Либеральная историография, окопавшаяся на позициях идеализма и антикоммунизма, предлагает примитивную и глубоко антинаучную схему понимания сложнейшего периода конца 30-х годов в СССР. Согласно этой схеме, некий всесильный диктатор по своему произволу обрушил репрессии на безвинный народ. Подобная трактовка сознательно игнорирует материальную основу происходившего — острейшую классовую борьбу внутри страны на фоне нарастающей фашистской угрозы извне. Она замалчивает ключевой факт: решительные меры по очищению государственного и хозяйственного аппарата от вредителей, саботажников и агентов иностранных разведок встречали глубокое понимание и активную поддержку миллионов рабочих и трудящихся. Для пролетариата, созидавшего новое общество, это была не абстрактная «политика», а вопрос выживания своего государства, защиты завоеваний Октября от тех, кто стремился эти завоевания изнутри разрушить.
Либеральный миф рисует картину тотального страха, однако такой взгляд в корне противоречит диалектике исторического момента. Молодое советское государство, совершившее невиданный скачок от отсталости к индустриальной мощи, существовало в условиях капиталистического окружения, ведущего против него нескрываемую экономическую, политическую и диверсионную войну. Угроза военного столкновения с фашистской Германией, открыто провозгласившей своей целью уничтожение большевизма, была абсолютно реальной и осознавалась всеми. В этой обстановке любое проявление саботажа на заводе, вредительства на транспорте, шпионажа в учреждении воспринималось массами не как административное правонарушение, а как удар в спину, как прямое пособничество внешнему врагу накануне решающей схватки. Рабочий класс, кровно заинтересованный в укреплении обороноспособности страны, которую он считал своей, не мог относиться к подобным фактам иначе как с классовым гневом.
Социальная база для вредительства и коррупции, увы, не была мифом. Паразитические элементы, карьеристы, носители мелкобуржуазной психологии, чуждые духу коллективизма, проникали в государственный аппарат и даже в партию. Дефицитная экономика и централизованная система распределения создавали почву для злоупотреблений — так называемого «блата», использования служебного положения в личных целях, спекуляции. Это не было секретом для народа. В быту ходили горькие поговорки, вроде расшифровки аббревиатуры «ЗИС» как «Знакомства и Связи». Рабочие на своих предприятиях сталкивались с протекционизмом, непотизмом, а иногда и с прямым расхищением социалистической собственности. Когда государство обрушивало удары на подобные явления, это воспринималось трудящимися как давно назревшая и справедливая чистка.
Вот почему ключевым для понимания эпохи является не надуманная тема «всеобщего страха», а конкретный вопрос классового сознания. Для рабочего человека, который своим трудом на стройках ДнепроГЭСа, Магнитки и Уралмаша возводил фундамент социализма, вредитель или коррупционер был не абстрактной «жертвой режима», а классовым врагом в самом прямом смысле. Этот враг крал не у безликого «государства», а у него лично и у его товарищей, подрывая общее дело, на которое были положены титанические усилия, лишения и энтузиазм. Поэтому сохранившиеся свидетельства о митингах рабочих, требовавших сурового наказания для раскрытых вредителей, — это не «пропаганда», а отражение подлинного массового настроения. Требуя «расстрелять!», рабочие руководствовались не жестокостью, а ясным классовым инстинктом самосохранения, пониманием, что в условиях предвоенной мобилизации полумеры губительны.
Либералы, критикуя методы той эпохи, намеренно вырывают их из исторического контекста. Они не хотят видеть, что страна стояла на пороге самой страшной войны в истории человечества, исход которой решался не только на фронтах, но и в тылу — прочностью государственного управления, надежностью промышленности, единством народа. Очистка аппарата от неблагонадежных, колеблющихся, коррумпированных элементов была суровой военно-мобилизационной необходимостью. С точки зрения исторического материализма, вопрос стоит так: могли бы советские заводы, руководимые саботажниками или людьми, связанными с иностранными спецслужбами, выдержать напряжение 1941-1945 годов? Ответ, который дала история, очевиден. Могли бы высшие военные кадры, среди которых были такие фигуры, как маршал Кулик, уличенный в пьянстве, разврате и казнокрадстве, обеспечить победу? Политическое руководство страны, опираясь в том числе на сигналы снизу, делало свой суровый, но необходимый с классовой точки зрения выбор.
Сегодня общество также с одобрением встречает аресты проворовавшихся чиновников, особенно в силовых ведомствах и оборонной сфере. Никто не называет это «репрессиями» или «произволом». Это воспринимается как восстановление элементарной справедливости. Принципиальная разница, однако, в классовой природе государства. В буржуазном обществе борьба с коррупцией, даже самая жесткая, не выходит за рамки сохранения системы эксплуатации — это борьба за эффективность капиталистической машины. В СССР 30-х годов речь шла о защите принципиально иного, рабочего государства на ключевом, переломном этапе его становления. Поэтому поддержка мер со стороны пролетариата была не бытовым, а глубоко политическим, классовым актом.
Таким образом, либеральный миф о «сталинских репрессиях» терпит крах при первом же соприкосновении с методом диалектического материализма. Он игнорирует материальные условия — угрозу войны и внутренней контрреволюции. Он отрицает активную, сознательную роль рабочего класса, сводя миллионы людей к положению пассивных и запуганных жертв. Он подменяет конкретный классовый анализ абстрактными морализаторскими сентенциями о «цене прогресса». Подлинная история этого периода — это история ожесточенной борьбы за сохранение и укрепление первого в мире государства диктатуры пролетариата в исключительно враждебных условиях. И в этой борьбе рабочий класс был не объектом, а одним из главных субъектов, чья воля, гнев и решимость находили свое выражение в политике государства. Забыть об этом — значит отказаться от понимания одной из самых суровых и героических страниц истории строительства социализма.
Оценили 20 человек
27 кармы