• РЕГИСТРАЦИЯ
Русский обозреватель
30 мая 2015 г. 11:06 2073 7 63.23

А вот Бродского мы либералам не отдадим

К своему 75-летию русский поэт Иосиф Бродский подошел в интересном положении. После десятилетий обсасывания автора в качестве кумира либеральной интеллигенции этому сборищу остались кости посмертной горести с привкусом Украины. А окончательное подтверждение авторства знаменитого стихотворения Бродского «На независимость Украины» уже навсегда превращает его в "ватника и колорада".

Вопрос об Украине, вопрос о возможности или невозможности бегства из русской истории и русской судьбы с крадеными ложками под мышкой, – это центральный нынешний вопрос русского самоопределения. Бродский в каком-то смысле отчеканил основу нашего подхода к этому вопросу – по-хулигански, без компромиссов, без попыток «не оскорбить». За два десятилетия до «никогда мы не будем братьями», парализовав их звонкими издевательствами над «брехней Тараса».

На фоне очевидной либеральной растерянности на патриотическом фланге не зевают. Увлекательная книга Владимира Бондаренко «Иосиф Бродский. Русский поэт», вышедшая в серии ЖЗЛ, дает возможность взглянуть на Бродского вне привычного либерального дискурса.

Сын морского офицера, мечтающий служить подводником. Крещение в годы войны в эвакуационном Череповце стараниями русской няни. Ссылка в архангельскую деревню, затянись которая чуть подольше, вырви она Бродского чуть надежней из его обычного диссидентствующего окружения, глядишь, перековала бы его в почвенника.

Письмо к Брежневу перед отъездом: «Я принадлежу к русской культуре, чувствую себя ее частицей, и никакая перемена места пребывания не может повлиять на конечный исход всего этого» – это пишет великий русский поэт.

Фото первых лет эмиграции с православным крестиком на шее. Крестик как своеобразное знамя отречения от Израиля, от попыток вписать Бродского в израильский и иудейский контекст.

Агрессивная неполиткорректность в годы американской карьеры, дошедшая до обвинений в расизме (тогда еще сравнительно безопасных). Жесткая полемика с русофобом Миланом Кундерой, вещавшим об имперской агрессии, исходящей от Достоевского.

И неприятие Украины как бегства из русской культуры и языка в вымышленную (как полемично подчеркивал Бродский) «Центральную Европу» – как своеобразный финал этого преждевременно прервавшегося боя за русскую культуру и русскую поэзию.

Сколько бы ни хохмили хохмачи, переделывая неизвестной степени достоверности анекдот Довлатова, что если сегодня Евтушенко выступает против киевской хунты, то значит, Бродский бы выступил «за», совершенно очевидно, что принципиальное неприятие Бродским дезертирства из русской культуры делали для него возможной только одну позицию.

Прежде всего, история Бродского – это история о большом наследстве. Бродский часто себя называл пасынком русской культуры. Но, на самом деле, ему выпала судьба оказаться единственным наследником огромного особняка великой поэтической традиции – от Кантемира, Ломоносова, Державина до Блока, Гумилева и Мандельштама. Он был подобран Ахматовой, сыгравшей (с несомненно большим успехом) роль вдовы Дуглас, пытавшейся воспитать Гека Финна.

Вдова, последняя в роду, берет мальчика в большой дом, где давно уже живет одна – кого-то увели и расстреляли, кого-то сгноили в лагерях, кто-то повесился, кто-то застрелился, кто-то переехал на сельскую дачу, именуя ее приютом изгнанника. В доме много старинной мебели, вещей, рухляди, много пыльных книг, напечатанных таинственными старыми шрифтами.

Снаружи бегает какая-то шпана, распевая то «Любовь не вздохи на скамейке», то «Мы – Гойи!». Внутри суетятся еще мальчики, которых вдова тоже охотно опекает, хотя над всем этим висит зловещая тайна про ее собственного сына, гениального, но иначе, чем в этом доме принято, полузабытого в тюрьме и отставленного от дома.

Из всех, кто был снаружи и внутри, только Бродскому наследство дома оказалось действительно по плечу, на которое он принял груз большой традиции. Здесь поэт читает старые книги, донашивает старые вещи. Нравится кому-то или нет – Бродский оказался единственным законным наследником, которые, впрочем, редко кому нравятся.

Бродский остался наедине с этой великой традицией. Были талантливые поэты вне этой традиции, как Твардовский, Тарковский. Были представители другой традиции – кольцовской, как гениальный Рубцов. Но Бродский оказался один.

И он отважился (или имел нахальство) этой традиции соответствовать и исполнять свой долг. Мы очень многое не поймем в Бродском, если не будем рассматривать его стихи вне логики долга наследника.

Умирает Маршал Жуков. Как бы он кому ни был антипатичен – он очередной в плеяде великих, после Суворова и Кутузова. И в его честь обязан быть написан «Снигирь». Кто может сделать это, кроме наследника традиции? И Бродский пишет: «К правому делу Жуков десницы / больше уже не приложит в бою. / Спи! У истории русской страницы / хватит для тех, кто в пехотном строю / смело входили в чужие столицы, / но возвращались в страхе в свою».

Полагать это стихотворение каким-то укором Жукову, какой-то антисоветчиной, унижением солдат, возвращавшихся в страхе в свою столицу, можно только от совсем малого ума, считающего, к примеру, что «кляча» в державинском «Снигире» уничижает Суворова. Нет, перед нами полноценная «военна песнь» державинского наследника.

То же и с «независимостью Украины». Чутким ухом наследника Бродский слышит здесь тот самый вызов, который побудил Пушкина написать «Клеветникам России» и «Бородинскую годовщину»: «Еще ли северная слава / Пустая притча, лживый сон? / Скажите: скоро ль нам Варшава / Предпишет гордый свой закон?»

Обстоятельства, в 1991–1994, конечно, мало располагающие к пушкинской воинственности. Но что остается русскому человеку в бессилии, выученном за ХХ век? Уж конечно, завещанное Ахматовой великолепное презренье, отливающееся в «с богом, орлы, казаки, гетманы, вертухаи!».

Исполнение наследственного долга давалось Бродскому непросто. Тут и определенная культурная и психологическая среда, которая выкармливает внутреннего Шендеровича, время от времени опорожняющегося чем-то вроде пакостного «Представления».

Человек с большими амбициями, Бродский не стеснялся казаться тем, кем он не был. Некий привкус самозванства в его претензиях интеллектуала, особенно высветившийся в англоязычных эссе, отмечался не раз. Джон Ле Карре буквально разгромил его попытку вывести феномен шпионской «Кембриджской пятерки» из особенностей английского университетского образования, о которых Бродский имел самое приблизительное представление.

Но было нечто, что вытягивало Бродского из этой хлестаковщины. Это тот самый классицизм, античная тема, создавшая Бродскому особое место в русской поэтической традиции, обозначившая, что он больше чем приемыш последней в роду, что он действительный наследник.

Происхождение античных мотивов у Бродского довольно прозрачно – они были как бы посредником между крайне неприятной советской действительностью 50-70-х, крайней примитивностью тогдашнего литературного и выразительного мира и естественной тягой поэзии к возвышенному.

Мир, сформировавший Бродского, был другим. Это был холодный и прекрасный мир имперского Петербурга. Мир александровского и николаевского ампира. Мир классицизма, гордо осуществленного в небывалом масштабе и роскоши среди балтийских болот.

Античное было тем магнитом, на который ловилось все возвышенное в современности, оно делало переносимой современность, не давало задохнуться в водке и матерке, не позволяло миру схлопнуться до пространства между положенными на мужские плечи женскими ногами (один из навязчивых образов у Бродского).

Античность позволяет всему, чего коснется перо поэта, придать патину исторической, а то и метафизической подлинности. Вспомним еще раз посмертную оду Жукову: «Блеском маневра о Ганнибале / напоминавший средь волжских степей. / Кончивший дни свои глухо в опале, / как Велизарий или Помпей». Этим уподоблением сразу отменяется уместность всех обывательских разговоров о «трупами завалили», «ползал на коленях перед тираном» и т.д.

Антикизированное большое пространство для Бродского – империя. Империя – это политическая интерпретация живого скульптурного космоса. Не знаю, читал ли Бродский Шпенглера, но его образ империи как торса удивительно близок к интерпретации философом античного космоса как идеального скульптурного тела. Империя – это торс, иной раз лишившийся головы и руки, превратившийся в музейную реликвию, но от того не менее прекрасный.

Причем империя для Бродского – это, неизменно, Рим. Его переживание античности, как и положено для человека, укушенного ампиром, – это всецело римское переживание. Хотя сам себя в римском имперском космосе он может мыслить греком (как еврей в русском имперском космосе).

Античность, море и Понт для русского поэта неизменно дают Крым. Бродский – автор одного из самых сильных крымских текстов в русской литературе. Это имеет вполне естественное объяснение. Поэзия есть «сопряжение далековатых идей», взрывное возникновение новых смыслов при соприкосновении различных и зачастую несовместимых культурных рядов.

И в этом смысле Крым сам по себе сплошная поэма: конфликт гор и моря, конфликт Греции и Скифии, конфликт Византии и Генуи, русских и крымских татар. Здесь мимо древних греческих стен может проходить современный крейсер, а начав прогулку в I веке нашей эры, ты заканчиваешь ее в XXI. Крым производит поэзию, как кислород, порождая смысловые взрывы почти независимо от твоей воли.

Только полным отчуждением русской интеллигенции от Крыма в эпоху его украинизации я могу объяснить тот факт, что крымский текст «Писем» так редко считывается нашими современниками, полагающими, что речь идет о некотором воображаемом имперском пространстве на Средиземном море.

Но Бродский исключительно локально конкретен, педантично задавая координаты, впрочем и без того очевидные его тогдашним читателям:

Понт шумит за черной изгородью пиний.

Чье-то судно с ветром борется у мыса.

На рассохшейся скамейке – Старший Плиний.

Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.

В Крыму Бродский нашел свою идеальную империю – источник вдохновения, любования, истончения грустных мыслей. Честно, не могу себе представить его сегодня выступающим за пребывание этого осколка империи в сальном гузне гетманов-вертухаев.

Это было бы таким унижением всей поэзии Бродского от ее дерзкого начала и до не менее дерзкого финала, что после этого пришлось бы говорить о поэтическом самоубийстве. Перед выбором которого жизнь Бродского, впрочем, и не поставила, однако оставила ясные координаты – где бы он находился, руководствуясь логикой своего поэтического мира, а не конформизмом карьерных амбиций.

Развитое чувство долга перед русской поэтической традицией вряд ли бы позволило ему дезертировать тогда, когда отвратительное бегство из языка Пушкина в «сад Меттерниха» грозило бы превратить в развалины лучшее из пространств его империи.

Мы, оглядываясь, видим лишь руины. Но это, право же, не повод, чтобы Руиной становилось и все перед нашим взором.

Источник: http://www.vz.ru/columns/2015/...

Мой народ

Мой народ, не склонивший своей головы,

Мой народ, сохранивший повадку травы:

В смертный час зажимающий зерна в горсти,

Сохранивший способность на северном камне расти.

Мой народ, терпеливый и добрый народ,

Пьющий, песни орущий, вперёд

Устремленный, встающий — огромен и прост —

Выше звёзд: в человеческий рост!

Мой народ, возвышающий лучших сынов,

Осуждающий сам проходимцев своих и лгунов,

Хоронящий в себе свои муки — и твёрдый в бою,

Говорящий бесстрашно великую правду свою.

Мой народ, не просивший даров у небес,

Мой народ, ни минуты не мыслящий без

Созиданья, труда, говорящий со всеми, как друг,

И чего б ни достиг, без гордыни глядящий вокруг.

Мой народ! Да, я счастлив уж тем, что твой сын!

Никогда на меня не посмотришь ты взглядом косым.

Ты заглушишь меня, если песня моя не честна.

Но услышишь её, если искренней будет она.

Не обманешь народ. Доброта — не доверчивость. Рот,

Говорящий неправду, ладонью закроет народ,

И такого на свете нигде не найти языка,

Чтобы смог говорящий взглянуть на народ свысока.

Путь певца — это родиной выбранный путь,

И куда ни взгляни — можно только к народу свернуть,

Раствориться, как капля, в бессчетных людских голосах,

Затеряться листком в неумолчных шумящих лесах.

Пусть возносит народ — а других я не знаю судей,

Словно высохший куст, — самомненье отдельных людей.

Лишь народ может дать высоту, путеводную нить,

Ибо не с чем свой рост на отшибе от леса сравнить.

Припадаю к народу. Припадаю к великой реке.

Пью великую речь, растворяюсь в её языке.

Припадаю к реке, бесконечно текущей вдоль глаз
Сквозь века, прямо в нас, мимо нас, дальше нас.


Бродский – не просто «поэт империи», он «человек империи»: Рима, России, США, даже СССР. Просто его своеобразная «художественная ниша» - это ниша не «имперского триумфатора, а ниша «изгнанника из Империи». Ниша «ссыльного». И совсем недаром через все его творчество проходят образы Жукова, Плиния, Велизария, Помпея – это абсолютно осознанный выбор. Это – его самоощущение, его место в мире, его традиция. Его далеко не самая простая для русского человека еврейского происхождения биография, в конце-то концов. Есть только одно «но», которое так и не смогла понять, - а понявшие простить, - наша интеллигентно-культурная общественность.

«Изгнанник» - не значит «враг».

Маршал Жуков не был именно «врагом» СССР, консул Велизарий не был врагом Византии, и уж совсем смешно считать «врагами Рима» Гнея Помпея Великого или Гая Плиния Секунда. И не надо их, тех к кому Бродский в первую очередь апеллировал в своей «исторической вселенной», считать «врагами» или, упаси Господи, «диссидентами» своих «империй». Они не были «инакомыслящими» именно в имперской системе координат.

Поэтому мне, вот, лично абсолютно непонятен тот недавний шок нашего «культурного истеблишмента», когда произошло окончательное подтверждение авторства знаменитого стихотворения Иосифа Александровича «На независимость Украины», того самого, где он желает «хохлам» «пусть теперь в мазанке хором гансы с ляхами ставят вас на четыре кости, поганцы». Никакой другой реакции на «вышиванизацию» от мало того, что великого русского поэта, но еще и человека с менталитетом «имперского изгнанника» быть просто не может, и быть просто не должно.

Это я, собственно, к чему.

Наш, Господи меня прости, «интеллигентно-демократический истеблишмент», будучи незаконнороженным, или, как любят говорить их англосаксонские кумиры, «ублюдочным», самозваным «властителем дум», очень любит «присваивать» себе самые разные бесспорные явления нашей с вами культуры, пытаясь в них некоторым образом укорениться. Если проводить аналогию с другим замечательным русским писателем, «критики Латунские» претендуют на наследство самого Михаила Афанасьевича Булгакова. Утверждая, что в образе «Мастера» он имел в виду именно их, «латунских». Я, вот, извините уж за прямоту, искренне рад, что и та же Юнна Петровна Мориц дожила до наших дней и написала «нерукопожатную» «Звезду Сербости» еще и потому, что проживи она чуть поменьше, эти «старатели» и из этого поэта склеили бы какую-нибудь фигню на мотив «ёжика резинового». Переформатировав «под себя» и изобразив из нее какое-нибудь бесплатное приложение к песням очередных «супругов Никитиных».

И, вот, знаете, ребят, что я вам сказать-то по этому поводу хочу.

Ваш уровень – это толстый, лоснящийся человечек с халдейскими бакенбардами, променявший хоть и небольшое, но своеобычное, чего уж там, поэтическое дарование, на профессию куплетиста и «буримешника», отрабатывающего не самое большое, надо сказать, бабло, развлекая жующих нуворишей по разным кабакам на Рублевке. Или «недорокер», радующийся, что «ребята со вкусом, ребята с деньгами», «заказывают» его, «как рыбу к обеду, и я уже еду, и я уже еду».

А вот Бродского – мы вам, извините, - не отдадим.

Потому как вы ни рылом, ни масштабом не вышли.

Источник: http://www.kultpult.ru/A-vot-B...


На независимость Украины

Дорогой Карл XII, сражение под Полтавой,

Слава Богу, проиграно. Как говорил картавый,

Время покажет "кузькину мать", руины,

Кость посмертной радости с привкусом Украины.

То не зеленок - виден, траченный изотопом,

Жовто-блакытный Ленин над Конотопом,

Скроенный из холста, знать, припасла Канада.

Даром что без креста, но хохлам не надо.

Горькой вошни карбованец, семечки в полной жмене.

Не нам, кацапам, их обвинять в измене.

Сами под образами семьдесят лет в Рязани

С сальными глазами жили как каторжане.

Скажем им, звонкой матерью паузы метя строго:

Скатертью вам, хохлы, и рушником дорога.

Ступайте от нас в жупане, не говоря - в мундире,

По адресу на три буквы, на стороны все четыре.

Пусть теперь в мазанке хором гансы

С ляхами ставят вас на четыре кости, поганцы.

Как в петлю лезть, так сообща, суп выбирая в чаще,

А курицу из борща грызть в одиночку слаще.

Прощевайте, хохлы, пожили вместе - хватит!

Плюнуть, что ли, в Днепро, может, он вспять покатит.

Брезгуя гордо нами, как оскомой битком набиты,

Отторгнутыми углами и вековой обидой.

Не поминайте лихом, вашего хлеба, неба

Нам, подавись вы жмыхом, не подолгом не треба.

Нечего портить кровь, рвать на груди одежду,

Кончилась, знать, любовь, коль и была промежду.

Что ковыряться зря в рваных корнях покопом.

Вас родила земля, грунт, чернозем с подзомбом,

Полно качать права, шить нам одно, другое.

Эта земля не дает, вам, калунам, покоя.

Ой, ты левада, степь, краля, баштан, вареник,

Больше, поди, теряли - больше людей, чем денег.

Как-нибудь перебьемся. А что до слезы из глаза

Нет на нее указа, ждать до другого раза.

С Богом, орлы и казаки, гетьманы, вертухаи,

Только когда придет и вам помирать, бугаи,

Будете вы хрипеть, царапая край матраса,

Строчки из Александра, а не брехню Тараса.


Ваш комментарий сохранен и будет опубликован сразу после вашей авторизации.

0 новых комментариев

    Еще статьи от автора Русский обозреватель
    Русский обозреватель 11 ноября 2015 г. 17:15 839 0.00

    Александр Афанасьев: "Украинство как секта"

    Продолжаю попытки осмысления украинских событий и той страны, что у нас по соседству. Главное, что замечаешь, когда делаешь этот анализ – это непригодность современного политического глоссария к описанию того, что происходило и происходит. Например, что такое Майдан? Можно ли назвать майдан революцией? Если да, то революция выходит какая-то странная. Вм...
    Русский обозреватель 7 октября 2015 г. 11:48 708 0.50

    Не только о российской военной базе в Белоруссии

    Для понимания происходящего в Белоруссии без личных комментариев и оценочных суждений предлагаю для ознакомления и анализа этот доклад, недавно подготовленный штатными аналитиками Администрации белорусского президента.Некоторые выжимки из этого доклада:"Действия Российской Федерации в рамках украинского кризиса, а также на других направлениях внешней по...
    Русский обозреватель 6 октября 2015 г. 00:21 2206 6.13

    Станет ли Белоруссия второй Украиной?

    В Белоруссии, которая еще недавно именовалась частью «триединого русского мира», полным ходом идут те же процессы, что и на Украине, бьют тревогу эксперты. Кто и как уводит братский народ от России на Запад и что с этим делать, разбиралась «Русская планета».Поворот тихой сапойБелорусский национализм пробудился сразу после развала Советского Союза. С при...
    ПРОМО
    Галина. Тувик
    Вчера 21:38 8631 64.12

    Азовский конфликт: русские заблокировали все порты, Киев обескуражен.

    В Киеве обеспокоены возможностями России, способной без лишних усилий «перекрыть кислород» Украине.Сегодня,21.08.2018 год 17:31 Недавние российские учения в Черном море, состоявшиеся на минувшей неделе, в полной мере продемонстрировали возможность Москвы организовать полную морскую блокаду Украины. Новые подробности об этом рассказал заместитель министр...
    Служба поддержи

    Яндекс.Метрика