Арлингтон, сэр?

3 300

- Так и летают? – Поинтересовался Балабост, глядя на собеседника поверх очков. – И ничего нельзя сделать?

- Они разгоняются за пределами воздушного пространства СССР, на трех скоростях звука «чиркают» по краю, не забираясь особенно далеко, - и снова уходят за пределы нашего пространства. Красноярский радар – далеко, он прикрывает Западную Сибирь и Урал. Строить что-то подобное в Оймяконе, - так не много ли чести, ежели в ответ на случайное хамство? Вешать на постоянное дежурство КПВБ «Ромашка» - значит собственными руками отдать им такие сведения, о которых они могли только мечтать…

- Это гнилые разговоры, - Генеральный грозно насупил свои знаменитые на весь мир брови, - а если они с бомбой пожалуют?

- Да что вы! Там, конечно, есть кое-что, но все-таки не настолько, чтобы жертвовать внезапностью... Совершенно исключено.

- Ну, раз ты говоришь… Но острастку дать надо бы!

- Острастку надо бы.

- А есть – чем?

- Чем – как раз появилось, но только вот секре-етно все.

- Секретность – секретностью, а хамство терпеть тоже нельзя. А то окончательно обнаглеют. По носу хорошо бы щелкнуть.

- По носу хорошо бы. Исключительно для их же собственного блага.

- Исключительно для. А то однажды вот так зарвутся, по глупости, и щелчком дело не кончится. А как щелкать-то будем?

- Леони-ид Касьянович! Вы же фронтовик. Если не знаешь, как сделать, нужно подозвать сержанта и приказать, чтоб сделал. И его дело – как он будет выполнять боевой приказ, а наше дело – проконтролировать и вздрючить, если что не так. Как раз для таких вещей и созданы подчиненные.

- А в данном случае мы того сержанта по выполнении накажем.

- О! И еще как роскошно! Ему все награжденные позавидуют.

- Это вы так думаете, товарищ Седьмак, что окончательное решение о серийном производстве уже принято. Вам кто-то сказал об этом официально? Нет? Вот видите!

- Да у нас уже производство готово на семьдесят процентов! Что вы говорите такое?

Авиаконструктор испытывал ужас, сравнимый с тем, который посещает нас в кошмарном сне, когда бедная заблудившаяся душа спящего оказывается один на один с опасностью, которую нельзя отвратить и невозможно – бороться. Сердце – давило, как тогда, перед инфарктом.

- У нас были свои причины создать такие условия, чтобы работы вашего КБ и КБ Миграяна шли совершенно независимо, без всякого обмена информацией, которую мы сочли… излишней. Так что вы только думаете, что в курсе всех их достижений. А это не так. Так что решение только будет принято в зависимости от результатов последнего испытания. Того, о котором я вам говорил.

- В чем оно состоит, - устало проговорил Седьмак, украдкой сунув под язык горошину нитроглицерина, - мне сообщат? Или это тоже… секретно?

- Это – не секретно. Лучшее изделие «Т – 10.7»…

- Там нет лучших, - огрызнулся Седьмак, - они СОВЕРШЕННО одинаковые…

- Тогда одно из совершенно одинаковых, но с лучшим пилотом, перегоняется в Приморский край. Полет будет протекать в беспосадочном режиме с необходимым числом дозаправок в воздухе и закончится ночной посадкой на аэродроме, который будет указан дополнительно. Ваши специалисты, которые будут дожидаться в пункте прибытия, приведут его в порядок, чтобы он находился в полной боевой готовности: время от остановки двигателя и до полной готовности самолета к новому вылету тоже пойдет в зачет при принятии окончательного решения. После этого машине с экипажем предстоит выполнение реального боевого задания. Аналогичную программу выполнит предсерийная машина другой фирмы. Что касается лично вас, - вы отдаете необходимые распоряжения, передаете дела заместителю и с завтрашнего дня отбываете для прохождения планового лечения. Это приказ, который не подлежит обсуждению.

Полдень застал Автандила Мачавариани в практически пустом зале ресторана «Приморье». Негоциант с видом глубокой задумчивости допивал бутылку «Макузани», третью по счету и последнюю на данный момент, а выражение лица имел несколько ошарашенное. В этом необычном и, до некоторой степени, ложном положении застал его старый знакомец, бригадир грузчиков, который к имени Степан имел фамилию Кундера, но Бандерой его давным-давно не называли даже и за глаза: боялись. Он был личностью известной, авторитетной и зажиточной, а одинокое винопитие жизнерадостного Автандила поразило его в самое сердце:

- Прице-еп! Ты чего это тут?

Удивление его можно понять: в это время дня Мачавариани мог находиться на рынке, только на рынке и, в принципе, нигде, кроме рынка, а то, что он вместо этого пребывал в кабаке и пил «Макузани», обозначало, что случилось нечто совершенно сверхъестественное. Поняв, что приглашения сесть нынче не дождешься, Кундера сел без приглашения, и только тогда грузин поднял на него безумный взгляд воспаленных глаз и пролепетал:

- Тут, панимаишь, та-акое дэло па-алучилос…

А случилось то, что накануне утром на Новом Рынке появились два неожиданных покупателя. Они не глядели товар, не приценивались, а двинулись прямым ходом к цветочному ряду, в третью секцию, в его сторону. К нему. В каждом отдельно взятом природном, в каждом социальном организме непременно есть свои Основные. Ведущая форма жизни. Те, для кого существует и вокруг кого вращается все остальное, весь причудливый и пестрый хоровод жизненных или человеческих типов. Когда по саванне валит темная туча слоновьего стада, всякая мелочь без страха, но со всем уважением спешит убраться с его пути. Когда в неизвестно – каком, но вполне реальном радиусе появляется Белая Смерть, в просторечии именуемая кархарадоном, Полярной, или же Большой Белой, - рифы пустеют. Когда в городе, возникшем вокруг шахт и ради шахт, подвыпившие после смены шахтеры немножечко шумят и слегка нарушают порядок, милиция смотрит в другую сторону, а шпана спешит от греха подальше в ближайший закоулок. В этом городе такой формой жизни были, естественно, они: два кавторанга в безупречно сидящей выходной форме направлялись к нему, и тут не имело никакого значения, что его дневной доход был вполне сопоставим с их месячным жалованием.

- Скажи-ка, уважаемый, - тот, что пониже, небрежно козырнул, обращаясь, - в том стиле, в котором, наверное, козырнул бы известного рода девице, собираясь ее снять, - ты и вправду любой заказ по цветам можешь, или мы ошиблись адресом?

- Только скажите! Только скажите, што жилаит славный Тыхоакианский флот, - и эта будит! Ка-агда скажитэ и сколко скажитэ! Пожялуста! Дэн раждэния? Юбылэй? Свадба?

- На могилку бы, - любезно ответил тот, что повыше, - лучшим друзьям.

Автандил в таком темпе переключил выражение предельной любезности на вид предельной скорби, что на какое-то мгновение его энергичная физиономия сложилась в гримасу совершенно неописуемую, а первый с нехорошей улыбкой добавил:

- На братскую такую. Чтоб пара полков со всем комфортом.

- О! Балшой заказ! Сколко букэтов? Вэнки брат будим?

- Нам, понимаешь, тонны четыре – по весу, а на букеты ты уж, будь добр, - сам пересчитай. А венки… Как с венками будем, Николай Захарыч? – Спутник его неопределенно пожал плечами. - Венки, пожалуй, отставить: как надо все равно не сделаете… Поспеешь к завтрему? Чтоб в шесть, как вымпел?

- Понял. – Глаза предводителя регионального объединения кавказских торговцев цветами сделались круглыми. – Всо брошу, сдэлаю, што могу. Нэт, - он медленно покачал головой, - болше, чем могу. А…

- Ты про оплату? Интересуешься, чем может заплатить Тихоокеанский Флот? Не волнуйся и слушай сюда: мы все понимаем, так что бумажками будет только пол-куска.

- А, - торговец облизал вдруг пересохшие губы, - осталное – чэм?

- Есть такой остров – Итуруп, а на острове – пост наблюдательный. А кроме поста – люди живут, землю ковыряют… Поковыряют, соскучаются – и на Большую Землю, и никто им не мешает, наоборот, флот оберегает их мирный труд. За это они испытывают естественную благодарность…

- Ты, Валентин Дмитрич, много не звезди. Ты короче.

- Можно и короче. Рений. Двести грамм чистоганом. Дело спешное, не то сроду бы не предложили столько…

И, глядя в растерянную физиономию цветочника, добавил:

- Не сообразишь? Проконсультируйся, - тебе дохо-одчиво объяснят, что уж на этот раз ты точно не продешевил. И – насколько не продешевил.

- Но смотри, - поднял кверху палец второй, - чтоб все было по высшему разряду! По самому высшему, без малейшего жлобства, - как на похороны любимой тещи.

… Он выгреб все мало-мальски подходящее из своих запасов, ободрал до черного волоса подручных и свойственников, но требуемого, - чтоб был первосортный, - товара все равно оказалось мало. До боли – мало. Еще меньше было времени. Дело в том, что он проконсультировался по поводу двухсот граммов рения. Родственник из Тбилиси все-о-о ему объяснил. Что малая толика рения на поверхности делает куда как более надежными контакты сильноточной и компактной электротехники, что стало особенно актуальным после введения в широкую практику высокотемпературной сверхпроводимости, и проблема стойкости контактов стала во главу угла. Что мосы (Какие такие мосы, почему не знаешь? Рассказывать долго, дорогой. Хорошая вещь.), имеющие в своем составе рений, позволяют в десять раз ускорить дегидрогенизацию метанола (Специально говорю, чтоб непонятно было? Что ты, дорогой! По-другому никак не назовешь, одно скажу: самая главная химическая реакция.) при изготовлении любых изделий из углерода. И нужно-то для этого рения совсем-совсем капельку. А еще родственник похвалил его за то, что обратился именно к родственнику, поскольку, если узнают посторонние, то соблазн может оказаться слишком большим, и его в лучшем случае просто ограбят. А в благодарность за консультацию он рассчитывает, что будет первым покупателем. Именно после этих слов он твердо решил, что продавать рений попросту не будет, а найдет способ применить его по прямому назначению. Но цветов – не было, и он начал было отчаиваться, но слухом полнится земля и скоро его отыскал некто Сева, бывший чем-то вроде грузчика в мясном павильоне: за бутылку он дал один адресок и, в меру возможностей присущей ему на девяносто процентов матерной лексики, внес ясность в основные обстоятельства.

Цветничок скромного пенсионера если и уступал плантациям Цветоводческого хозяйства №4 в городе Москве по размерам, то уж по разнообразию растительности смело мог составить ему конкуренцию. Помимо деловой хватки и хорошего знания дела, тут явно присутствовал и безупречный вкус: Автандил, будучи профессионалом и обладая богатым специфическим опытом, понимал такие вещи с лету. Дальше начались непредвиденные осложнения носившие, по преимуществу, характер психологический: и не то, чтобы дедулька не хотел продать цветы, просто-напросто у него напрочь выбивало, - как выбивает предохранители, - всяческое понимание, когда речь заходила о том, чтобы продать все. Все астры хризантемовидные «Белая Ночь» колера «белый с сиреневым подцветом». Все хризантемы «Зимушка» колера «снежно-белый». Особенных глубин непонимание достигло, когда речь зашла о главной дедовой гордости: всех ирисах «Привет Приморья». Ирисы были и впрямь замечательные, - густо-синие с седым мазком, необычайно благородных, сдержанных и печальных тонов, - а главное, что было их у деда видимо-невидимо.

- Дак ить, - говорил дед, скребя небритый подбородок, - ежели бы, к примеру, все скосить, так ведь одна срамота останется… Голизна одна…

- Дэдушка, - сложив щепотью пальцы обоих рук, в который раз повторял Автандил, - я ж тебе за цветы хорошие дэньги даю. На рынке нэ торчать, нэ мерзнуть. Нэ упаковыват. Всо прадаешь, сразу, - и дэнэг болше, чем выручишь… Ныкогда, - он поцокал языком, - нэ дал бы столко, толко во как, - он перечеркнул мохнатое горло ребром ладони, - нада, быстра…

Дед – в очередной раз соглашался, но потом перед его мысленным взором снова и снова вставала картина нестерпимо уродливого в своей наготе, разоренного, опустошенного цветника, - и все начиналось по новой. В его склеротической голове явно не умещалось больше одной мысли сразу, а кроме того – кавказец со своими резонами не сообразил сразу, что собеседника его может вовсе не вдохновлять перспектива НЕ торговать на рынке: в самом деле, если избавиться от всех забот сразу, то с тем же успехом можно ж и вовсе не жить. По завершении десятка циклов, озверев вконец, Автандил взял-таки деда, пообещав ему, помимо денег, десяток перечисленных старым чертом сортов орхидей в клубнях, - слово он держал, и пенсионеру это было отлично известно. Ударив по рукам, хозяин некоторое время наблюдал за тем, как сноровисто опустошают его цветник темпераментные брюнеты с горбатыми носами, но потом его сердце не выдержало и, махнув рукой, он сердито скрылся в доме.

Если только позволяли обстоятельства, адмирал Ллойд непременно старался пронаблюдать за посадкой «крыла» на палубу флагмана, - вот так, по старинке, стоя на палубе возле самого «острова», прикрывшись рукой если не от солнца, то от нестерпимо-ясного неба, - и чуть прищурившись. Помимо всего прочего, привычка эта шла на пользу делу, поскольку явно дисциплинировала пилотов, заставляя их быть «и еще более» тщательными при посадке, а палубную команду – выполнять взлетно-посадочные операции не то, что сноровисто, а прямо-таки молодцевато, лихо, с особым размашистым шиком классных профессионалов. В этот день все обстояло особенно благополучно, и на палубу, виртуозно зацепив трос не какого-то там, а именно третьего финишера, уже опустился последний «томкет».

- Э, э, кто это, что за черт, куда?!!

Впоследствии адмирал так и не выяснил, произносил ли кто-нибудь в действительности эти заполошные, но удивительно точно отражающие суть момента слова, или же они каким-то образом сами собой родились из сути ситуации, как мыши – в грязном белье, потому что в этот чувствительный момент, когда все аппараты благополучно вернулись, и осталось только откатить поближе к подъемникам последний из них, да обработать остатние несколько машин, и вот-вот начнет спадать в высшей степени организованная горячка посадочных операций, в этот интимный миг появился ОН. Разумеется, это было не так, но только буквально всем, находившимся в тот момент на палубе «Т. Джефферсона» впоследствии вспоминалось, что он налетел бесшумно. Он скользил, как по невидимым рельсам, накатанным в этот день десятками «томкетов» и «интрудеров», но, в отличие от них, по мере приближения начал кабрировать. Острый, хищно приподнятый, как голова разъяренной кобры с раздутым капюшоном, нос неизвестного самолета задирался все выше, так, что последние десятки метров, отделявших его от среза кормы, он проскользил, буквально стоя на хвосте, а ближе к середине корабля завалился и еще больше, так, что его шиферно-серое брюхо образовало с палубой авианосца тупой угол, на какой-то бредовый миг зависнув в неустойчивом равновесии в каких-то шестидесяти метрах над палубой, над «томкетом», который еще не успели откатить, над застывшими в мгновенном потрясении людьми на палубе.

Для Ричарда Ллойда, - и не для него одного, - время вдруг разом замедлило бег, сделав считанные мгновения долгими-долгими. Поистине достойно удивления, сколько мельчайших подробностей успевает воспринять и зафиксировать мозг, когда бывает вот так, и мгновения растягиваются, как растягивается липкими сосульками тягучий мед. Еще на подлете к гигантскому кораблю неизвестная машина распахнула черный провал люка, а когда, зависнув в противоестественной стойке на хвосте, она затормозилась, оттуда, как внутренности из вспоротого рыбьего брюха, тяжелым водопадом вывалилась, выплеснулась на палубу перепутанная в множестве клубков, струистая темная масса и – разлилась широким, упругим потоком во всю ширь плавучего аэродрома, до самого носа. Еще до этого, глядя в черную пустоту раззявленного люка, когда до глубины души, до самых кончиков нервов пронизало чувство абсолютной беззащитности перед лицом чужой недоброй воли, как у распятого на пыточном столе, как у насекомого, приколотого булавочкой к картонке, адмирал закрыл глаза, ожидая, как прямо сейчас перед ним с грохотом взметнется до неба стена дымного пламени, и он перестанет – быть, но глаза закрывались медленно-медленно, мгновение ока все длилось и длилось, а самолет все продолжал тяжеловесно зависать над кораблем. Так, что он успел разглядеть и совершенно гладкую, без малейшего следа видимых швов обшивку, острые, треугольные плавники по сторонам хищной острой морды, особый, змеиный изгиб фюзеляжа и черные, круглые дыры сопел, как два пушечных жерла, как две пустых глазницы гигантского черепа, глядящих прямо в его лицо.

Миг длился и длился, но все на свете имеет свой конец, закончился, наконец, и он. Огромный самолет медленно, до отвратительности – по-живому шевельнул острыми плавниками, сопла – чуть-чуть повернулись, разом полыхнув голубовато-белым от страшных температур, с металлическим, платиновым оттенком огнем, хвост самолета подался чуть вперед, доведя угол, под которым висела машина, градусов до восьмидесяти. В следующий миг аппарат рванулся в небо почти вертикально, как ракета.

И сразу же поток, продолжавший плавно растекаться по палубе, превратился в стремительный вихрь подхваченных выхлопом, сохранивших инерцию падения цветов, и стало слышно, как свистит турбина находящегося на прежнем месте «томкета» с пилотом, что глазел в небо, совершенно невероятным манером вывернув шею. К самым ногам адмирала, прогибаясь, бесшумно подкатился немудрященький веночек из незнакомых ему широких ворсистых листьев и белых кистеобразных соцветий, любовно, но без особого умения сплетенный каким-то матросиком-первогодком.

Командир корабля, неизвестно-когда возникший за спиной адмирала Брайан Макнилли, наклонившись мимо ног адмирала, поднял пару рухнувших с неба цветков: белую гвоздику и еще какой-то, - изящный, тонко вырезанный, темно-синий с траурным седым мазком, похожий на экзотического мотылька, печальный и до невыносимости изысканный. Задумчиво рассмотрев дар небес, Макнилли протянул цветы начальству, как-то по-особому почтительным тоном осведомившись:

- Арлингтон, сэр?

К счастью, помимо людей с их неизбывным субъективизмом, за происходившим в этот прекрасный день наблюдала бесстрастная техника. Более того, помимо обычных автоматических камер, происшедшее зафиксировал представитель киностудии министерства Обороны, некто Колонетти.

- Адмирал Ллойд считает, что цветочки адресованы не только ему и даже в первую очередь – не ему. – Рид говорил тихо, монотонно, с полузакрытыми, как будто в предельном утомлении глазами. - Он имеет смелость утверждать, что, будь у неизвестного летуна что-нибудь посущественнее цветов и дурные намерения, мы в два счета имели бы, вместо цветов на могилу, могилу просто – одну на всех, находившихся в тот момент на флагманском авианосце. Специалисты, смотревшие ту же ленту, которую вы видели только что, утверждают, что у нас нет ничего, даже отдаленно сравнимого с новой многофункциональной машиной, и даже поверхностный анализ говорит, что конструкция содержит как минимум четыре принципиальных новшества. А это значит, что и новые технологии. Со всеми вытекающими. А что это значит еще, Майк?

- Сэр! Машина буквально ничем не напоминает каракатицу, которую вы показывали мне тогда, и…

- Это значит, - прежним тихим голосом, только что приподняв глаза, проговорил Рид, - что вы тупая задница, Майк. И не стоите даже того кофе, который вылакали у нас за все эти годы. Недостаток всех гениев состоит в том, что их ошибки, в отличие от ошибок простых смертных, оказываются слишком дорогостоящими. Катастрофическими. Ваша концепция была слишком хорошей, и оттого мы слишком долго находились в ее плену, не желая видеть противоречащих ей фактов.

Первые шаги А.Белоусова в роли Министра Обороны РФ впечатляют
  • pretty
  • Сегодня 07:14
  • В топе

ГРИГОРИЙ  ЛЕВИНОдной из первых мер Министерства Обороны под управлением А.Белоусова стало предложение по изменению линии границ у Калининградской области. Пора навести порядок в территориальных в...

Они стояли насмерть, но кинематограф делает из них мерзавцев

Наш современный кинематограф, снимая фильмы на тему ВОВ, усиленно культивирует образ мразоты НКВДэшника. Практически нет фильма, где этот персонаж хотя-бы был похож на человека. Нет, эт...

Белоусов упорно зачищает гнездо Шойгу в МинОбороне

Пригожин был прав?Каждый день новости. Причём одна удивительное другой.Как только Путин снял Шойгу с Минобороны и назначил Белоусова, так Ремович начал зачищать гнездо что свили люди Шойгу в Миноборон...

Обсудить
  • Я вас обожаю, Саша. Это великолепно. Это невероятно красиво. Браво. :clap: :clap: :clap: :clap: :clap: :clap: