У нас есть юани — экспортеры. Детали в телеграме Конта

ВСТРЕЧА С ДОСТОЕВСКИМ, или всплывшие архетипы Лебедев И.А.

2 834

В нашем «ночном Я», в нашем личном озере, связанном с океаном «коллективного бессознательного», в котором плавают айсберги «архетипов», символы дробятся на льдинки, тают, превращаются в мелочи, нюансы, «оброненный платок». Выйти из «ночной половины моей луны», быть воспринятыми они могут, только приняв образы конкретного, внешнего мира. И эти образы – сгустки истории мира – превращаются в систему знаков, около которых сознание начинает вращаться, удаляться, но, как убийца, снова возвращаться к роковому месту, к знаку.

Вещи как герои текста живут двойной жизнью, явной и тайной, они – двери вхождения в смысл. Давно замечено, что сюжет базируется на суперзнаках, на критических точках авторского пространства. Но фундамент точек в глубине мирового сознания, в архетипе.

Тема убийства – тема вечная. Но как она дана в суперзнаках у Достоевского? Раскольников убивает старуху, но одно задуманное убийство превращается в два. И оно связывается с появлением у убийцы «силы». Сам удар описан как какой-то чужой – «силы его тут как будто бы не было». И только после нанесения удара «родилась в нем сила».

У Свидригайлова перед самоубийством наступает внезапный прилив сил. Иван Карамазов, когда решает уехать из дома / по совету Смердякова, оставив отца на верную смерть, мучается, долго не может заснуть / как и Раскольников/, потом засыпает необычайно крепким сном / так и хочется сказать – «сном Адама»/, после чего следует резкое пробуждение и прилив сил. Алеша Карамазов над трупом старца усмехнулся и «ощутил прилив сил».

Смерть – смерть насильственная – своя или чужая – дает силы, энергию. Свидригайлов убивает себя – отдает себя первому убийце, и поэтому бессознательно у Достоевского всплывает образ «порции телятины», которая подана Свидригайлову, решившемуся на самоубийство, в номере гостиницы. Деталь, но у Достоевского она настойчиво подчеркивается, причем упоминается о ней не просто как о еде, а нечто, наделенной особой силой. Но, заказав себе телятину, Свидригайлов не может, не способен проглотить и куска – всю ночь она стоит на столе. Даже под утро он хочет встать, чтобы прикрыть ее от мух, но не может. / Как не вспомнить о вареной курице, к которой так и не притронулся самоубийца Кириллов в «Бесах»/.

Человек уже не может вернуться на «коровью дорогу», на дорогу возвращения, он идёт к СТН. В «Преступлении и наказании» очень подробно описывается «заклад», то, что должно отвлечь старуху для того, чтобы Раскольников ее ударил топором. Неожиданно Достоевский очень подробно описывает, как был сделан этот фальшивый «заклад» - это самая странная из явленных / действительно явившихся из архетипа/ в романе вещей. Это свернутый сюжет убийства и его последствий.

Уже отмечалось исследователями Достоевского / В.Ф.Карасёв/, что столь тщательное описание устройства заклада – это схема убийства, его модель. Как у Чепурного из «Чевенгура» Платонова в сознание, в голове Достоевского «как в тихом озере, плавают обломки когда-то виденного мира и встреченных событий…» Раскольников «заклад» делает из двух несовместимых и неравномерных частей – деревянной дощечки и железной пластинки / «деревянное железо» / , из двух разных природ, и связывает их веревками крест-накрест, а не параллельно. И как бы за этот «заклад» он получает после удара «прилив сил». Он убивает, как дрова колют, т.е., что-то расщепляют. И человеческое тело у Достоевского сравнивается в момент убийства с деревом /!/+

Человеческое тело как дерево – заклад – убийство – прилив сил. Суперзнаки сцепляются, как атомы – в молекулы, как буквы – в слова. Но убийство двойное – страдает невинная совсем Лизавета. Здесь скрыта не только явная идея об убийстве как о порождении цепи, в принципе – бесконечной цепи, убийств. Ведь когда Раскольников кается о содеянном, о Лизавете он как бы « забывает»! Исследователи Достоевского обратили внимание на поворот топора с обуха на острие при убийстве именно Лизаветы – «топор как бы уже осознал себя орудием раскалывания», он снова раскалывает, но за это уже каяться не надо, это уже в принципе и не убийство, его нет. И нет раскаяния у Раскольникова о Лизавете.

Это действительно нелогично в романе, но в том и дело, что большое отличается от малого тем, что второе – пишут, сочиняют, а первое – удивительным образом вспоминается, и неясным образом и для самого писателя складывается в целое. Когда человек у Достоевского подходит к своей пороговой минуте, где-то рядом с ним появляются вещи, тесным образом связанные с загадкой человеческой телесности. В финале «Идиота» Рогожин занимается очень странным делом – пытается сохранить от разложения тело убитой им женщины / да еще с фамилией Барашкова /. Символ явный. Он хочет оставить тело на земле как живое! / и, если у Достоевского такое желание мотивируется безумием - ------

+ Тело убийцы и его жертвы дважды в романе, причем в мгновения самые важные и напряженные / во время убийства реального и убийства приснившегося / уподобляются дереву. Стали «деревянными» руки Раскольникова, нащупывавшие топор, а затем во сне Раскольникова – «деревянным» оказывается тело старухи. «Он постоял над ней: боится! – подумал он, тихонько высвободив из петли топор и ударив старуху по темени раз и другой... Но странно: она даже и не шевельнулась от ударов, точно деревянная». Плоть человека обнаруживает в себе смысл дерева. И это уже сознательный прием, то через 50 лет у Платонова оно осознается с устойчивой потребностью/.

Надо обмануть смерть! И Мышкин, и Рогожин понимают, чего хотят – и дело здесь не в страсти в ее эротическом или даже возвышенном смысле – любви небесной не надо тела, а для земной – тело нужно живое. У Платонова «архетип», появляющийся у Достоевского, выражен гораздо четче. В «Чевенгуре» собиратель трупов жуков и растений Вощев и приемный отец Дванова, намеревающийся время от времени раскапывать могилу сына и смотреть на него, воплощает мечту о сохраняющемся после смерти теле, мечту, за которой проглядывает надежда сохранить – вместе с телом – и нечто большее – саму жизнь, т.е. не умереть, а если и умереть, то не полностью, не до конца.

Телесное бессмертие с Христом или телесное бессмертие…, не у многих эта дилемма осознана / наиболее четко – у Гоголя/, но как архетип – этот нерв русской культуры. Достоевский с Христом, но из «темной стороны луны» в текстах у него появляется тема укуса. В «Преступлении и наказании» старуха-процентщица кусает за палец свою сестру Лизавету / чистая линия Каин-Авель , «темная» старуха – «чистая» Лизавета/. Укус в мизинец левой руки получает Верховенский в «Бесах»: «Едва он дотронулся до Кириллова, как тот быстро нагнул голову и головой же выбил из рук его свечку… В то же мгновение он почувствовал ужасную боль в мизинце левой руки. Он закричал, и ему припомнилось только, что он вне себя 3 раза изо всех сил ударил по голове припавшего к нему и укусившего его палец Кириллова».

С Алешей Карамазовым случается то же: «Мальчик сорвался с места, … нагнул голову / как и Кириллов!/ схватил обеими руками его левую руку, больно укусил ему средний палец. Он впился в него зубами и…

----------------

+А в «Селе Степанчикове» есть даже персонаж по фамилии Мизинчиков.

Что такое здешняя вечная жизнь, в которую верил Кириллов из «Бесов»? И не против ли нее всплывает еще один «архетип» у Достоевского? Топор как орудие разрубания, отсекания в той или иной форме появляется у Достоевского не раз – в «Неточке Незвановой» говорится о секире, которая висит над головой человека всю жизнь , в «Бесах» - топор в прокламации, и т.д. Вообще отделение головы от тела, по Достоевскому, и есть подлинная смерть – и этот мотив крайне устойчив / а повешение, расстрел, сжигание и множество других способов умерщвления ?/.

В «Дневнике писателя» он даже домысливал отрезание головы, описывая один из услышанных им случаев. Более того, что это – истинная смерть, она несет у Достоевского и значение благое, значение освобождения от чего-то, от какой-то грозной опасности. В «Братьях Карамазовых» описан праведник, который после того, как ему отрубили голову, взял ее в руки и пошел с ней, «любезно ее лобызая».

Кривая символов замыкается в круг. Можно вспомнить и значение меди у Достоевского. В «Бесах» в сцене самоубийства Кириллова подробно и настойчиво описывается медный подсвечник – в этой сцене он все время движется, перемещается из комнаты в комнату, а затем дает знать о себе звоном. Медный пестик « по случаю» отказывается стать орудием убийства отца Карамазова. Уходит Алеша из монастыря под медный колокольный звон.

В «Братьях Карамазовых» медь вообще появляется в самые важные минуты. потрясенного запахом старца Алешу спасает медь. Как раз ударил в ту минуту колокол, призывая к службе; перелом в душе Алеши – также под звуки колокола. Медь появляется, когда Свидригайлов собирается нажать курок / в лице «Ахиллеса в медной каске»/. Цвет меди – цвет человеческого тела, красного оттенка.

Но и медь – двойственна у Достоевского, как и Венера, звезда вечерняя и утренняя, и что за этим символом «адамическим» стоит. Но больше все же предупреждает, спасает – в «Вечном муже» трижды выразительно звучит медный колокольчик, предупреждая об опасности Вельчанинова, а затем уж появляется на сцене стальное лезвие. Звенит колокольчик у старухи и перед появлением Раскольникова.

Символические узлы проступают на всем пространстве романов Достоевского, они превращаются в сюжетные, их завязывают и развязывают герои и героини, но за всем этим лежит вся жизнь мирового человека, человека в мире, которая проявляется архетипически в вещах, вещичках, мелочах, так как в замысле, сюжете это уже было дневным сознанием, сознанием все забывшим. Этому сознанию только кажется, что оно решает, делает, творит роман, заставляет двигаться героев так, а не иначе, дёргает за нитки.

Поэтому Достоевского изучают, «проходят» все время – от школы / и уже там все в сюжете вроде бы ясно/ до смерти, даже после которой ясности тоже не всегда прибавляется / это знал и Достоевский – см. рассказ «Бобок»/. И поэтому живут эти романы вечно, так как они есть выговоренная связь больших архетипов, с нашими индивидуальными, и мы бессознательно вступаем с ними в резонанс, и будем вступать

Аналитик Лифшульц. "Россия вступит в союз с Германией. НАТО распадется. 80% военбаз США не будет"
  • Hook
  • Сегодня 10:44
  • В топе

Дэвид Лифшульц - известный американский публицист, занимающийся геостратегическим анализом миропорядка. А еще он - глава нефтяной компании Genoil. И вот, ниже отрывок из недавнего его доклада: ...

"Универсальный солдат": Армия России захватила ценный трофей

МОСКВА, 13 июня — РИА Новости. Страны НАТО продолжают "снабжать" Россию передовыми военными технологиями. В конце мая в зоне СВО удалось захватить роботизированную платформу THeMIS эсто...

На Украине произошел надлом в сознании населения? Люди массово объединяются, пытаясь дать отпор кровавому режиму Зеленского

Пока «верхи» вновь «поют» о перемогах, «низы» все больше ожесточаются против собственной властиАлександр ГРИШИНСловно ком с горы, понеслась, и кучно пошло. Не знаю, у кого как, а у меня создалось ощущ...

Обсудить
  • :thumbsup: :hand:
  • Очень интересно читать, когда автор пользуется терминами (набором спецыфических слов), смысл которых понятен только ему. Не, никто не против самовыражения. Пожалста. Тока зачем? Мы щитаем, что если произвести преобразования приведённого выше текста, заменив при этом туманные образы на понятные всем архетипы, а мутные словеса на простые и понятные слова, то получится что-то типа сказки про колобка, в которой простые и понятные всем образы делают простые и понятные дела. Однако, снова спросим, зачем? . Грибы.