Перед человеческой цивилизацией стоит фундаментальная задача: преодоление каннибализма, плотоядности человека в её людоедской части. Эта задача – не просто каприз цивилизации, не просто «религиозное мракобесие», как кажется радикальным материалистам с их «широкими взглядами». Эта задача неизбежно вытекает из необходимости сохранения и развития Коллективного Разума, который, суть есть основа и хребет цивилизации. Клеточки единого мозга не могут пребывать во вражде, пожирать друг друга: ведь понятно, что при таком раке мозга он долго не протянет!
В рамках линейной логики задача кажется простой: чтобы предотвратить людоедство (в том числе, и в первую голову экономическое) – нужно устранить насилие человека над человеком.
Ведь без насилия людоедство невозможно, правда? Даже если какие-то сумасшедшие дадут себя скушать добровольно, то они тупиковая ветвь и их не жалко. Туда им и дорога! А нормального человека просто так, не применив к нему насилия, скушать невозможно. Ты заявишь желание его поджарить, он ответит «не хочу», и дальше что? Без удара дубиной по голове ничего не получится.
+++
Потому на протяжении всех веков цивилизации, сколько мы себя помним – постоянно рождались утопии об «отмене насилия человека над человеком». Образованный человек легко припомнит и древние пацифистские секты, и толстовство с его «непротивлением злу насилием» и слюнявые сопли «перестройки», которая именно потому и стала величайшим актом массового каннибализма, что сперва провозглашала радикальное ненасилие, и растлевала всякого хулигана безнаказанностью.
Тот, кто знаком с диалектикой, понимает, что обсуждать тут нечего, потому что крайности смыкаются и наиболее решительная отмена насилия есть в то же время и наиболее радикальная форма его поощрения.
+++
Феномен ПРАВОСОЗНАНИЯ содержит в себе диалектическое противоречие, которое не может быть разрешено в рамках плоской линейной логики (и, кстати добавить, в рамках материалистической философии).
Это противоречие между принципом равенства всех перед законом и необходимостью последней инстанции, решения которой обжалованию в принципе не подлежат. «Roma locūta, causa finīta» – так формулирует это классическое римское право, т.е. «Рим высказался, дело закончено».
Совершенно очевидно противоречие «правила последней инстанции» правилу равенства всех перед законом! Если Некто имеет право закрывать дела – то он очевидным образом не равен тем, чьи дела он закрывает.
Но если такой последней инстанции не будет – то ни одно дело не будет закрыто. Всякая тяжба окажется вечной, потому что каждое судебное решение носит в таком случае неокончательный, следовательно, и необязательный, и ничтожный характер.
+++
Человек вообще, по понятным причинам, которые касаются всех – включая и автора, и его читателей – видеть «справедливость» в своей выгоде, а «свободу» в собственном произволе. В воображении КАЖДОГО человека идеальное, самое справедливое и самое свободное общество – то, в котором лично ему всё разрешено и лично ему достаются самые сладкие куски, самые желанные блага.
Во всякой иной ситуации КАЖДЫЙ человек ощущает себя «посаженным на цепь», несвободным и несчастным.
Вот вам пример: каким только мукам не подвергло самодержавие крестьян, чтобы передать всё лучшее в жизни своим любимчикам, дворянам. Тем не менее дворянство всю дорогу роптало, было недовольно, устраивало фронды и заговоры, писало стихи о «вольности святой» - потому что, как ни крути, самодержавие и дворян кое в чём ограничивало. То есть даже и дворянину нельзя было при «проклятом режиме» делать «совсем уж всё, что вздумается» и забирать себе «совсем уж всё, что есть».
Это и есть ярчайшее (хотя, разумеется, не единственное) отражение естественных, природных, врождённых представлений человека о справедливости и свободе. Если мне – лично мне – не дали всего, чего я хотел – жизнь устроена несправедливо и несвободно. Если мне не позволяют безобразничать лично мне угодным образом – жизнь лишена свободы и справедливости.
«Перестройка» легко возбудила эти чувства в советском человеке именно потому, что они естественные, природные, они есть в каждом – и нужно их только раздуть. Казалось бы, что может быть великолепнее бесплатного получения квартиры со всеми удобствами? Но советскому человеку «под занавес» эти квартиры стали казаться «маленькими, тесными», и к тому же их нужно ждать в очереди, а хотелось бы сразу – сказал, и тут же ключи тебе на блюдце вынесли.
Казалось бы, что может быть великолепнее отсутствия безработицы? Гарантированное право на труд давало советскому человеку немыслимую для рыночных обитателей личную свободу: при любом конфликте с работодателем он мог уйти, хлопнув дверью, и не только не остался бы без средств к существованию, но даже и не особо проиграл бы в зарплате! Именно поэтому советский работодатель пылинки сдувал с работника, а за «разбазаривание кадров» (если у тебя часто увольняются) – полагалось партийное взыскание.
Но как этот «волшебный кайф» суперзащищённости воспринимал попривыкший к нему (к хорошему быстро привыкаешь) советский обыватель?
Да мы же прекрасно помним, и сами через это проходили! Зарплаты стали казаться «маленькими», труд – «тяжёлым» (он на то и труд, чтобы быть тяжёлым, был бы лёгким – назывался бы отдыхом!), и т.п.
И так – за что ни возьмись. Естественные, природные представления человека о свободе и справедливости склонны игнорировать материальную реальность, они не мыслят категориями «пустого или заправленного бензобака».
Всякое ограничение личного произвола кажется человеку «несвободой», порабощением, а ситуация, в которой не он получает самое лучшее от жизни – «социальной несправедливостью».
При этой придирчивой критичности к окружающей действительности человек не склонен быть столь же критически придирчив к самому себе. «Естественный человек» готов признать себя «свободным» только в том случае, если его сделают неподсудным. И любой его выходке станут аплодировать. Тут есть линейная простая логика: «если меня привлекают к ответственности за то, что сделал, то какой же я свободный?!»
«Естественный человек» готов считать «справедливым» только то общество, в котором ему достаётся всё самое лучшее. Причём не за какие-то объективные заслуги, а просто все его любят так же сильно, как он сам себя. При этом вопрос – а что достанется (останется) другим – «естественного человека» мало волнует.
И тут яркий феномен такого зоологического понимания «справедливости» - белогвардейское движение, которое полагало (причём совершенно искренне, с надрывом) крайней несправедливостью отмену сословных привилегий и «поравнение» имуществом.
Приведу лишь одну цитату на этот счёт от пламенного белогвардейца и классика русской литературы И.А. Бунина:
«… А в сенях оказался знакомый, которого я не видел уже года четыре: стоит, качается от качки вагона бывший профессор, бывший богатый человек… «Возвращаюсь, говорит, домой, в деревню, там мне дали надел при моем бывшем имении, и я, знаете, живу теперь так же, как тот опростившийся москвич, к которому вы едете, кормлюсь трудами рук своих, свободное время посвящаю, однако, прежнему – своему большому историческому труду, который, думаю, может создать эпоху в науке…». …создатель эпохи сошел на своем глухом полустанке – и заковылял, заковылял со своими мешками по зеленой березовой просеке, по холодку вечерней зари».
Красиво описано, а главное, с каким искренним чувством возмущения: человека заставили жить так, как он веками заставлял жить других, дали ему надел в его бывшем имении – НАРАВНЕ со всеми. Какая вопиющая, чудовищная несправедливость, не правда ли?!
Немудрено, что, столкнувшись с таким оскалом запредельной несправедливости, дворяне резали и жгли, пытали и расстреливали, пороли и избивали, пошли потом служить Гитлеру под лозунгом «против большевиков – хоть с чёртом!».
Мы же мотаем на ус: Бунин, несомненно, гений, и он ярче некуда дал нам увидеть, как понимает справедливость, свободу, законность и все прочие блага цивилизации зоологический человек.
- Если меня загонят в те самые условия жизни, которые я создавал другим – я впаду в такую ярость, что небо вам с овчинку покажется! – добавляем мы уже от себя.
+++
Справится с первой задачей цивилизации, преодолением людоедства, зоологический человек не может, да и не хочет.
Во-первых, он не умеет так поставить вопрос. Такая постановка вопроса – очень неудобна и неприятна для зоологического «естественного» человека. Поэтому он её обходит и избегает.
Во-вторых, даже если уклониться от такой постановки вопроса не получается никак – зоологический человек (мы уже поняли это по Бунину) отвечает в стиле Чубайса:
- Что вы волнуетесь за этих людей? Ну вымрет тридцать миллионов. Они не вписались в рынок. Не думайте об этом — новые вырастут.
Чубайса за эти слова считают редкостным людоедом, хотя его (если он такое говорил) скорее следует похвалить за честность. Он лишь имел смелость озвучить то, о чём другие людоеды предпочитают помалкивать.
+++
Никакое общество не может считать «уравниловку» высшей справедливостью, это нелепо, и заводит в тупик (о чём неоднократно говорили и коммунисты). Однако никуда не уйти от того факта, что крайние формы неравенства порождают ситуацию людоедства.
Что нужно, в таком случае для решения главной проблемы цивилизации?
Очевидно, что первым делом поставить её правильно, членораздельно сформулировать, очистить от всякого рода бреда, как левацкого, так и фашистского. Правильная постановка задачи – учил нас математик в школе – считай, уже половина её решения!
Нужно отчётливо понять и саму проблему каннибализма, и её корни, истоки, её корень в биологической природе человека.
КПСС не могла даже и приблизиться к такой отчётливости! Мобилизовав массы на борьбу слишком уж резко и отчётливо противопоставившей себя массам верхушкой, КПСС понятия не имела, что делать дальше, когда верхушка снесена.
Пока тысячи мужиков боролись с одним помещиком – их объединяла общность противопоставления. Но дальше его убили, изгнали, и мужики начинают «выяснять отношения» уже друг с другом – а тут всё гораздо сложнее!
- Почему это ты командуешь мной?
- А кому же тобой командовать, кроме меня?
- Нет, справедливо, если я буду тобой командовать…
- Нет, справедливо, если я буду тобой командовать!
Два мужика понимают «справедливость» совершенно одинаково, даже одну и ту же фразу говорят, но при этом готовы друг друга зарезать от гнева и ненависти! Самая жестокая форма конкуренции - внутривидовая конкуренция (между самыми близкими подобиями).
Будем честны: Чубайса вырастил не капитализм. Его вырастили советское общество, советская семья и советская школа. Его вырастила среда, которая активно боролась с «религиозным мракобесием» и активно извлекала из человека его «естество», стремясь вернуть человека «самому себе» из дурмана опиумокурильни.
Чего хотели, того и добились: справедливость человек увидел не в том, чтобы «все были живы и сыты», а в том, что он один будет жить как хочет, на всю мощь своей потребительской фантазии, а миллионы за это вымрут, не вписавшись в рынок. Это же куда «справедливее», чем серая унылая казарменная уравниловка всеобщего выживания!
+++
Естественные, натуральные, врождённые представления человека о свободе и справедливости имеют корни в животном мире, а отнюдь не в правосознании каменных скрижалей! Оттого отказ системы от насилия приводит не к ликвидации насилия, а к его разрастанию с тенденцией к безразмерности. Если миллионы хулиганов от беззубости властей страх потеряли (а совести отродясь не имели) – то они начнут «бесстрашно» делать то, что считают отстаиванием своих прав и реализацией своей свободы.
Причём чем тупее человек – тем искреннее его убеждение, что эти его действия – именно борьба за права и свободы! Умный, может, в глубине души и понимает, что он просто сволочь и захребетник-мироед, а дурак ещё и видит свою сволочную природу в рыцарских доспехах высшей добродетели…
+++
В этой ситуации существование законов самих по себе, как текстов – не значит ровным счётом ничего, и сравнивается с их полным отсутствием. Причём именно равенство всех перед законом как раз и создаёт казус их полной отмены. Потому что любое законное решение будет опротестовано, затем опротестован протест, каждый гнёт своё, и каждый кричит о произволе властей – если поступили не по его произволу.
- Суд решил не в мою пользу? Это не потому, что я неправ, это просто суды у нас коррумпированные…
И ведь не возразишь: если все равны перед законом, то и право взаимно «нагибать» у всех тоже равно. А кто кого нагнёт в итоге – решает, как в зоологии, грубая сила. Справедливость джунглей в том, что один поедает другого, но и у того, сожранного – были те же самые права…
+++
Вот и получается:
Можем ли мы отменить равенство всех перед законом?
Нет, это и будет вопиющее беззаконие.
Но можем ли мы избавиться от необходимости последней инстанции, «Roma locūta, causa finīta» римского права?
Тоже нет.
Тогда равенство перед законом обернётся простым, зоологическим силовым неравенством.
Это не только объясняет странную, на первый взгляд, многовековую связь «коммунистического по духу» христианства с самодержавием и другими монархиями, но и ставит вопрос о будущем.
Ведь очевидна правовая коллизия, из которой в рамках материализма нет выхода! И только очень недалёкие люди могут думать, что это – «неважно». Суть коллизии вот в чём:
- Если ты не подавляешь насилия, то тем самым поощряешь его разрастаться до бесконечности.
- Но если ты подавляешь насилие, то сам применяешь насилие. Но как же ты можешь устранить насилие, если сам являешься его главным источником?
Именно в этом месте и нужно сказать о разнице между идеологическим и зоологическим насилием, но оно понятно только в контексте вероисповедания. Мы подразделяем насильников на «хороших» (тех, которые насаждают священные устои) и «плохих» (тех, которые на эти устои покушаются). Уберите слово «священные» - и вся конструкция рухнет!
Останется только голое зоологическое насилие, «война всех против всех». Причём оно останется НЕЗАВИСИМО от того, возглавишь ли ты его, или самоустранишься. Ибо если насаждаешь своё мнение (а не обще-священное), то поступаешь как любой зверь, даже и примитивный, который тоже ведь имеет своё мнение и насаждает свою волю. И чем ты тогда от хищного зверя отличаешься?
+++
Необходимость высшей, неподсудной инстанции для закона и правосознания диалектически противоречит и закону, и правосознанию. Закон (как и всё на свете) не может опереться сам на себя: ему нужна опора свыше, то, что над ним (или, в иных случаях – под ним, и тогда мы имеем дело с англо-иудейской сатанинской масонерией).
Если высшая, неподсудная инстанция начнёт безобразничать – где и как опротестовать её безобразия? А если её нет – то безобразничать начнут все, потому что каждый станет назначать себя высшей, неподсудной разрешительной инстанцией. «Я так считаю – значит, это и есть высший закон». Убеждённому в таком человеку бесполезно приносить каменные таблички Хаммурапи! Он скажет (и будет прав) – какие ещё таблички, какой Хаммурапи! Он же давно умер! Мало ли чего он там наваял?! А я вот считаю, что он был не прав, но я живой и сильный – а он мёртвый и ничто. Так чьё слово важнее?
Казалось бы, выход: убери неподсудную инстанцию, сделай все инстанции подсудными – но тогда каждый будет искать и находить тот «суд», который к нему наиболее лоялен. Когда террористы XIX века отчаялись «найти правду» в царских судах, и решили, что царские суды – «карманные, марионеточные» - они стали создавать собственные «трибуналы». Такой «трибунал» собирался в подполье, выносил какому-нибудь сановнику, да и царю – смертный приговор, и потом пытался его привести в исполнение. Причём террористы XIX века, что выгодно отличает их от нынешних – обладали ещё крупицами правосознания: они эти свои «приговоры» не только выносили, но и потом в письменном виде предъявляли обществу.
Может быть, они были правее царских судов, может быть, в них было больше справедливости – но сама схема какова! Тебе не нравится официальный суд, создал свой – и свой вынес приговор, какой тебе хочется. У царя свои карманные суды, у террористов свои – но ведь тоже карманные и марионеточные!
Современные террористы «английской школы» отказались и от этой «волокиты», они просто убивают кого попало, лишь бы побольше, чтобы СМИ подольше смаковали…
И своя логика в этом есть, потому что если суд совсем уж карманный, совсем уж проституированный – то зачем он вообще нужен? Пятое колесо в телеге, без него всем легче, проволочек меньше…
+++
Бегство от насилия приводит к торжеству насилия;
И применение насилия тоже приводит к торжеству насилия.
Это замкнутый круг, из которого только один выход, но материализму он недоступен: признать некоторые формы насилия «священными» и «праведными». А о таком можно договориться только внутри общины единоверцев. Снаружи, как ни крути – один хрен, тебе возразят, что твои судьи «купленные», и веры им нет. И предложат своих судей, не менее «купленных», только другой силой. А зачем тебе чужие марионетки, когда у тебя есть свои?
Законность невозможна, если одни люди слепо и безропотно подчиняются другим.
Но законность невозможна и в обратном случае – когда никто никому не подчиняется, и каждый видит себя судом высшей инстанции.
+++
Цивилизация намертво завязана на законность и правосознание (нет одного – нет и другого). Но законность и правосознание не менее намертво завязаны на религиозность, идеологию. Тоже: убери одно, не останется и второго!
Именно поэтому цивилизация нигде не начиналась без религии, ведь она (цивилизация) и не могла бы иначе начаться!
Потому что два оставшихся варианта – или бездумное подчинение тирану, или свержение тирана с целью самому стать тираном. Что одно, что другое для цивилизации бесперспективно.
+++
Так что же нужно – практически?
Первым делом, определить, коллективно утвердить и сакрализировать (очень важно!) некие базовые устои, высшие ценности.
Далее предупредить честно и сурово, что за покушение на эти ценности будет «секир-башка». Чтобы все знали, и не говорили, что не предупреждены.
Если вы имеете дело с умными людьми, то дополнительно объяснить им, что, разумеется, в списке высших ценностей (идеологии) неизбежен элемент условности. Никто Бога до конца не знает, воля его – «неисповедима», дух дышит, где хочет. Православие говорит об этом наиболее отчётливо (за что и любим его!): В ирмосе (вступительная часть песни в богослужении) девятой песни покаянного канона ко Пресвятой Богородице поют во всех церквах: «Бога человеком невозможно видети, на Негоже не смеют чини Ангельстии взирати».
Потому, когда мы выступает с жёстким идеологическим списком требований к человеку – да, в нём есть элемент условности! «Этого нельзя делать, потому что нельзя – и это не обсуждается». Далее следует аргумент «ад хоминем»: «а иначе мы все в крови утонем».
Умный человек это понял, и говорит: «хорошо, не отрицая условности ваших сакралий – я всё же принимаю их и обязуюсь им следовать. Ради жизни на Земле».
А что далее?
Зоологический террор (это когда кому-то понравилось ваше пальто, и он тут же пытается с вас его стянуть) сталкивается с идеологическим карательным аппаратом. Лесной пожар тушат встречным палом, а насилие – встречным насилием.
Главное отличие идеологического террора от зоологическое – в зоологическом ты применяешь насилие ради себя, а в идеологическом – ради всех. Может быть (жизнь несовершенна) – понимание общественного блага, общего интереса в идеологическом аппарате извращённое, искажённое – но пока террор идеологический, он всё равно преследует интересы общества так, как его понимают его проводники. Зоологический террор на это не претендует (и додуматься до этого не может) – он насильничает всякий раз, без сверки со скрижалями, всякий раз, когда кто-то посчитает его для себя лично выгодным.
+++
Вся эта конструкция, которой мы обязаны самим существованием цивилизации и правосознания – высшую инстанцию суда относит на небеса, полагает в Боге. Я не рискну сказать, что это надёжный способ обеспечить равенство всех перед законом – но это единственный способ.
В любом ином случае получится:
- Или неподсудный тиран тебя насилует, как захочет,
- Или ты сам неподсудный тиран, который насилует, как захочет.
При этом можно сразу назначить бессовестное и бесстыдное чудовище главой всего, а можно дать полноту свободы всем – и бесстыдное, бессовестное чудовище образуется методом «естественного отбора» через борьбу за существование и жизненное пространство. Это, как говорится, «дело вкуса», ибо итог будет одинаков в обоих случаях.
Ведь не секрет, что самые жестокие тираны получаются как раз из «борцов за свободу». И тут нет никакого противоречия, если мы учтём, сказанное выше, о естественном и врождённом понимании человеком справедливости. Он был «борцом за свободу» когда ему мешали делать, как ему хочется. Потом ему перестали мешать – и он стал делать всё, чего ему хочется… Где же тут противоречие?! Есть борьба, есть победитель в борьбе, есть и приз, на который с самого начала рассчитывал победитель…
+++
Чаще всего мы видим картину: обыватель считает жестоким и несправедливым режим, при котором у него не получилось стать начальником и разбогатеть. Если же у него получилось стать начальником и разбогатеть – то режим становится в его глазах верхом правильности и справедливости. О том, что в самом режиме должно что-то поменяться – и речи нет! Справедливость оценивается по шкале личных успехов – или отсутствия оных. А если у тебя такие критерии справедливости (а они неизбежны у всех неверующих) – тогда не обижайся, что другой человек видит верхом справедливости твоё унижение и уничтожение.
Ведь и ты, окажись на его месте, повёл бы себя точно так же…
Николай Выхин, команда ЭиМ
Оценили 8 человек
9 кармы