Франция, Польша, сифилис (филологическая гипотеза)

Польша — это неуклюжая попытка славян стать Францией; попытка, как теперь можно окончательно констатировать, неудавшаяся.

Эта небольшая статья посвящена одному филологическому следствию этой попытки. Мои рассуждения будут достаточно бесцеремонными по отношению к этим двум нациям, так что сначала скажу несколько слов о праве на такую бесцеремонность.

Франция

Франция долго была учителем культуры для всей Европы, и для России в том числе. Культурный слой любой страны Европы веками говорил по-французски, Татьяна Ларина писала письмо Евгению Онегину по-французски, архитектором Исаакиевского собора и много чего ещё в Санкт-Петербурге был француз Монферран... Только после 1812 года наше дворянство стало учиться говорить по-русски, так как говорить на языке агрессора и оккупанта, а к тому же и побеждённого, стало неприлично.

Итак, 1812 год — это момент падения французов с пьедестала в России. Потом, если крупными мазками, была Крымская война, в которой французы воевали против нас; потом было уничтожение монархии в России в 1917 году, которое французы поддержали мгновенным признанием Временного правительства. А потом была работа всей Франции на Гитлера в течение Второй мировой войны. Это стоило колоссального количества русских жизней. Распиаренное французское «Сопротивление», «Свободная Франция» де Голля и уж совсем пропагандистские проекты вроде авиаполка «Нормандия — Неман» по своему значению были совершенно ничтожны в сравнении с работой всей французской промышленности на нацистскую Германию в 1940-1945 годах.

Глумливое недоумение немецкого фельдмаршала Кейтеля на подписании капитуляции Германии 9 мая 1945 года («А эти что — тоже нас победили?!») было вполне обоснованным.

Среди союзников даже бродили мысли, не записать ли в победители вместо Франции Польшу (всё-таки там было партизанское движение и миллионные жертвы от нацистов, в том числе 600…800 тысяч военных потерь), но к середине XX века мысль о том, что Польша может кого-то победить, была всем настолько смешна, что в победители записали Францию. Настоящие победители — участники Ялтинской конференции — имели возможность пошутить, ну вот и пошутили.

Польша

Поляки не любят Достоевского. Не любят они его за образы двух полячков в «Братьях Карамазовых» — бывшего возлюбленного Грушеньки и его компаньона. И дело тут даже не в том, что Фёдор Михайлович показал в своём величайшем романе двух малосимпатичных полячков, а в том, что в этих двух полячках он описал польский национальный характер полностью. Если вам что-то непонятно в польском национальном характере — просто перечитайте места «Братьев Карамазовых» про этих двух полячков — и вам всё сразу станет ясно.

Лично я впервые увидел поляков вживую в московском универмаге «Лейпциг» в начале 1980-х годов. Их было, как и в романе Достоевского, двое (может, они вообще в России перемещаются исключительно по двое?). Они тащили на подгибающихся от тяжести ногах огромную продолговатую коробку, частично заполненную тюбиками зубной пасты «Crest». «Поляки», — криво усмехаясь, говорили присутствующие. Выяснилось следующее. Эти полячки обнаружили, что эта зубная паста «Crest» продаётся тут существенно дешевле, чем в Польше (видимо, советская власть просубсидировала низкую цену), и скупили её, сколько могли, чтобы перепродать на родине. Указаний «не больше двух в одни руки», видимо, на тот момент не поступило, ну, им и продали. И даже дали эту огромную коробку, чтобы унести купленное.

Другая история более разительна; её рассказала мне моя одноклассница, отец которой был военным лётчиком. Примерно в это же время на авиабазу в Талды-Кургане (Казахстан), где служил этот лётчик, прислали польских военных лётчиков для обучения на новых советских боевых самолётах. Так вот, польские лётчики привезли с собой много женского нижнего белья и там, прямо на авиабазе, принялись им торговать. Ну, фарцовка тогда была делом обычным, но вот то, что этим занимались военные лётчики — белая кость! — всех поразило. Впрочем, наши лётчики довольно быстро сделали вывод, что польские лётчики — это не белая кость в нашем смысле. Так, мелкая фарца. И в дальнейшем их наставники относились к ним с некоторой брезгливостью.

Можно вспомнить и вероломные польские мятежи 1830-х и 1860-х годов. В обоих случаях выяснилась как польская неспособность воевать с Россией, так и трусливое ожидание каких-то привилегированных условий для совершения мятежей. (Англичане, наверно, нашептали: «Европа вам поможет».) Например, польские теракты против русских чиновников немедленно прекратились, когда присланный разбираться М.Н.Муравьёв (в 16 лет участвовавший и тяжело раненный в Бородинском сражении) начал просто вешать террористов (и сжигать поместья, дававшие им приют). Без произвола, строго по суду, но — вешать. Польские террористы совершенно не ожидали, что их можно вешать; уже первая казнь произвела полный шок в польском обществе («А нас-то за шо?!»).

Поведение Польши всегда представляло собой смесь силовой импотенции, подлости и неадекватности, что очень напоминает поведение нынешней Украины. Нынешние укры мриют о «границах 1991 года», а поляки в 1830 году столь же неадекватно мечтали о польском государстве в «границах 1772 года». Нынешние виляния Украины с «мирным планом» вполне похожи на виляния польского сейма при капитуляции в 1831 году. Такая же вера в свою тупую хитрость. И т.д.

Можно, конечно, за всю историю Польши вспомнить и нескольких благородных поляков (например, шестерых польских генералов, которые в 1830 году отказались изменить присяге русскому царю и были за это убиты мятежными соплеменниками). В наше время жил благороднейший поляк Ежи Тыц, на свои средства восстанавливавший памятники на воинских захоронениях освободивших Польшу советских солдат. После начала СВО он отправился воевать на Донбасс, чтобы освобождать Малороссию от нацистов. И там погиб в 2025 году. Вечная память и уважение этим благородным полякам.

Но благородных проявлений среди поляков так мало, что их наличие совершенно не улучшает репутацию польского народа как «нации грушенькиных женихов». Например, верных присяге генералов оказалось всего шесть на всю Польшу, а остальная Польша их убила. Ежи Тыц и его крайне немногочисленные единомышленники, конечно, благородные люди, но польские власти при полном одобрении всего польского общества памятники советским солдатам сносят.

Кстати, по-немецки «Польша» будет «Polen» — это множественное число от «Pole» (поляк). То есть Польша по-немецки называется буквально «поляки». «Он поехал в поляки», «Варшава — это город в поляках» и т.п. Правда, немцы смилостивились и придали слову Polen как обозначению Польши средний род и единственное число (das Polen). Но осадочек, выраженный в самом слове «Polen», никуда не делся. Слово «Polen» означает, что немцы не считают, что у поляков есть какое-то государство или какая-то страна, или даже какая-то территория. Немцы по-прежнему называют Польшу «das поляки». Отменный чёрный юмор.

Провал же превращения Польши во вторую Францию выражен как в творческой импотенции поляков, так и в их мелкости во всём. Франция столетиями создавала культуру для всей Европы; Польша во французских или русских масштабах не создала ничего. Французское дворянство создало понятие о личной чести (honneur), польское дворянство превратило honneur в смешной гонор (honor). Польские военные лётчики фарцуют женским нижним бельём на советской авиабазе, на которой они находятся в гостях для обучения, но при этом гонор имеют. (Но не французский honneur и не русскую честь, конечно.) Кстати, у Достоевского «грушенькины» полячки, будучи пойманы на шулерстве при игре в карты на деньги, своего гонора ничуть не утратили.

Вывод о праве на бесцеремонность

Исходя из вышесказанного, перед французами и поляками мы можем земные реверансы не метать.

Филологический вопрос этой статьи

Ну, наконец-то можно перейти к собственно филологии.

Первый вопрос — о Франции: почему французы перестали произносить половину согласных, а заодно и часть гласных? И при этом начали бешено артикулировать то, что осталось? (Например, во французской фонетике наличествует четыре разных звука «о».) Может быть, проще было произносить всё, что было положено в их региональной версии вульгарной латыни, и тогда не понадобилось бы так неистово дёргать лицевой и горловой мускулатурой? И что это за гнусавое произношение? (Ведь в других крупных языках романской группы всего этого не наблюдается.)

Второй вопрос — о Польше. Он более простой: почему поляки шипят?

Прочь создание саспенса и прочие дешёвые интриги! Я мгновенно отвечу на оба вопроса, тем более, что ответ на них один:

== С-И-Ф-И-Л-И-С ==

Вот оно, моё научное открытие, которое я предлагаю вашему вниманию.

Далее я детализирую этот ответ.

Сифилис во Франции

Франция от галантного века и позже известна своей чрезвычайной блудливостью. Блудливость эта, конечно, не была тотальной: были там и добрые христиане, старавшиеся жить по заповедям, были и католические священники, боровшиеся за нравственность. Но суммарный итог таков, что сифилис имеет второе название «французская болезнь».

Сифилис до изобретения в XX веке специфических препаратов был крайне неприятной болезнью и мог закончиться чем угодно. На продвинутых стадиях сифилиса проваливается нос, разрушаются и даже могут отваливаться фрагменты тела. Здесь можно увидеть причину французской гнусавости (официально называемой назализацией): нос проваливается из-за разрушения его хрящевой части, а хрящей и в носовых ходах хватает (начиная с носовой перегородки). Вот из-за разрушения хрящевой части носа (и образования сифилитических гумм в носовых ходах) и возникали препятствия для прохождения воздуха, а это и вызывало гнусавость.

Далее, сифилитические процессы во рту вызывали выпадение зубов, изъязвление слизистой оболочки, разрушение твёрдого и мягкого нёба, а также мягких тканей. При таких процессах нормальное произношение почти всех согласных, кроме губных, становится затруднительным. (Если гумма или язва на губе, то и губных тоже.) Не то, чтобы вовсе невозможным — но затруднительным. Представьте себе человека, пытающегося без зубов произнести звуки «т» или «с». Да и звук «н» при разрушенном твёрдом нёбе произносить тяжко.

В то же время именно для блуда французская особь любого пола должна была иметь товарный вид. А иначе что же это за половой партнёр, если он/она вместо речи что-то шипит-жужжит. «Старый, что ли?».

Поэтому сначала в высших классах общества, а потом и в широких массах стала распространяться манера опускать концевые согласные, несколько гласных сливать в одну, а звук «н» во многих случаях тоже не произносить, а заменять его гнусавостью предшествующей гласной. Например, «cent» (сто) стало произноситься как «sa» с гнусавым «a». Да и вообще «an», «am», «en», «em» (кроме расположения перед гласной) стали произноситься одинаково — как гнусавое «a». «In»/«im» в таких же позициях произносились всё же чуть иначе — видимо, без этого возникало слишком много путаницы. После исключения из речи половины звуков и слияния до неразличимости ещё нескольких оставшихся французы произносят оставшуюся половину с совершенно неистовыми движениями мускулатуры лица и ротоглотки.

Произнесение звука «р», требующее использования переднего (твёрдого) нёба, пришлось отодвинуть вглубь ротовой полости, на границу с ротоглоткой. Так возникло картавое французское «р», представляющее, в сущности, гудение на сужении в области корня языка. Если получится ещё и повибрировать маленьким язычком (uvula), то получается грассирование. Но в целом гудеть корнем языка не очень приятно, так что в инфинитивах на «–er» концевое «r» не произносится никогда.

Общий принцип был таков: прекратить произносить концевые звуки, для которых требуются твёрдые анатомические образования полости рта (зубы, дёсны, твёрдое нёбо), зато уж гласные произносить усердно и разнообразно, давая этим понять, что там говорящий наопускал в конце слов. Ведь для их произнесения требуется только придать нужную конфигурацию внутреннему объёму полости рта. А что с неконцевыми согласными? Вот тут уж придётся напрячься и таки произнести их. Но даже опускание концевых согласных было большим облегчением для несчастных сифилитиков. В крайнем случае неудобные согласные можно было просто выкинуть (как в слове beau, например).

Но в целом свою письменную речь французы не стали подвергать соответствующему сокращению, а оставили в досифилитическом состоянии. Что не может не радовать.

Были, правда, и нюансы. Невыносимое сочетание «-st-», на котором сифилитик мог, чуть утратив концентрацию, расшипеться, во многих местах заменили на просто «t», но — сюрприз! — предшествующая гласная получала при этом облечённое ударение! Côte d'Azur (Лазурный Берег Франции) помните? По-испански и по-итальянски (где французской болезни было поменьше) берег называется costa (так и произносится — «коста»), ну, а по-французски, уж извините, — côte («кот»). Облечённое ударение в таких словах осталось как напоминание о мучениях пациентов, пытавшихся выговорить «-st-».

Вот что значит творческая нация! Творчески рисовали, творчески ваяли, творчески сочиняли музыку, творчески строили… и так же творчески решили проблему сифилитических дефектов произношения. Шипение/жужжание — вещи действительно некрасивые, ну, французы от них и избавились. Французский язык от этого, наверно, стал даже более музыкальным.

Продолжалось это столетиями.

Ну, а когда настала эра антибиотиков и сифилис стали лечить с полпинка, французское произношение осталось в состоянии, адаптированном к сифилису. Ибо за несколько веков французы уже и забыли, как можно говорить иначе. И потом, ведь это так музыкально!

Сифилис в Польше

Польша изо всех сил старалась усвоить французский культур-мультур и вообще стать второй Францией. Однако же с «культур», то есть с расцветом искусств, мысли и словесности, получилось не очень; точнее, во французских масштабах и вовсе ничего не получилось. А вот с «мультур», то есть с подражанием галантным нравам французского высшего общества, дело пошло лучше, ибо особых талантов для этого не требовалось. Можно предположить, что нравы при польском королевском дворе были примерно столь же галантными, как и при французском. Вероятно, с умножением на польскую глупость. (Вспомним сцену из «Войны и мира», в которой польские кавалеристы, желая показать свою удаль Наполеону, просят разрешения переплыть реку у него на глазах — и по большей части тонут. Вот прямо совсем насмерть тонут — буль-буль вместе с конями, за полверсты от переправы. Это, конечно, художественный текст, но такую сцену Толстой вряд ли бы стал бы выдумывать: сочная историческая фактура и так была в избытке.)

Естественно, от галантных нравов началось выпадение зубов и прочие описанные выше проблемы в ротовой полости (и других частях тела, конечно). Но поляки не обладали творческой силой французского народа и не изобрели столь же элегантных способов адаптации к этим проблемам.

А начали просто — ШИПЕТЬ И ЖУЖЖАТЬ.

Пшепросем, Пшемищю (Przemyśl/Перемышль, если не узнали), всякие паны шпшибжидловские и жвурдлаховские, Жечпосполита (Rzeczpospolita), Варшава и так далее.

Продолжалось это столетиями.

Всё это настолько невыносимо для русского уха, что русская орфография часто милосердно облагораживает польские слова в русских текстах. Например, польское произношение «Жечпосполита» (да, по-польски это пишется в одно слово) заменяют на неточное, но более пристойное «Речь Посполита».

А когда наступила эра антибиотиков и сифилис стали лечить несколькими инъекциями, то это шипящее-жужжащее произношение, ставшее за несколько веков привычным, так и осталось.

НАВСЕГДА.

Это на Новый Год

Мне могут заметить, что такие смелые гипотезы, как высказанная в этой статье, лучше озвучивать 1 апреля. Но, во-первых, 1 апреля — это совсем уж как-то несерьёзно, а эта гипотеза вполне может оказаться и соответствующей действительности, хотя я признаю, что излагаю её здесь без достаточно полной доказательной базы. Во-вторых, на ближайшее 1 апреля у меня гораздо более серьёзные планы, так что до ещё не занятого 1 апреля совсем уж далеко.

Так что — это на Новый Год.

_________________________

Исходная публикация:   https://barchunov.livejournal....