Спустя восемь лет повторяется сценарий, случившийся с пенсионной реформой. И во многом по той же причине: разорванность контуров «исполнительной власти» и внутренней политики. Правительство и его ведомства реализуют свои задачи, внутрипол — свои, и это происходит в параллельных вселенных. То, что блокировки вызовут большие подвижки в отношениях между обществом и властью, было понятно даже ежу (не канал), но для исполнительных органов это «не их вопрос» — вот, типа, есть профильное ведомство, пусть оно и занимается.
Что говорит Шадаев? Что его ведомству поставлена задача, и оно её выполняет как может. Вот есть несколько цифровых сервисов, которые отказываются соблюдать законы РФ. Договориться не удалось, поэтому приходится техническим путём блокировать их работу, пользуясь контролем над физической инфраструктурой передачи данных.
Что говорит Дуров? Что лоббисты одной придворной госкорпорации используют силовой ресурс для создания монополии и насильственного перевода трафика на свои сервисы, и он вместе с аудиторией ТГ ведёт священную борьбу за конкурентность, удобство пользователя и право на альтернативу.
Что думают пользователи? Что начальство в очередной раз попутало берега и лишает их привычной коммуникативной среды, и в гробу они видали все эти запреты, и, более того, все эти законы.
Здесь начинается тонкая грань легальности и легитимности. С точки зрения закона — РКН в своём праве. Реакция пользователей, однако, такова, что сам закон ущемляет их интересы без видимой осмысленной причины, а потому этот закон необязателен к исполнению. Но поставить так вопрос некому — место, где пишут и принимают законы, давно утратило любую самостоятельность, поскольку там уже два десятка лет доминирует структура, называемая «партией», но функционально выполняющая одну-единственную задачу: принимать только те законы, которые не входят в конфликт с позицией исполнительной власти, не допуская даже возможности расхождения точек зрения. Как я уже писал, суть не в том, что парламент «не место для дискуссий» — они там шли и идут; а в том, что он «не место для решений»: решения, безотносительно всех дискуссий, всегда принимаются в других местах.
И, разумеется, главный проигравший в нынешней ситуации, как и 8 лет назад — как раз «партия власти», которая теряет рейтинги. Общество как бы пытается сообщить начальству: «вы делаете нечто, что нам не нравится, но не хотите с нами считаться, а мы с этим не согласны». Такие реакции возникают редко, вовсе не по каждому чиху — в целом сограждане готовы делегировать власти достаточно широкую свободу решений; но всё-таки не безграничную. И вот тут, как и с пенсионной реформой, как раз эта граница себя проявляет.
Эффект можно было бы минимизировать, если бы с самого начала было понимание, что эти решения вызовут большие внутриполитические последствия, и предусмотреть заранее набор действий по их купированию. Но это не задача ни Роскомнадзора, ни Минцифры, ни даже правительства: в существующей архитектуре это задача внутриполитического блока — и вот она, очевидно, не была ему вовремя поставлена, поэтому сейчас остаётся только режим реагирования, «пожарной команды». А почему не была? А потому, что некому было заранее спрогнозировать угрозу и отсигналить в те места, где, собственно, ставятся задачи.
Теперь моя личная позиция. По пенсионной реформе у меня её особо не было — не настолько хорошо разбираюсь в государственных финансах, чтобы судить компетентно. Но по блокировкам — есть; тут я чуть лучше понимаю и технический, и управленческий, и силовой аспекты вопроса.
Во-первых, я НЕ считаю, что Дуров прав и что всё это просто «силовой отжим» темы в пользу привластного госкорпа. Госкорпорация тут — инструмент, причём один из, ключевой же мотив — силовой контроль, а вовсе не захват рынка. И, более того, вынужден признать, что у позиции «служб» есть твёрдый фундамент: воюющая страна не может позволить себе ситуацию, при которой самый массовый коммуникационный сервис не находится в правовом периметре государства. Ситуация, при которой мы всей страной должны молиться на то, чтобы некто Павел Д. в следующий раз не загремел по глупости во французскую ментовку, а даже загремев, проявил достаточную твёрдость к «предложениям сотрудничества» — это в принципе неправильная ситуация.
Иными словами, к самой постановке задачи — контроль государства над цифровыми сервисами — у меня вопросов нет. Она сама по себе является вполне обоснованной и разумной. Но дальше тут как с СВО: цели — правильные, а вот средства и методы хромают — именно потому, что не достигают этих самых целей. Проще говоря, вопрос не в том, что начали войну, а в том, что до сих пор никак не можем победить.
Поэтому моя критика не про то, «зачем» приняты эти решения, а про то, «как» они реализуются. Тут достаточно просто: нужно провести операцию трахеотомии, но скальпеля под рукой не нашлось, есть только кувалда — ну, значит, давайте оперировать кувалдой. Результат немного предсказуем.
Ключевой разрыв в понимании — что у проблемы есть не только техническое, юридическое и силовое, но и политическое измерение. Эффективное решение поставленной задачи требует получения осознанного согласия лояльного большинства, и этого согласия необходимо было добиваться именно политическими способами, как минимум — «проводить разъяснительную работу». То, что это не тот случай, когда на вопрос «почему» можно отвечать «по кочану», должно быть наконец осознано. Коммуникативных инструментов, доступных начальству для донесения позиции, под рукой более чем достаточно и сейчас. Вопрос в том, почему их до сих пор не посчитали нужным использовать.
Скажу больше. Наше общество, в целом, гораздо более мудрое, зрелое и терпимое, чем кажется начальству, предпочитающему либо вообще ничего не объяснять, либо сообщать истории про то, что детей в капусте находят, потому что «они ж как дети и всё равно ничего не поймут». Как раз про СВО все в итоге всё правильно поняли — заметьте, весной 22-го происходили совершенно другие процессы в том же обществе (кстати, к полной неожиданности врагов, искренне надеявшихся на массовый протест нетвойнистов). И это при том, что качество шедших сверху объяснений и тогда тоже трудно было назвать приемлемым, особенно поначалу. Но вот как-то же разобрались.
Но было бы неправильно понять меня так, что, мол, «всё правильно делают, только пиар плохой». Делают тоже неправильно; это отдельный разговор, возможно, требующий отдельного поста, хотя я про это раньше уже писал. Вкратце, поставленная задача могла быть решена другими средствами, с куда меньшим сопутствующим ущербом, но тогда надо было потратить на это несколько больше сил и времени, а главное, действовать в логике «сеть против сети», а не «система против сети». Сейчас же самый политически опасный из полученных долгосрочных эффектов — то, что в результате борьбы уже даже не с Телегой, а с vpn запустились низовые процессы самоорганизации на микроуровне — взаимопомощь людей в освоении средств обхода блокировок, появление повсюду множества организованных групп для решения этой задачи. Не нужно быть политтехнологом, чтобы предсказать «сетевые эффекты» этого процесса, особенно в преддверии выборов в Госдуму.
Резюмируя: никакие хохлы с их ударами по нефтяной отрасли не могли нанести нам такого ущерба, который мы радостно нанесли себе сами, и продолжаем наносить. Именно потому, что несвоевременно взялись за решение нужной, в общем-то, задачи негодными инструментами.
Можно ли поправить ситуацию? Пока ещё да. Но прямо сейчас самым разумным было бы откатить режим блокировок к декабрю-25 и вернуться к вопросу уже осенью, до того как следует подготовившись и реализовав свои цели на более высоком идейно-художественном уровне. Для этого необходимо поломать ещё одно табу: на отступления под давлением. Возвращаясь к СВО как метафоре, одно из решений, удержавших нас в том же 22-м от поражения, было отступление за Днепр и переход к стратегической обороне — тяжёлое, но правильное. Вопрос в том, кто сейчас возьмёт на себя тогдашнюю роль Суровикина.
Оценили 16 человек
26 кармы