Экономическое развитие России при Николае II, о котором с таким пафосом говорят современные апологеты царизма, носило уродливый, антагонистический характер. Бесспорно, страна переживала индустриальный подъем, строила Транссиб, наращивала добычу нефти и угля. Однако этот рост был куплен ценой жесточайшей эксплуатации формирующегося промышленного пролетариата. В то время как финансовые отчеты рапортовали о золотом запасе и профиците бюджета, жизнь рабочих была отброшена в условия первоначального капиталистического накопления: шестнадцатичасовой рабочий день, нищенская зарплата, отсутствие элементарных норм охраны труда и социальных гарантий. Парадокс заключался в том, что самодержавие, стимулируя капиталистическое развитие ради усиления военно-политической мощи, одновременно взращивало своего главного могильщика — концентрированный, обездоленный и, что самое страшное для системы, все более сознательный рабочий класс.
Политическая надстройка в лице царя и его бюрократии оставалась глуха к этому фундаментальному противоречию. Николай II, воспитанный в духе мистической веры в божественное происхождение своей власти и незыблемость сословного строя, воспринимал растущее рабочее движение не как социально-экономическую проблему, требующую системного решения, а исключительно как бунт, неповиновение и результат подстрекательства «злонамеренных элементов». Его мировоззрение, сформированное в замкнутом мире дворцовых покоев и военных парадов, было абсолютно неадекватно реалиям индустриального XX века. Даже его образованность, о которой также упоминается во многих независимых источниках, носила оторванный от жизни схоластический характер, не дав ему инструментов для анализа общественных антагонизмов. Он мог разбираться в тонкостях богословия или церемониала, но был совершенно слеп к законам политэкономии и классовой борьбы.
Ярчайшим и кровавым свидетельством этой пропасти между троном и страной стало Кровавое воскресенье 9 января 1905 года. Мирное шествие десятков тысяч рабочих с иконами и верой в царя-батюшку, желавших вручить ему челобитную о своих нуждах, было расстреляно. Этот акт не просто раскрыл истинное карательное лицо власти перед самыми доверчивыми ее подданными. Он наглядно продемонстрировал методологию царизма в решении рабочих проблем: за проблеском социальной инициативы снизу он видел не справедливые требования, а исключительно покушение на свой авторитет, на которое можно и должно ответить только силой. Репрессии, а не реформы — таков был ответ системы, доведенный до автоматизма ее верховным носителем.
Последовавшая за расстрелом встреча Николая II с искусственно подобранной делегацией «благонадежных» рабочих в январе 1905 года стала не попыткой диалога, а карикатурой на него, окончательно закрепившей в народном сознании образ царя как чуждой и враждебной силы. Его речь, где он «прощал» рабочих за «бунт» и сравнивал свой «напряженный» девятичасовой труд во благо всех с их работой для себя, обнажила чудовищную, почти клиническую оторванность монарха от реальности. Этот вопрос вызвал у него лишь паническое опасение, что свободное время пролетарии потратят на «политику», чего он «не потерпит». Это был монолог хозяина-крепостника, а не диалог главы государства с гражданами. Совет рабочим «быть справедливыми к хозяевам» в условиях бесправия и эксплуатации звучал как откровенное издевательство. Данный эпизод — не исторический анекдот, а ключ к пониманию всей политики. Для Николая рабочий был не субъектом истории и экономики, а объектом управления, подобно солдату в строю, чья главная добродетель — терпение и повиновение.
Такая позиция предопределила половинчатость, запоздалость и заведомый провал любых попыток реформ. Даже признавая необходимость индустриализации и поддерживая таких министров, как Витте, царь и его окружение мыслили ее исключительно в технико-экономических, но не в социальных категориях. Создание промышленности было нужно для могущества империи, но создание для рабочего класса человеческих условий жизни и правовых гарантий воспринималось как опасная уступка, подрывающая сами основы самодержавного принципа. В результате государство охраняло интересы капиталистов и помещиков, оставляя рабочий вопрос тлеть, как незатушенный пожар, который в итоге спалил всю имперскую конструкцию.
Диалектика истории неумолима. Николай II, всеми силами стремившийся сохранить старый порядок, своими действиями (или бездействием) стал его главным могильщиком. Его некомпетентность в рабочем вопросе была производной от некомпетентности всего класса, чьи интересы он олицетворял, — дворянско-помещичьей аристократии, пытавшейся править индустриальной страной феодальными методами. Обуздать стихию капиталистического развития, породившую чудовищные социальные контрасты, эта надстройка была не в состоянии. Она могла лишь пытаться давить, запрещать и карать, пока возведенная ею же плотина не рухнула под давлением миллионных масс тех, кого царь в своем последнем манифесте столь привычно именовал «верными подданными». Рабочий класс, воспитанный в школах имперской индустрии и окончательно отрезвленный свинцом января 1905-го, взял исторический реванш в октябре 1917-го. Таким образом, Николай II своей политикой не предотвратил революцию, а сделал ее неизбежной и максимально радикальной, доказав на практике марксистскую истину: правящий класс, не способный адекватно управлять развитием производительных сил, уступает место новому.
Оценили 27 человек
44 кармы