Про совков

Когда сегодня спорят о главных минусах СССР, обычно начинают по кругу: дефицит, очереди, бюрократия, цензура, джинсы, жвачка и вот это всё. Но был еще один минус, о котором говорят куда реже. И он, возможно, оказался исторически даже тяжелее многих бытовых недостатков.

Советская власть за десятилетия своего существования решила для большинства людей базовые вопросы жизни. Жилье было. Не дворцы, конечно, но и не ипотечная удавка на полжизни. Образование было. Медицина была. Работа была. Государство в целом гарантировало человеку некий жизненный фундамент.

Да, не без перекосов, не без тупости, не без формализма. Но сам принцип работал: человек не оставался один на один с рынком, банком, работодателем и страхом завтра оказаться лишним.

И вот в этом, как ни странно, и скрывался будущий исторический подвох.

Когда человек десятилетиями живет в системе, где его базовые потребности в основном обеспечены, у него постепенно пропадает сама привычка бороться за них. Не потому что он плохой, глупый или ленивый. А потому что эта борьба уходит из повседневного опыта. Она перестает быть частью жизни и становится чем-то из прошлого, из учебников, из революционных песен, из лекций, которые надо просто отсидеть или сдать.

Классовая борьба начинает восприниматься не как живая практика, а как исторический фон.

Отсюда и характер позднесоветского недовольства. Люди критиковали систему, но в основном не за отсутствие социальных гарантий. Наоборот, эти гарантии уже воспринимались как нечто естественное. Критиковали за дефицит, за качество услуг, за бытовые неудобства, за нехватку красивых вещей, за те самые джинсы и жвачки, над которыми потом столько издевались. Но само наличие таких претензий уже о многом говорит. Если общество массово раздражается из-за джинсов, значит вопрос хлеба, крыши над головой и доступа к школе или больнице в целом закрыт. Это не классовое отчаяние. Это потребительское недовольство на фоне уже обеспеченного социального минимума.

В этом и состоял парадокс: советская система так долго снимала с человека необходимость ежедневно защищать свои элементарные экономические интересы, что у нескольких поколений эта способность начала слабеть.

Люди привыкли, что государство в любом случае не даст окончательно провалиться. Что оно может ошибаться, тупить, раздражать, быть неповоротливым, но оно все равно свое и хуже уж точно не сделает. Именно поэтому, когда начался демонтаж советской системы, значительная часть общества встретила его не с классовой настороженностью, а с удивительной пассивностью. Кто-то надеялся на улучшение. Кто-то просто не понимал масштаба происходящего. Кто-то рассуждал примерно так: ну обновят, ну реформируют, ну сделают покрасивее и побогаче.

Мало кто воспринимал происходящее как прямое наступление на социальные завоевания.

А это и было наступление.

Именно потому переход к капитализму прошел не через мощное массовое сопротивление трудящихся, а через смесь растерянности, доверчивости и инерции. Люди, выросшие в обществе, где государство десятилетиями гарантировало основные условия жизни, в массе своей не имели живой традиции самоорганизации для защиты этих условий. Они забыли, что права не только даются, но и отстаиваются. Забыли, что экономические интересы не исчезают только потому, что о них перестали говорить всерьез.

Потом началось то, что и должно было начаться при капитализме. Шаг за шагом урезались социальные гарантии. Переписывались правила игры в интересах собственников и работодателей. Труд превращался в товар еще откровеннее, чем это было в самом грубом виде в девяностые. А вместе с социальной сферой начали сужаться и те свободы, которые торжественно обещали при демонтаже советской системы: свобода слова, свобода собраний, отсутствие цензуры, политическая конкуренция. Обещали одно, вынесли другое. Старый цирковой номер, только билеты в этот раз оплачивались всей страной.

И всё это происходило на фоне общественной пассивности, которая не взялась из ниоткуда.

Для сравнения полезно посмотреть на развитые капиталистические страны. Там у трудящихся, при всех поражениях, отступлениях и продажности части элит, традиция классовой борьбы полностью не прерывалась. Люди выходили на стачки, бились за профсоюзы, за восьмичасовой рабочий день, за пенсии, за страховку, за отпуска. Эти вещи там не были просто подарены сверху. Они были выбиты. И память об этом сохранялась не только в книгах, но и в практическом опыте нескольких поколений.

Поэтому там существует более живое понимание простой вещи: если буржуазия что-то у тебя отнимает, вернуть это назад потом будет намного сложнее. Если сегодня молча проглотить одно урезание, завтра придут за следующим. Дашь палец, откусят руку. Капитал вообще плохо понимает язык благодарности, зато отлично понимает язык издержек.

Именно этим объясняется, почему даже сравнительно небольшие попытки урезать социальные права в Европе нередко вызывали массовые протесты, забастовки и политические кризисы. Не потому что там люди из какого-то особенно благородного теста. А потому что там не до конца умерла память о цене уступок.

Конечно, и западное благополучие нельзя рассматривать в розовых тонах. Значительная часть социальных уступок буржуазии в развитых странах была связана не только с внутренней борьбой трудящихся, но и с существованием СССР как альтернативной системы. Пока в мире был социалистический лагерь, западный капитал был куда сговорчивее. Он понимал, что слишком наглое давление может подтолкнуть рабочий класс к совсем неприятным выводам. Плюс немалая часть этих социальных плюшек обеспечивалась и обеспечивается за счет неравного обмена и эксплуатации стран периферии. Бесплатных чудес, как известно, не бывает: если где-то "социальное государство", значит где-то еще кого-то доят особенно тщательно.

Но сейчас речь даже не об этом.

Главный вывод в другом. Там традиция сопротивления полностью не исчезла. А у нас она оказалась во многом выбита самой историей позднего советского благополучия, где многие вещи стали казаться вечными, естественными и гарантированными сами по себе.

Отсюда и главный парадокс советского наследия. СССР дал людям огромный объем социальных благ и защищенности. Это его историческое достижение, а не ошибка. Но именно длительное существование в этих условиях ослабило у позднесоветских поколений классовое чутье, ослабило навык коллективной самозащиты, ослабило понимание того, что любые завоевания могут быть отняты, если их некому защищать.

Проще говоря: люди слишком привыкли, что основное уже завоевано.

А история, как назло, не уважает привычки.

Теперь мы живем в условиях, когда капитализм последовательно отыгрывает назад всё, что только может отыграть. Он делает это не рывком, а шаг за шагом. Где-то переписали нормы в интересах работодателя. Где-то ухудшили положение наемного работника. Где-то сократили социальную сферу. Где-то приучили, что нестабильность и бесправие - это якобы новая нормальность. Где-то отучили людей даже обсуждать свои общие интересы как трудящихся. И всё это подается либо как "необходимые реформы", либо как "другого выхода нет", либо как "зато не девяностые". Старый прием: сначала отнять, потом объяснить, что вообще-то тебе еще повезло.

Поэтому к 1 мая стоит говорить не только о прошлом, но и о будущем.

День международной солидарности трудящихся - это не просто красивая дата, не ностальгия по красным флажкам и не повод для формальных речей. Смысл этого дня в напоминании: никакие экономические права не держатся сами собой. Если люди перестают чувствовать свои общие интересы, перестают защищать их, перестают воспринимать наступление капитала как наступление на себя, то эти права неизбежно начинают растворяться.

Даже если когда-то казалось, что они даны навсегда.

Значит, задача сегодня не в том, чтобы просто вздыхать по утраченному советскому прошлому. И не в том, чтобы повторять старые лозунги без связи с реальностью. Задача в другом: заново учиться солидарности, заново возвращать понимание своих экономических интересов, заново вспоминать, что трудящиеся - это не разрозненная толпа "каждый сам за себя", а сила, если она осознает себя как силу.

Классовое чутье не исчезло окончательно. Оно скорее притуплено, забито, заглушено десятилетиями сначала патернализма, потом рыночного одичания. Но оно может проснуться. И чем дальше капитализм будет лезть людям в карман, в права, в будущее, тем больше причин для этого пробуждения он сам же и создаст.

Так что 1 мая - хороший повод сказать простую вещь.

Все, что было завоевано когда-то, может быть утрачено.

Все, что утрачено, может быть возвращено.

Но только если люди снова вспомнят, что их интересы надо не ждать, а защищать. ©