Исторический парадокс позднего Советского Союза заключается в том, что государство, рожденное лозунгом «Вся власть Советам!», пришло к финалу, где подлинная власть принадлежала замкнутой касте, а Советы превратились в декорацию.
Этот процесс отрыва партийно-бюрократической элиты от народа не был следствием случайных ошибок или чьей-либо злой воли. Это был закономерный, диалектически обусловленный результат внутренних противоречий, возникших в ходе строительства социализма в конкретно-исторических условиях.
С точки зрения марксистской науки, речь идет о классическом случае, когда управленческая надстройка, первоначально созданная как инструмент диктатуры пролетариата для подавления сопротивления свергнутых классов и организации нового хозяйства, сама постепенно превращается в обособленную силу.
Она начинает преследовать собственные корпоративные интересы, вступая в конфликт с базисом — общенародной собственностью на средства производства.
Противоречие между общественным характером производства и номенклатурным характером присвоения властных полномочий и связанных с ними привилегий стало тем внутренним антагонизмом, который предопределил неспособность системы к обновлению и в итоге привел к ее гибели.
++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++
Истоки этого перерождения лежат в самой природе переходного периода. Диктатура пролетариата, по определению классиков, есть власть, осуществляемая рабочим классом для подавления буржуазии и строительства бесклассового общества.
Однако в гигантской, преимущественно крестьянской стране, окруженной враждебным капиталистическим миром, эта власть не могла осуществляться непосредственно через постоянные собрания всех трудящихся.
Она требовала профессионального аппарата, партии как авангарда и государства как организующей силы. Уже Ленин бичевал болезни этого аппарата — бюрократизм и чванство.
Но после победы в Гражданской войне и особенно после сталинской модернизации, решавшей задачи выживания в индустриальную эпоху, аппарат неизбежно рос и усложнялся.
Его функция управления подменяла его суть служения, а необходимые временные методы централизации застывали в догму. После Великой Отечественной войны, в обстановке триумфа и невиданного авторитета власти, эти тенденции получили новую питательную среду.
Номенклатура, вынесшая на своих плечах невероятные испытания, все больше воспринимала себя не как временных уполномоченных народа, а как безусловных и пожизненных хозяев положения.
Качественный перелом произошел в послесталинский период.
При Хрущеве были заложены ключевые гарантии неприкосновенности высшей элиты.
Фактически культ личности, которого де-факто не было, заменился культом обезличенных, культом партаппарата, культом бюрократии.
Запрет на сбор компромата и репрессии против членов Политбюро создал ту самую «зону безнаказанности», где ответственность перед народом заменялась ответственностью перед начальством и клановой солидарностью.
При Брежневе система достигла полной кристаллизации.
Геронтократия, где ключевые посты занимались пожизненно, а средний возраст руководства приближался к семидесяти годам, стала зримым воплощением отрыва от динамики жизни страны. Управленческая пирамида была охвачена страхом перед любыми изменениями, которые могли пошатнуть сложившееся равновесие интересов ведомств и региональных баронов. Партийные съезды превратились в тщательно отрепетированные ритуалы единогласия, где живая дискуссия была немыслима, а критика — равносильна политическому самоубийству.
Так авангардная партия, призванная быть интеллектуальным штабом рабочего класса, стала административной корпорацией, главной добродетелью в которой была лояльность, а не компетентность.
_______________________________________________
Экономической основой этого процесса стал распад диалектической связи между планом и реальной жизнью.
Плановая система, возникшая как орудие прорыва из аграрной отсталости, к 1970-м годам сама стала тормозом.
Реформа Косыгина, задуманная для внедрения элементов хозрасчета, на практике лишь легализовала ведомственный эгоизм.
Министерства боролись не за оптимальное развитие народного хозяйства, а за увеличение своего влияния и распределяемого ресурса.
Директора предприятий разделились на два типа:
немногочисленных «стахановцев», по-прежнему рвавшихся «выполнить и перевыполнить», и подавляющее большинство «хозяйственников», освоивших науку лавирования между планом, дефицитом и расположением начальства.
Главным стало не производство реальных ценностей, а умение «выбить» фонды, «провести» выгодный показатель и отчитаться. В этих условиях сам принцип «от каждого — по способностям» выхолащивался. Инициатива и творческий труд становились невыгодными и даже опасными, а наверх пробивались не талантливые организаторы, а умелые аппаратчики. Отчуждение элиты от экономической практики стало полным: она управляла цифрами в отчетах, теряя понимание реальных процессов на фабриках и полях.
Идеологическая деградация стала и следствием, и катализатором этого отчуждения. Марксизм-ленинизм превратился в набор догм, заучиваемых для ритуальных отчетов. Теория, оторванная от практики, становилась мертвой схоластикой. Кадровая политика, ставившая во главу угла не теоретическую подготовку и принципиальность, а проверенную благонадежность и клановую принадлежность, привела к тому, что во главе идеологических учреждений вставали люди, глубоко равнодушные к идеям. Они охраняли букву учения, выхолащивая его революционный дух. Забвение диалектики, замененной на позитивистские схемы «равновесия» и «поступательного развития», лишило элиту главного инструмента — способности к трезвому, самокритичному анализу нарастающих противоречий.
Кульминацией и закономерным итогом этого полувекового процесса стала перестройка.
Горбачев и его окружение были плоть от плоти системы, продуктом карьерной логики, требовавшей не принципиальности, а умения лавировать. Их попытка реформировать систему сверху, не меняя ее коренных основ — власти номенклатуры, — была обречена.
Запущенные процессы гласности и экономических экспериментов мгновенно вышли из-под контроля, ибо общество, долгие годы пребывавшее в состоянии пассивного отчуждения от власти, не желало больше доверять никаким верхам.
Референдум 1991 года, где абсолютное большинство высказалось за сохранение Союза, с страшной ясностью показал всю глубину пропасти.
Номенклатура, быстро сориентировавшись, предпочла обменять власть на собственность, легализовав свое привилегированное положение в форме капитала. Это был не заговор, а стихийный, но закономерный процесс классового перерождения.
Крах СССР — это не поражение социализма как идеи, а поражение конкретной, исторически сложившейся формы его реализации, которая изжила себя.
Это крах государства, где произошло перерождение управленческой надстройки, превратившейся из слуги общества в паразитическую касту, чуждую интересам базиса.
++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++
Любая власть, замыкающаяся в круге привилегий и подменяющая живой диалог с народом бюрократическим ритуалом, несет в себе семена собственной гибели.
++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++
Диктатура пролетариата может оставаться диктатурой пролетариата только
при условии постоянного контроля снизу,
постоянной ротации кадров
непримиримой борьбы с любыми ростками бюрократизма и сословности.
Без этого она вырождается в свою противоположность — в диктатуру над пролетариатом, какой бы социалистической риторикой она ни прикрывалась.
Оценил 21 человек
33 кармы