Президент Центра ближневосточных исследований, приглашенный преподаватель НИУ ВШЭ Мурад Садыгзаде — о том, как сказывается американо-израильская военная кампания против Ирана и может ли Россия стать медиатором.
События конца февраля — начала марта показали, что переговорный трек вокруг Ирана все чаще работает не как путь к развязке, а как параллельный фон, на котором силовые решения принимаются быстрее и легче.
При этом на рынках сегодняшняя эскалация ощущается уже не как цепочка разрозненных эпизодов, а как формирование устойчивого кризисного контура, в котором те самые военные решения начинают диктовать экономический ритм.
В связи с этим мир не будет прежним, но из конфликта выйдут дипломатическим путем. Давайте разбираться почему.
Иран после гибели верховного лидера
Израиль нанес "превентивные удары" по территории Исламской Республики 28 февраля, а участие США с первых часов придало происходящему масштаб, который трудно трактовать как разовую акцию. По данным Reuters, операция "Эпическая ярость" начиналась с кибер- и космических действий по подавлению отдельных элементов связи и обороны, а затем перешла к крупному воздушному удару с применением высокоточного оружия.
Ответ Ирана последовал быстро и был выстроен так, чтобы повысить цену продолжения кампании. Ракетные и беспилотные удары по Израилю дополнились переносом напряжения на акваторию и прибрежную инфраструктуру Персидского залива, где сосредоточены ключевые объекты американского присутствия и экономические узлы союзников.
При этом гибель аятоллы Али Хаменеи стала для Ирана не только утратой лидера, с именем которого ассоциировалась эпоха, но и проверкой прочности всей конструкции власти. Сообщалось о переходной схеме управления через временный совет и о включении в него фигуры, призванной обеспечить юридическую и символическую непрерывность — аятоллы Алирезы Арафи.
Первый эффект внутри страны — почти неизбежно мобилизационный. В условиях внешней атаки общественные настроения, какими бы противоречивыми они ни были в мирное время, часто подчиняются простой логике выживания. Для власти это шанс перезапустить легитимность через язык обороны, достоинства и непрерывности. Для общества это период тревог, когда политические ожидания сжимаются до вопроса о том, сохранится ли завтра социальный порядок, работа инфраструктуры и минимальная повседневная стабильность.
Второй эффект связан с элитами. Исчезновение фигуры верховного арбитра повышает риск аппаратных трений, пусть и скрытых. В такие моменты особенно важно, кто контролирует темп решений и цепочки исполнения, а значит, возрастает роль силового блока. В военное время центры, отвечающие за безопасность, естественным образом усиливаются и начинают задавать критерии приемлемости будущего лидерства. Тут религиозный авторитет должен сочетаться со способностью обеспечивать дисциплину, мобилизацию и устойчивость управления.
При этом важно учитывать специфику иранской политической системы и культуры власти. Она исторически устроена так, чтобы переживать кризисы персоналий и удерживать контуры управляемости даже в условиях внешнего давления. Здесь работает комбинация институтов, привычки к мобилизационным режимам и заметной базы лояльных граждан, которые воспринимают внешнюю угрозу как аргумент в пользу сплочения вокруг государства.
Персидский залив как зона взаимной уязвимости
Нынешняя фаза отличается тем, что участие США переводит конфликт в режим региональной системы взаимных обязательств. Американские базы, логистика и узлы управления одновременно становятся и щитом, и целью. Любой эпизод на этой дуге способен мгновенно превратиться в кризис для государств, которые не стремятся быть сторонами войны, но вынуждены реагировать, поскольку на их сухопутной территории или в их водах находятся элементы безопасности и экономики.
Есть и слой психологической угрозы. Переход к прямым ударам влечет рост давления внутренних аудиторий, требующих возмездия и продолжения. Даже если политические лидеры сохраняют желание ограничить конфликт, им приходится учитывать динамику ожиданий и риск быть прочитанными как "слабые". На таких перегибах чаще всего и происходят ошибки в сигналах.
Экономика реагирует быстрее дипломатии
Экономические последствия проявляются быстрее, чем дипломаты успевают собрать заявления. Рынок живет ожиданиями и страховой математикой. На фоне эскалации уже фиксировались резкие движения по ценам. По сообщениям прессы, в первые дни обострения нефть марки Brent прибавляла около 9% и выходила выше $80 за баррель, американская WTI росла сопоставимо, а европейские газовые котировки реагировали скачком, который измерялся десятками процентов.
Одновременно запускается менее заметный, но более долговечный механизм. Растут страховые премии, дорожает фрахт (плата за перевозку морским путем), усложняются графики поставок, часть судоходных компаний меняет маршруты или снижает активность в зоне риска. Это бьет по стоимости капитала и по инвестиционным решениям, потому что инвестор не любит не столько плохие новости, сколько невозможность оценить завтрашние правила игры.
Для монархий Залива (Бахрейн, Кувейт, Оман, Катар, Саудовская Аравия, ОАЭ) этот фактор особенно чувствителен. Их стратегия десятилетиями строилась на обратном тезисе. Регион должен быть не только источником сырья, но и пространством предсказуемости, где можно размещать штаб-квартиры, строить логистические хабы, развивать финансы, туризм, сервисы, технологические и индустриальные площадки. Когда рядом разворачивается война, а в информационном поле регулярно звучит Ормузский пролив, инвестору сложнее объяснить себе, почему именно здесь риск является управляемым.
Показательно, что сами страны Залива в последние годы публично связывают экономическое будущее с ростом долгосрочных инвестиций. Например, в 2025 году Reuters писал, что цель ОАЭ — увеличить ежегодные притоки прямых иностранных инвестиций до 240 млрд дирхамов (примерно $65 млрд) к 2031-му. А в 2023 году речь шла о 112 млрд дирхамов. В такой логике любая военная турбулентность, даже ограниченная по времени, ухудшает инвестиционную привлекательность региона, потому что повышает премию за риск и усложняет горизонт планирования. На глобальном фоне это усиливается общей тенденцией замедления продуктивных потоков капитала.
Так, Конференция ООН по торговле и развитию (United Nations Conference on Trade and Development, UNCTAD/ЮНКТАД) фиксировала снижение мировых потоков прямых иностранных инвестиций в 2024 году. Также там прямо указывали на роль неопределенности и геополитической напряженности как фактора, подтачивающего готовность к долгосрочным вложениям.
Ормузский пролив и цена его закрытия
Ключевой узел, который связывает региональный кризис с мировой экономикой, — это, конечно, Ормузский пролив. Управление энергетической информации (EIA) США оценивало, что там проходит порядка 20 млн баррелей нефти и конденсата в сутки — то есть объемы, сопоставимые примерно с пятой частью мирового потребления жидких углеводородов. Международное энергетическое агентство (МЭА) в своих обзорах также подчеркивало, что Ормузский пролив является выходным маршрутом для значимой доли мировых поставок нефти из Персидского залива.
Газовая составляющая не менее важна. EIA отмечало, что в 2024 году около одной пятой мировой торговли СПГ шло через Ормуз. Причем почти весь поток сжиженного природного газа из Персидского залива, фактически завязанный на Катар и ОАЭ, проходит через этот узел. В цифрах это порядка 9,3 млрд кубических футов в сутки экспорта СПГ Катара и около 0,7 млрд кубических футов у ОАЭ. При этом стоит учитывать, что Доха обеспечивает около 20% мирового экспорта СПГ: в 2025 году QatarEnergy отгрузила почти 81 млн т ресурса, при планах расширения мощностей до 142 млн т в год к 2030-му.
Есть еще одна цифра, которая делает даже угрозу закрытия Ормузского пролива экономически опасной. По оценкам EIA, частично обойти пролив можно через трубопроводные маршруты Саудовской Аравии и ОАЭ, но их доступная совокупная мощность, которую можно задействовать для перенаправления потоков в чрезвычайной ситуации, несопоставима с объемами морского транзита. Так, фигурировала величина порядка 2,6 млн баррелей в сутки для перенаправления потоков в обход узкого места.
Если пролив будет закрыт даже на короткий срок, последствия будут измеряться не только скачком цен на нефть и газ. Сработает эффект домино, при этом энергетический шок умножается на логистический. Вырастут расходы на перевозки и страхование, поставки станут менее предсказуемыми, а затем удар распространится по промышленным цепочкам и инфляции.
Особенно уязвима Азия.
EIA оценивало, что в 2024 году 84% нефти и конденсата и 83% СПГ, проходивших через Ормузский пролив, были направлены на азиатские рынки. Это означает, что шок в Ормузе почти автоматически превращается в шок для крупнейших мировых центров спроса, а затем и для мировой экономики в целом.
Что касается стран непосредственно региона, повторюсь, то последствия закрытия пролива вдолгую скорее негативны, даже если краткосрочный рост цен увеличивает выручку экспортеров. Война обесценивает десятилетние старания монархий Залива по превращению региона в узел глобальной торговли, финансов и логистики, где стабильность является не лозунгом, а товаром.
Телефонная дипломатия и возможная роль России
На фоне роста рисков усилилась телефонная дипломатия как попытка вернуть управляемость и не допустить расползания кризиса на соседние арабские государства. Так, президент России Владимир Путин провел телефонные разговоры с лидерами ряда стран Персидского залива, включая ОАЭ, Катар и Бахрейн.
Катарские источники указывали, что в беседе затрагивались последствия ударов и вопросы региональной безопасности. По линии Бахрейна публично сообщалось, что в разговоре Владимира Путина с королем Хамадом бен Исой Аль Халифой звучала тема предотвращения дальнейшей эскалации и готовности содействовать стабилизации.
В такой конфигурации Россия может рассматриваться как потенциальный медиатор не столько из соображений риторики, сколько из практики каналов. Москва сохраняет рабочие отношения с Тегераном, поддерживает диалог со странами Залива и имеет возможность коммуникации с Вашингтоном при администрации Дональда Трампа. Посредничество в подобных кризисах редко приносит быстрые развязки, но может создать самое ценное, что нужно рынкам и безопасности, — паузу. Во время нее снижается темп обмена ударами и появляется пространство для технических договоренностей, включая безопасность судоходства и базовые линии деэскалации.
Наиболее вероятная траектория ближайших дней
С учетом логики ранних решений и интересов сторон наиболее вероятным, на мой взгляд, выглядит сценарий ограниченной военной кампании. Причина не в том, что рисков мало, а в том, что цена неконтролируемого расширения слишком высока (одновременно для безопасности и для экономики).
Удары способны быстро превратиться в кризис судоходства, любая угроза Ормузскому проливу мгновенно становится мировым фактором, который бьет по ценам, инфляции и ожиданиям крупных потребителей. Это делает краткую, жестко дозированную кампанию с последующим поиском паузы более рациональной, чем движение к открытому долгому конфликту, который трудно удерживать в границах.
Так дипломатия — даже если сегодня она выглядит ослабленной — остается необходимым механизмом выхода. Не как красивый финал, а как инструмент управления рисками, когда политическим лидерам нужно одновременно показать решимость и остановиться до того, как экономика и региональная безопасность начнут диктовать решения вместо них.
И все же главный смысл происходящего шире конкретной кампании. Эти события все отчетливее демонстрируют увядание старого мирового порядка и ускорение борьбы за новое глобальное устройство. Старые правила все чаще не срабатывают, прежние механизмы стабилизации теряют эффективность, а дипломатия запаздывает за военной и экономической логикой. Впереди становится больше неопределенности и конфликтов, и именно на руинах прежних договоренностей будет постепенно складываться новый порядок, который пока не имеет ни ясных контуров, ни общепринятых ограничителей.
Мнение редакции может не совпадать с мнением автора. Использование материала допускается при условии соблюдения правил цитирования сайта tass.ru
Оценили 4 человека
4 кармы