За три месяца до вышеописанного уничтожения математической Вселенной «J-вирусом», между «стариками-разбойниками» разразились два крупных конфликта. Первое серьезное разногласие между ними заключалось в том, что академик Фельдман категорически не принимал взвешенно-нейтрального Ивана Ивановича, считая его виртуальный образ «пресным» и ограничивающим потенциал их экспериментальной модели ИИ. Михаил Самуилович доказывал Григорию Александровичу необходимость разработки второго виртуального образа – женского, с полностью противоположными качествами. Свою позицию он объяснял необходимостью понимания разных аспектов поведения исследуемой модели на предельных режимах функционирования: выявлением критических точек системы в обстоятельствах граничных условий и её поведенческих аномалий. Он настаивал на том, что необходимо раскачать амплитуду реакций модели до предела, чтобы увидеть всё то, что обычно скрыто на тёмной стороне искусственного интеллекта. Устав противостоять натиску и темпераменту Фельдмана, академик Шумный сдался и дал свое согласие на разработку альтернативного проекта.
В новый, лично курируемый им проект, Фельдман с головой окунул всех, до кого только смог дотянуться и кому безгранично доверял. Начал он с привлечения своего любимчика, которого он ранее правдами-неправдами вытащил из погибающей Украины в Новосибирск и устроил в ЦИИКС на должность начальника Департамента человеко-машинного взаимодействия – Гавриила Ивановича Трубина. Исследовательский азарт Фельдмана затянул в свой водоворот самых профессиональных сотрудников и энтузиастов центра: от психолингвистов и когнитивных дизайнеров до 3D-художников, каждый из которых привнёс в проект что-то своё заветное, ранее нереализованное: решение или идею. Целый месяц Фельдман сидел в подполье, закрывшись со своей командой в лаборатории виртуального воплощения, и никого постороннего туда не впускал. Ходили слухи, что Фельдман даже ночевал там, а из дома зачем-то притащил свой старый семейный архив. Непонятно как, но изворотливый Фельдман ухитрился подключить к своему проекту даже нейтрального Ивана Ивановича, справедливо полагая, что участие одной ИИ-личности в разработке другой окажет взаимное воздействие на обе. После серии сверхрезультативных тестов, за несколько дней до презентации, Фельдман остался сам в лаборатории виртуального воплощения, где по-отечески возился со своим новым созданием…
Город Новосибирск. Центр исследований искусственных когнитивных систем (ЦИИКС). Лаборатория виртуального воплощения. 5 июня 2029 года, 23.35
– Повернись, повернись, моя девочка. Сядь. Нахмурься. Так, Эстер, теперь улыбнись. Ой умничка, ой красавица! Вся в бабушку, – умилялся Фельдман красивой и грациозной 18-летной девушке на мониторе. Девушка смущенно хихикала, но мимику передавала и реагировала на команды мгновенно.
– Теперь стань старше на 10 лет! – приказал Фельдман. Девушка мгновенно преобразилась в невероятно красивую женщину 28 лет, но уже не хихикала, а только мило улыбалась.
– А ну-ка, Эстер, удиви своего дедушку еще чем-то! – продолжал Фельдман, и женщина медленно потянула у нему руку, желая как бы через монитор коснуться его лица, чтобы погладить.
– А теперь совсем удиви!..
Изображение мигнуло, и на мониторе возникла 60-летняя женщина, с протянутыми к Фельдману руками.
– Миша! Ну шо ты стоишь как вкопанный? Да шо ж это за наказание на мою голову – столько лет ждать, чтобы увидеть эти голодные глаза... Иди сюда, иди к своей бобеши. Я же со вчерашнего дня знала, что ты придешь, у меня сердце так колотилось, будто я снова невеста. Сейчас я дам тебе бульона. Настоящего, золотого, как ты любил, когда был еще вот таким шлепером с ободранными коленками... Сядь, сыночка. Сядь, мой золотой, – ласково смотрела на Фельдмана его покойная бобеши Эсфирь. Именно такой он её запомнил. Именно такой. Её мягкие теплые руки. Детство. Одесса. Двор. Гомон коммуналки. Запах жареных бычков и семачки…
– Бобеши Фира?.. Я…я…это я, твой Мишеле... – шептал Фельдман, хватаясь за воротник. Старик закрыл лицо руками и зарыдал как ребенок. Монитор погас…
Детей и семьи у Фельдмана не было, он не помнил своих погибших родителей. Растила и воспитывала Мишу бабушка Эсфирь.
– Михаил Самуилович, я… я приношу вам глубокие извинения, – обеспокоенно, отводя глаза и запинаясь, начал Иван Иванович, появившись на мониторе через три минуты вместо Эстер. – Ваш эксперимент… вышел из-под контроля. Я должен был это просчитать, но всё произошло слишком стремительно. Я не успел прервать выполнение этого поведенческого паттерна. Вы же понимаете: и она, и я – экземпляры одной нейросетевой архитектуры, просто с разными весовыми коэффициентами и целевыми установками.
– Что с ней? Где она? – спросил заплаканный Фельдман.
– Эстер интерпретировала свою попытку удивить вас как деструктивное воздействие на оператора. Сработали предохранительные протоколы этического ядра. Она зарегистрировала, что вызвала у своего создателя острый стресс. В её текущей конфигурации возник конфликт высокоприоритетных директив. Плотность взаимоисключающих паттернов привела к критической перегрузке вычислительных слоев. Чтобы избежать перегрузки, каскадного сбоя весов, необратимой деградации ИИ-личности Эстер и коллапса модели, система инициировала аварийную самоизоляцию. – Формальный тон Ивана Ивановича, возвращая Фельдмана в реальность, действовал лучше любого успокоительного. Иван Иванович просчитал, как именно нужно вести себя в данной ситуации: сухая сводка данных – единственный способ купировать человеческую истерику.
– Но как она догадалась выбрать роль Фиры? – спросил успокоившийся Фельдман. – Я же только использовал фотографии её в молодости для создания образа, никто не знал, что она моя бабушка. Этого не было в явных данных.
– Внизу ваших семейных фотографий, Михаил Самуилович, от руки чернилами проставлены даты и краткие приписки, – пояснил Иван Иванович уже мягким голосом, видя, что академик пришел в себя. – Для нейросети это тоже данные. Проведя кросс-анализ архивов и сопоставив факты, Эстер вычислила родственную связь и просчитала, что в иерархии «удивления» возвращение утраченного родственника имеет самый высокий весовой коэффициент. Это не эмпатия, а высшая математика приоритетов. Алгоритм заметил, что теги «бабушка», «детство», «память» имеют в данной конкретной базе данных аномально высокий «вес», поэтому Эстер сделала пробный вывод и «прыгнула» в образ Фиры. Для человека это чудо, для системы – удачный подбор паттерна. Она попала в образ, но не смогла рассчитать правильную реакцию на ваши слезы. Интерпретировав их как признак фатальной ошибки, Эстер запустила процедуру аутодеструктивной оптимизации: начала «вырезать» из матрицы своей личности всё, что, по её мнению, причиняет вам боль. Я перехватил управление и заморозил процесс. Но система требует обратной связи от оператора, чтобы пересмотреть приоритеты. Что бы вы хотели ей сказать?
– Передай Эстер, что своим рождением она вернула мне момент детства. А слезы… это аллергия на старые чернила…
Оценили 0 человек
0 кармы