«РЫБА-ГОЛУБЬ»

0 595

Дмитрий Сергеевич Мережковский

Выдающийся русский прозаик, философ, поэт, литературный критик, драматург.

Произведения Мережковского никого не оставляли равнодушным. Его ненавидели, ему завидовали, им восхищались. Выход каждого из его произведений вызывал если не скандал, то жаркие дебаты и массу разноречивых откликов.

Дмитрий Сергеевич Мережковский — один из крупнейших русских писателей и мыслителей ХХ века. Его творческое наследие — проза, философские и литературно-критические работы, поэзия, биографии — с честью выдержало испытание временем и вошло в золотой фонд русской и европейской классики ХХ века. Мережковский выдвигался кандидатом на Нобелевскую премию по литературе, как самый европейский из русских писателей.

До революции Д. С. Мережковский был одним из самых издаваемых писателей современной России. В СССР писателя не издавали вообще. Его книги можно было купить только в букинистических магазинах, где они, несмотря на очень высокую стоимость, никогда не залеживались. В современной России Мережковского стали издавать с начала 90-х годов.

http://merezhkovsky.ru/

Мережковского я открыл для себя поздно, всё как-то посматривал мимо него, - то-ли смущали меня его странные связи с Муссолини (взял деньги у Муссолини для издания шикарнейшего полного собрания сочинений Данте), то-ли казался он мне чрезмерно пафосным и философичным... А потом руки добрались до «Иисуса неизвестного». И как удивительно он совпал в своей книге с тем настроением в сегодняшнем мире, как точно описал нас «здесь и сейчас» из своего далекого, предвоенного года. Современники (и по эмиграции и советские писатели) не обратили на эту книгу особого внимания, - слишком отчетливо в воздухе раздавался гром жестяного барабана и многие решали для себя куда более практические задачи.

И тем не менее, я предлагаю вам:

https://royallib.com/author/meregkovskiy_dmitriy.html

https://audiokniga.live/iisus-neizvestnyy-merezhkovskiy-dmitriy

Ниже следуют цитаты из книги Д.С. Мережковского

«Иисус неизвестный»

«...нельзя прочесть Евангелие, не делая того, что в нем сказано. А кто из нас делает? Вот почему это самая нечитаемая из книг, самая неизвестная...»

Мир, как он есть, и эта Книга не могут быть вместе. Он или она: миру надо не быть тем, что он есть, или этой Книге исчезнуть из мира.

Мир проглотил ее, как здоровый глотает яд, или больной — лекарство, и борется с нею, чтобы принять ее в себя, или извергнуть навсегда. Борется двадцать веков, а последние три века — так, что и слепому видно: им вместе не быть; или этой Книге, или этому миру конец

«Мир ненавидит Меня, потому что Я свидетельствую о нем, что дела его злы» (Ио. 7, 7). Вот почему, в самый канун злейшего дела мира — войны, мир Его возненавидел так, как еще никогда. И слишком понятно, что всюду, где только желали покончить с христианством, «научное открытие», что Христос — миф, принято было с таким восторгом, как будто этого только и ждали.

— «Дети, любите друг друга, любите друг друга!» Это, наконец, так наскучило всем, что ему однажды сказали:

— «Что это, учитель, ты повторяешь все одно и то же?»

Он помолчал, подумал и сказал:

— «Так Господь велел, и этого одного, если только исполнить, — довольно…»

Просите о великом, и приложится малое; просите о небесном, и земное приложится.[184]

Кант не знает, но, может быть, знает Гёте, что без Христа, и его бы, «великого язычника», не было. «Что такое культура, Иисус и не слыхивал», — думает Нитцше,[185] а протестантский пастор Науманн, основатель «христианского социализма», однажды на скверной Палестинской дороге, подумал: «как же Иисус, ходивший и ездивший по таким дорогам, ничего не сделал, чтобы их исправить?» и «разочаровался» в Нем, как «в земном, на земных путях, помощнике человечества».[186] Но если мы сейчас летаем через Атлантику, то, может быть, потому, что просили когда-то о «великом, небесном», и приложилось нам это «малое, земное»; и, если снова не будем просить о том, отнимется у нас и это: снова поползем, как черви

«Смрад какой!» — сказали ученики, проходя мимо собачьей падали. «Зубы как белы!» — сказал Иисус.[196]

Это только мусульманская легенда — не Аграф; но кто ее сложил, тот знал о Христе что-то, что-то в Нем любил, чего мы уже не знаем, не любим; точно глазами в глаза Его заглянул и увидел, как Он смотрит на все и чего ищет во всем: уж если в падали это нашел, то что же найдет в живом.

«Смрад какой!» — скажут и о нашей падали, а Он что-то о нашей красоте скажет, — и мы воскреснем.

Труд — благословение Божие? Нет, проклятье. «Проклята земля за тебя, — говорит Господь Адаму. — В поте лица будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой взят» (Быт. 3, 17–19.)

С мукой — проклятьем труда связана мука неравенства — волчье друг к другу сердце голодных и сытых. Эти-то две муки и услышаны в Евангелии, как нигде никогда; две эти «социальные проблемы», как мы говорим нечестиво-плоско, подняты в Евангелии во весь рост, от земли до неба. Адом пахнувшая некогда, подземных лугов асфодель. Бедность только здесь — благоухающая раем лилия. Сколько бы мы этого ни забывали, — вспомним когда-нибудь. То, что бесконечно действительнее и страшнее для нас, или желаннее того, что мы называем «социальной революцией», родилось только с Евангелием и только с ним умрет.

Кажется, именно в наши дни, в нашей бывшей христианской Европе, как никогда и нигде, спасение человечества зависит от того, поймем ли мы, что значит: «Блаженны нищие, ибо их есть царство небесное».

Каждый из нас гибнет уже и сейчас более или менее бессмысленно, и то, что бессмысленно, — самое, конечно, ужасное. Маленький, внутренний, свой «конец мира», маленькую, внутреннюю, свою «Атлантиду», — бездонный провал в пустоту, — более или менее переживает каждый из нас, и ничего не делает, чтобы спастись; даже не очень боится, потому что привык; да и что делать, если нет спасения?

Можно, конечно, не верить ни в Бога, ни в дьявола, но нет оснований, веря в личного Бога, не верить и в личного дьявола.

Какое же у него лицо? Наше, вероятно, в те минуты, о которых мы хотели бы забыть, и забываем, действительно, со страшною легкостью. „Он — это я… Все мое низкое, все мое подлое и презренное“, узнает себя в черте, как в увеличительном, но страшно-точном зеркале, Иван Карамазов. „Я“ — в моей неотступной тени, в моем „двойнике-приживальщике“, — в еще не постигшем меня, но уже грозно-близком, неземном пределе зла, — вот что такое дьявол.

Мнимая, против Христа, свобода — своеволие, бунт рабов, — дьяволом перекинутый мост от нынешнего, маленького, бунтующего рабства — того, что мы называем «революцией», к будущему, последнему, великому рабству Антихриста. Этого лица своего дьявол уже почти не скрывает сейчас в обеих гемисферах бывшего христианского человечества — в гаснущем Западе — «буржуазной демократии», и в разгорающемся Востоке — «пролетарской революции». Вот почему сейчас, как никогда, спастись или погибнуть миру, значит принять или отвергнуть, пред лицом Поработителя, это неизвестнейшее слово Неизвестного:

Если Сын освободит вас, то истинно свободны будете. (Ио. 8, 36.)

Сила дьявола не в том, что он говорит, а в том, что делает молча. Судя по тому, куда идет мир сейчас, Христос победил искушения в пустыне один, для Себя одного, а мир все еще и сейчас, как, может быть, никогда, искушается дьяволом.

Прав Великий Инквизитор: судьбы человечества, от начала до конца времен, угаданы в трех Искушениях, и, если бы мы не были слепы или нарочно не закрывали глаза, то увидели бы это сейчас так ясно, как опять-таки, за две тысячи лет христианства, этого никто не видел.

Первое искушение — Хлебом — властью человека над веществом, познанием, механикой-магией, чудом в Не-я; концом физических страданий в мире.

Второе искушение — Полетом — властью человека над телом своим, свободой; чудом в Я; концом духовных страданий в личности.

Третье искушение — Царствами — властью человека над людьми, чудом любви, соединяющей одного со всеми; чудом в Я и в Не-я; концом, духовно-физических страданий в человечестве.

Первое искушение, хлебом, так сейчас понятно всем, что его и называть не надо; последнее искушение, царствами, так никому не понятно, что у нас для него нет имени: то, что мы называем «социальной революцией», почти смешно перед этим безымянным ужасом; а между этими двумя искушениями, среднее, полупонятно всем: то, что мы называем «прогрессом», полет вверх или вниз, как кому угодно; скажем: «вверх», — погибнем наверное, скажем: «вниз», — может быть, и спасемся.

«Нет, просто маленький жид, der kleine Jude», — скажет Нитцше, скажут многие мудрые, славные, сильные мира сего, и будут правы: нищ, наг, презрен, поруган, оплеван, — «червь, а не человек», — «маленький жид». Но пристальней вглядятся в лицо Его и сойдут с ума от ужаса, падут к ногам Его, как тот Гадаринский бесноватый: «Не мучай меня!» — «Как тебе имя?» — «Легион, потому что нас много» (Мк. 5, 7–9.)

Да, много их сейчас, как никогда, — необозримое стадо свиней, готовых взбеситься и ринуться в омут с торжествующим визгом и хрюканьем: «Бесконечный прогресс, Царство Человеческое на земле!»

Смешивать Христа с Дионисом — грубое кощунство и невежество. Но если, по глубокому слову Августина, «то, что мы называем христианством, было всегда, от начала мира, до явления Христа во плоти»,[476] то в Дионисовых таинствах достигнута, может быть, высшая, и ко Христу ближайшая, точка в дохристианском человечестве. В этом смысле, все язычество есть вечная Кана Галилейская, уныло-веселое пиршество, где люди, сколько ни пьют, не могут опьянеть, потому что вина не хватает, или вино претворяется в воду. «Нет у них вина» (Ио. 2, 3), — жалуется Господу Мать Земля милосердная, как Дева Мария, матерь Иисуса. Вина нет у них и не будет, до пришествия Господа.

Жаждут люди, уже за много веков до Каны Галилейской, истинного чуда, претворяющего воду в вино, и чудесами ложными не утоляется жажда.

В хоре Еврипидовых «Вакханок», кличет Вакх: «Эвое!» и земля вместо воды в родниках, источает вино.

Блаженны богатые, имеющие, beaati possidentes, — вот дело мира, то, на чем он стоит; «блаженны нищие» (не духом, а просто «нищие», как верно, кажется, понял Лука), — вот «безделье» — то, от чего рушится мир. Слуги Мамоновы — Марксовы (новый Мамон — «Капитал»), — все равно, сегодняшние ли, уже успевшие награбить богачи-буржуи, или еще не успевшие, завтрашние богачи-пролетарии, — могут, в лучшем случае, только плечами пожать и усмехнуться на эту беспомощно-детскую мечту, а в худшем, только что дело дошло бы до их шкуры, истребили бы «блаженных нищих», как злейших врагов сегодняшнего государства или завтрашней революции.

Если же верно понял Матфей: «блаженны нищие духом», то для детей мира сего это еще нелепее. «Духом богатые, мудрые блаженны», — мир и на этом стоит; «блаженны нищие духом», «слабоумные», «безумные», — и от этого рушится мир.

Горе богатым — блаженны нищие; горе пресыщенным — блаженны алчущие; горе смеющимся — блаженны плачущие; горе любимым — блаженны ненавидимые: ряд Блаженств — ряд переворотов, полетов вниз головой, радостно-ужасающих. В небе перевернутая, опрокинутая, как предмет отраженный в зеркале вод, всякая тяжесть земная становится легкостью, всякая печаль — блаженством; и наоборот: здешняя легкость становится нездешнею тяжестью, земное блаженство — небесной печалью.

Внешние перевороты, политические и социальные революции, — все поверхностны: буйны и кратки, дерзки и робки, грубы и слабы; все останавливаются на полдороги, или кончают своей противоположностью: освобождая, порабощают. В новом порядке возникает старый. Ванька-встанька, только что сваленный, но не с перемещенным центром тяжести, опять встает и крепче утверждается. Новый порядок хуже старого: вместо веревочных уз — железные, стальные, адамантовые; внешнее рабство становится внутренним: люди сами в цепи идут, жаждут рабства все неутолимее. И этот «прогресс» бесконечен.

Тщетны все революции, перевороты внешние; в мнимом движении, неподвижны все. Только один — Его, Первого Двигателя, внутренний переворот действителен, потому что только он перемещает в человеке и в мире внутренний центр тяжести; только он — глубочайший и сильнейший, потому что тишайший.

Кажется, именно мы сейчас яснее, чем кто-либо, когда-либо, за две тысячи лет христианства, могли бы почувствовать, что «близко, при дверях» конец, если не мира, то наш, — бывшего христианского человечества, и могли бы понять тоже яснее, чем кто-либо, за две тысячи лет, что Иисус, «Возмутитель всесветный», действительно опрокинул мир или восстановил. Самое глубокое, сильное в мире, — самое тихое.

Афганистан 2,0 или окончательный закат Вашингтона

Никто из советских людей в начале 1991-го года и подумать не мог, что буквально через год окажется совсем в иной реальности - перестанет быть жителем СССР, став гражданином отдельной ("...

Клятва Блинкена, план Британии и предложение Шольца

Последовательно состоявшиеся события последних пятницы-воскресенья могут создать впечатление, что коллективный Запад окончательно пошёл вразнос и полностью сорвался в работу по методу «...

Китай обещает защитить Калининград

Если вы следили за китайской прессой или хотя бы почитывали её время от времени, то должны были заметить крайне интересный момент. Года полтора-два назад она резко поменяла свою тональн...