5 марта 1946 года Уинстон Черчилль произнес в Фултоне речь, которую называют точкой отсчета холодной войны. О том, как "железный занавес" опустился на континент и почему у человечества была альтернатива, — в материале ТАСС.
Приглашение пришло еще в августе 1945 года — из крошечного Вестминстерского колледжа в Фултоне, штат Миссури. Уинстон Черчилль, к тому времени уже 10 месяцев не занимавший никакого официального поста, получил его с неожиданной припиской. Президент США Гарри Трумэн написал лично: "Это замечательная школа в моем родном штате. Надеюсь, Вы сможете это сделать. Если приедете, я буду вас представлять".
Черчилль решил воспользоваться приглашением, чтобы полно и открыто высказаться о том, что его тревожило: послевоенная Европа слабеет, Советский Союз набирает силу, и только Америка с ее атомной монополией способна восстановить равновесие. Фултон давал редкую возможность — говорить без оглядки на официальный статус.
В конце февраля 1946 года Черчилль сел на поезд в Вашингтоне вместе с Трумэном. Они направлялись в Фултон — городок, о котором никто за пределами штата не слышал, но которому суждено было войти в историю. В поезде играли в покер. Трумэн, известный любитель карт, играл отлично. Черчилль, тоже не чуждый азарта, начал проигрывать. Трумэн в какой-то момент тихо сказал своим людям: "Дайте старику выиграть. Это важная для мира персона". Черчилль вернулся за стол и одержал победу.
Поезд прибыл в Фултон 5 марта. Население городка на тот момент составляло около 7 тыс. человек, но вдоль улиц выстроились 25 тыс. зрителей, чтобы увидеть кортеж.
Перед выступлением был ланч в доме президента колледжа. Подавали местную ветчину. Черчилль, попробовав, изрек: "Мадам, я полагаю, свинья достигла высшей точки своей эволюции в форме этого окорока".
Потом был гимнастический зал колледжа — здание 1929 года с коринфскими пилястрами. К торжественному событию в стропилах на железном шесте повесили тяжелый театральный задник. Черчилль задумчиво смотрел на него и повторял про себя части речи про "железный занавес".
Трумэн представил оратора: "Он великий англичанин, но он наполовину американец". Зал зааплодировал. Черчилль поднялся на кафедру, где перед ним лежали бумажки с короткими строками, "псалмовым стилем", чтобы не сбиться. Он отказался от телесъемки — не доверял этому новомодному "техническому эксперименту" — и говорил больше 40 минут на фонографические пластинки, пока 32 телеграфиста передавали его слова азбукой Морзе по всему миру.
Черчилль говорил как частное лицо. Это обстоятельство потом будут подчеркивать и он сам, и Трумэн, и министр иностранных дел Великобритании Эрнест Бевин, который в Палате общин поспешил отмежеваться: "Правительство не имеет к этому никакого отношения. Черчилль говорил на свою личную ответственность". На самом деле Бевин почти полностью разделял взгляды Черчилля — левые лейбористы даже назвали фултонскую речь "Бевином с шишечками". Но внутри партии кипело недовольство, и ему приходилось балансировать. Премьер Эттли, когда от него потребовали осудить "опасную доктрину", просто промолчал. Тишина иногда бывает красноречивее речей. Но частные лица не ездят в президентских поездах, и президенты не представляют их со словами "великий англичанин". Двусмысленность этой сцены чувствовали все.
Черчилль сказал: "От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике на континент опустился железный занавес". И еще: "Никто не знает, что Советская Россия и ее международная коммунистическая организация намереваются сделать в ближайшем будущем". И об атомной бомбе: "Однако было бы неправильным и неосмотрительным доверять секретные сведения и опыт создания атомной бомбы, которыми в настоящее время располагают Соединенные Штаты, Великобритания и Канада, Всемирной Организации, еще пребывающей в состоянии младенчества". Но главное — он призвал к созданию "братского союза англоязычных стран", особых военных отношений между Британией и США.
В Вашингтоне Институт Гэллапа провел опрос: 68% американцев слышали о речи, но только 18% одобрили идею военного союза с Британией. Люди говорили: альянс усилит "зависть и недоверие". Однако уже через месяц доля сторонников выросла до 85% — общественное мнение перестраивалось быстро.
Выражение "железный занавес" не было изобретением Черчилля. В 1918 году философ Василий Розанов написал: "С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историею железный занавес". За год до Фултона Геббельс пророчил то же самое. Но именно Черчилль вбил эти слова в сознание мира — и советская пропаганда десятилетиями будет повторять о плагиате у нацистов, умалчивая о Розанове.
В тот же день США предприняли шаги, превращавшие слова Черчилля в политику. Вашингтон потребовал от Москвы объяснений по Ирану (советские войска, введенные туда в 1941 году для контроля над поставками, так и не были выведены), заявил протест против передачи трофейного японского оружия китайским коммунистам в Маньчжурии. А на следующий день к берегам Турции отправили линкор "Миссури" — якобы для возвращения тела умершего турецкого посла, на самом деле для демонстрации силы в ответ на советские территориальные претензии (СССР требовал от Турции передать Карс и Ардаган, а также создать военную базу в проливах). В прессе поползли слухи о планах атомной бомбардировки Баку. Речь Черчилля была частью стратегии, и Трумэн, как опытный игрок в покер, просчитал этот ход заранее.
В Москве текст речи появился быстро — ТАСС подготовил перевод для Сталина. Но вождь молчал. Несколько дней "Правда" выходила с привычными сводками, а подробный конспект выступления разместили на задней полосе.
14 марта "Правда" опубликовала интервью Сталина. Он заявил, что Черчилль стоит на позиции поджигателей войны и действует методами Гитлера: "Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию... Господин Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы всего мира". Сталин имел в виду призыв к "братскому союзу англоязычных стран", который, по мысли Черчилля, должен был спасти мир от "войны и тирании".
В те дни в Высшей партийной школе размножали план политзанятия. Машинистка после "Речи т. Сталина" напечатала "Выступление т. Черчилля в Фултоне". Партийное собрание обвинило ее в политическом недомыслии: как она умудрилась поставить "т." перед фамилией бывшего союзника.
Британский поверенный Робертс докладывал из Москвы в Лондон: речь Черчилля произвела сенсацию, ее читают повсюду, среди советских людей "значительное беспокойство". За годы войны Черчилля в СССР привыкли воспринимать как друга: "Его внезапное падение с пьедестала поэтому тем более тревожно".
Василий Ермоленко, старший сержант, прошедший Сталинград, записал: "Речь воинственная... Английских буржуев можно понять. Англия ничего не выиграла, даже проиграла. Но она избежала вторжения. За это надо было бы сказать нам спасибо. Так нет же".
Тамара Лазерсон, 18-летняя девушка в Каунасе, беспокоилась: "Речь Черчилля вызвала шум. Спекулянты подняли цены. Все обсуждают — будет война... Цена на хлеб в Вильнюсе 50 рублей. Я панически боюсь голода". Она боялась не капризно. Три года назад она сидела в Каунасском гетто, откуда родители отправили ее в побег. Они погибли в концлагерях — мать в Штуттгофе, отец в Дахау. Старшего брата расстреляли в первые дни оккупации. Она вернулась в Каунас, пыталась жить дальше. И через год после освобождения повторяла: "Я панически боюсь голода". Она понимала связь речей политиков и угрозу для мира вокруг.
В Лондоне 102 члена парламента подписали петицию с критикой речи. Коммунистическая газета Daily Worker назвала выступление призывом к новому Антикоминтерновскому пакту, консервативная The Times предупреждала: опасно строить политику в расчете на автоматическую поддержку США.
Восточная Европа реагировала по-своему. Румынская цензура запретила публикацию речи — газеты вышли с четырьмя строками о том, что Черчилль поддерживает англо-советский союз. В Польше слова о "несправедливом посягательстве на Германию" вызвали обиду. Черчилля обвиняли в том, что он повторяет Гитлера.
В американской воинской части в Вюрцбурге — Германия была разделена на зоны оккупации — полковник Фрэнк Эби расклеил приказ: "Миллионы русских погибли, чтобы спасти наши шкуры. Если пропаганда побуждает вас ненавидеть русских, остановитесь". В Конгрессе сенатор Пеппер назвал речь "империализмом в лучшем стиле Мальборо", намекая на предка Черчилля, расширявшего империю три века назад. Сенатор Айкен добавил: "Я не готов вступать в военный союз. Англия, США и Россия должны работать совместно".
15 марта Черчилль выступил в Нью-Йорке, в отеле "Уолдорф-Астория". Он заявил, что не хочет смягчать ни одного слова, сказанного в Фултоне. И предложил вынести иранский вопрос в Совбез ООН: советские войска все еще находились в Иране. Это был вежливый ультиматум Москве.
Черчилль дал своей речи название "Мускулы мира" — в противовес старой поговорке о "сухожилиях войны", деньгах и ресурсах, необходимых для сражений. Он предлагал средства для поддержания мира, столь же мощные, как мускулы, готовые к бою. Но в историю вошло другое — "железный занавес". Поднятый с двух сторон.
В ответ на речь американский сенатор Тайдингс сказал с грустью: "Я хотел бы, чтобы мы могли получить союз пяти держав". Мечта о мире, где вчерашние союзники не становятся врагами, осталась в протоколах. Но Тайдингс не просто сожалел. За месяц до Фултона он выступал в Сенате с "Призывом к мировому разоружению". А через четыре года, когда Маккарти начал охоту на коммунистов, Тайдингс назвал это "мошенничеством и обманом" — и поплатился креслом. Он понял то, что Черчилль, кажется, понимал иначе: мускулы мира не могут подпитываться страхом.
В гимнастическом зале Вестминстерского колледжа тот самый железный шест все еще в стропилах. Есть еще желающие повесить новый занавес. Борьба железа войны и мускулов мира продолжается.
Оценили 0 человек
0 кармы