали пить с лимоном! – всплыло праздно в памяти. – Коньяк с лимоном… – Генерал осудительно покачал головой. – Спрашивается, зачем? Лимон – это же противоядие, он для того, чтобы перебить мерзость или горечь. Он должен стоять рядом с графином с водкой, для тех, кто не выдержал. А они его прямо в рюмку суют!».

Анновский вспомнил, как говорили в гвардейских кругах: «Коньяк должен быть тёплым, согревать душу, а лимон – холодным, спасать от похмелья. А не смешивать одно с другим, как… как бульон с вареньем». Но теперь, говорят, сам государь по моде заправляет свой французский напиток цитрусовыми.

Что тут скажешь? Ежли даже император нарушает лейб-каноны…

Мысли о порядке естественным образом перетекли в размышления о порядке духовном. Вот, к примеру, лакеи взяли моду, манкируют церковью…

Он, Пётр Николаевич, старик, едва передвигавший ноги из-за подагры, каждое воскресенье и в большие праздники старался добросовестно отстоять обедню. В доме, несмотря на все его заботы о «материальной части», религия оставалась краеугольным камнем. А молодые слуги, на которых он не хотел кричать, потому что был «воспитан», всегда находили срочные дела. То им вдруг приспичит почистить сапоги, то проверить, ровно ли лежат салфетки. Аккурат ко христову дню! Sornette, bêtise, sottise, absurdité4…

«При мне такого не было! – эта мысль пронзила его, как черкесская пуля, но тут же сменилась горьким осознанием: – При мне такого не было, потому что меня самого уже нет. Я – призрак, командующий призраками».

Покойный отец генерала, столбовой дворянин, гвардейский полковник, правильный, как аршин в палате мер и весов, всегда делил сыновей по предназначению. Первого сына – Богу, чтобы молился за нас, грешных. Второго – Царю, чтобы служил и кровь проливал за Отечество. А себе в утешение оставляй третьего, чтобы старость скрасил.

Пётр Николаевич был вторым. Он посвятил себя Царю, и Царь щедро его наградил. Но теперь… старший брат, который должен был молиться, давно в могиле. Младший пропал где-то за границей, в Париже или Риме: должно быть, давно упокоился в вечности после какой-нибудь дуэли или пьяной драки. И остался только он, второй, «царёв». Старый, немощный, с ногами, которые уже не держат его на выправке строевого шага.

Анновский огладил свои голенища грубой прочной кожи на сапогах, сшитых для бесконечных переходов по сырой земле и горячему песку.

«Не для военных сапог теперь мои ноги, – вздохнул он, чувствуя, как болят суставы. – А если я надену туфли… азиатские, мягкие, как у этого… Верховского, охломона… Стыда не оберешься…».

Верховский, его сосед, разбогатевший на торговле кяхтинским чаем, щеголял в мягких восточных туфлях, демонстрируя, что он – военной выправки. Анновский даже во время инспекции пороховых заводов хранил сановную осанку в неукоснительной строгости…

Отзавтракавши, он достал из жилетного кармана часы-брегет – массивные, армейские, стальные, с гравировкой. Пора. Пора ехать на эти заводы.

– Еду! – Привстал, но снова присел…

– И всё-таки в мундире?! – всплеснула руками старшая дочь. – Как на парад! Ты неисправим!

– Вера, не отравляй мне утра, оставь, душа моя, leurs privilèges, leur prétention5, – отрезал генерал. – Я отставлен не по проступку, а по возрасту и здоровью. Я, пока я есть, буду в любом присутствии в вицмундире, при орденах. Везде, где служит офицер, должен быть порядок. И это я покажу заводским мастерам.

Средняя дочь, Надежда Петровна, мечтательница и чистая душа, склонная к литературе, с восторгом подняла глаза.

– Папа, а там, на заводах, есть какая-нибудь… поэзия труда? Как у Золя? Ты увидишь гигантов из стали, силу огня?

– Наденька, Nadine моа, там есть железо, пар и необходимость не допустить взрыва. Никакой поэзии, милая, только химия и арифметика, – улыбнулся Пётр Николаевич.

Самая младшая, Любовь Петровна, пятнадцатилетняя и бойкая, только что вернувшаяся из пансиона, наименее волновалась отцовским переходом в «иной мир».

– Но, папá, обещай, что ты будешь носить защитные очки.

– Чего, mon soleil?! – изумился Анновский.

– Как у героя последней французской книжки. Мне кажется, тебе бы очень пошло, ты будешь выглядеть как инженер-завоеватель, – прощебетала она, закушивая свежие сливки бриошью.

– Любонька, я приму меры, чтобы не ослепнуть, не волнуйся, – генерал рассмеялся, наконец, почувствовав, как напряжение отступает. – Уверен, у них есть и шляпы, и даже… очки.

Сервировка стола была безупречна. За завтраком негромко, но строго следили двое лакеев в идеально отглаженной ливрее цвета бордо с золотым галуном.

Камердинер, с седыми строго зачесанными волосами и лицом, которое на аглицкий манер никогда не выражало эмоций, двигался с едва уловимым, но чувствующимся достоинством, присущим только тем, кто отдал службе полжизни. Тихон подавал кофе.

– Тихон, не забудь положить в мою дорожную сумку самый крепкий табачок. Ну тот, знаешь, который для черешневого чубука… И проверь, чтобы белые перчатки были новы, сударь мой, сегодня они мне понадобятся, – распорядился генерал.

– Будет сполнено, ваше высокопревосходительство! – Голос Тихона стлался низко и ровно, как перестук напольных часов. Привычный человек. Или тень человека?! Тихий Тихон аккуратно подставил хрустальную пепельницу под пыхающий живым, рубиново пульсирующим огнём комель колониальной сигары генерала.

– Портсигар и перчатки будут ждать в парадной, ваше высокопревосходительство.

Второй лакей был молод, крепок, с румяными щеками, и явно ещё не успел полностью усвоить холуйскую школы – уроки камердинерской невозмутимости. Он отвечал за смену блюд.

Ныне оный поднёс поднос, на котором дышали сдобой свежеиспечённые булочки с шафраном. Чуть замешкался, не зная, куда поставить ношу, и задел ливрейным локтем руку Елизаветы Леонардовны.

– Фёдор, prenez garde, изволь осторожнее! – надменно бросила ему Вера.

– Она такая… – хмыкнул в усы Анновский. – Соус прольют на скатерть Лизоньки, а заметит это всенепременно Верочка! Если не единственная, то точно уж первая…

Фёдор пепельно побледнел (как будто их тут на конюшне порют, право слово!) и, поспешив отставить поднос, низко поклонился.

– Прошу прощения, барышня. Я виноват, я спешил, – прошептал он, тут же отступив на шаг и застыв в ожидании у стены. И снова у генерала какое-то déjà vu, «уже виденное», ощущение, что так говорили в его присутствии уже много-много раз…

Когда долго живёшь – удивить тебя жизни всё труднее, а скатиться на déjà vu всё естественнее.

Пётр Николаевич отпил сливочного кофию. Вкус показался несколько насыщенным, переваренным, с лёгкой горчинкой. Отчитать ли кухарку?!

– «Кофей из ваксы», – вспомнилась о таком бессмертная строка графа Льва Николаевича Толстого. – «Служанка заплакала за то, что я охаял кофей...». Ну, я не Толстой, худой скорее, – улыбнулся генерал. – Служанку плакать не заставлю…».

И обвёл взором стратега из-под кустистых бровей свою семью: жизнь удалась?

– Что ж, дамы, – чинно изрёк генерал, решительно отставляя чашку на блюдце. – Я отправляюсь брать на шпагу новую крепость. Государство призывает – генерал отвечает. Извольте убыть по номерам, завтрак окончен, господа домочадцы!

Он поднялся. В его осанке засело упрямое, старомодное достоинство человека, который знает себе цену и готов служить Отечеству там, где это необходимо.

Читать далее => https://denliteraturi.ru/artic...