Президент Центра ближневосточных исследований, приглашенный преподаватель НИУ ВШЭ Мурад Садыгзаде — о том, когда ждать затишья в операции США и Израиля в отношении Ирана.
Уже можно констатировать главное — более чем за неделю с момента начала агрессии против Ирана инициаторы этой кампании не достигли тех целей, на которые, очевидно, рассчитывали в первые дни. Иран не был выведен из политического равновесия, его система управления не рассыпалась, внутренний коллапс не произошел, а война, вместо быстрого стратегического результата, начала втягивать в себя энергетику, логистику, региональную безопасность и глобальные рынки.
На продолжительность конфликта влияют решения Вашингтона, готовность Израиля идти дальше по лестнице эскалации, позиции стран Персидского залива, реакции европейских государств, поведение нефтяного рынка и общий предел терпимости мировой экономики к новому шоку. И все же ряд тенденций позволяет предположить, что при отсутствии экстраординарных событий наиболее острая фаза может продлиться еще около 10–15 дней, возможно, немного дольше. Это не попытка выдать догадку за прогноз, а рабочая оценка по состоянию на текущий момент.
Что изменилось за последние дни
Первое, что видно по динамике конфликта, — изменилась сама структура ударов. США и Израиль продолжают давление, но речь уже не о шоковом темпе первых дней, а о более тяжелой фазе с ударами по глубоко защищенной инфраструктуре. Параллельно сократился и темп иранских ракетных пусков. Обычно это говорит не о скором мире, а о переходе в более затратную и медленную стадию, где каждую следующую военную задачу решить труднее.
Второй ключевой маркер — энергетика. Война перестала быть только региональным кризисом безопасности и стала фактором глобальной экономической турбулентности. Фиксировался скачок нефти марки Brent почти до $120 за баррель, резкие колебания рынка и фактический паралич движения через Ормузский пролив (проходит около пятой части мировой торговли нефтью). Саудовская Аравия начала перенаправлять часть экспорта к Красному морю, страны G7 обсуждают использование стратегических резервов, а перебои с поставками затрагивают среди прочего и азиатские экономики. Когда война так быстро бьет по энергоносителям и логистике, это само становится ограничителем дальнейшей эскалации.
Третье — не произошло расширения большой антииранской коалиции. С 28 февраля, когда начались боевые действия, ни европейские союзники США, ни ключевые региональные игроки не показали готовности полноценно встроиться в новую ступень войны. Напротив, на первый план выходит тревога из-за риска дальнейшего разрастания конфликта. Показательно, что премьер-министр Катара Аль Тани публично заявил о намерении добиваться деэскалации и сохранять контакты с Тегераном. Это важная деталь: политическая среда вокруг конфликта не консолидируется в пользу его углубления, а скорее ищет границы допустимого.
Четвертое — за прошедшие дни стала очевидна и гуманитарная цена войны. По данным Associated Press (АР), к 9 марта число погибших достигло не менее 1 230 человек в Иране и 11 — в Израиле. Согласно отчету Министерства здравоохранения Ливана, в этой стране потери составили 486 человек. Одновременно продолжаются удары по инфраструктуре, фиксируются новые разрушения в Исламской Республике, Израиле и соседних странах, война (вынужденно) все заметнее выходит за рамки двустороннего противостояния. Это уже не ограниченная операция, а кризис, который быстро расширяет собственную географию и увеличивает цену.
На Ближнем Востоке деэскалация, как правило, возникает не из гуманистического прозрения, а из перегрева. Стороны тормозят, когда дальнейшее движение вперед начинает противоречить их собственным интересам, — и именно такая точка сейчас постепенно вырисовывается. США и Израиль могут продолжать удары, но каждый новый шаг становится все дороже в политическом, экономическом и военном смысле. Иран, в свою очередь, показал способность к ответным действиям и повышению общей цены конфликта — прежде всего через давление на региональную инфраструктуру и морские маршруты. Но и для Тегерана продолжение этой логики означает рост риска вовлечения новых игроков и еще более тяжелые внешние последствия. Поэтому обе стороны все ближе к ситуации, когда пауза выглядит не слабостью, а способом выиграть время перед следующим раундом.
Иран не рухнул — и это главный политический итог первой недели
Самая поверхностная ошибка в оценке происходящего — пытаться описать положение Ирана через примитивную схему "победа или поражение". Ни то ни другое пока не отражает реального положения дел. Иран понес тяжелые потери, включая человеческие, инфраструктурные и политические. Однако, как я уже отмечал, система в целом не только не рассыпалась, но, судя по всему, сумела пройти через первую волну шока без утраты базовой управляемости.
Это особенно важно, поскольку именно на такую логику, судя по многим оценкам, делалась ставка — усилить военное и психологическое давление настолько, чтобы внутренняя устойчивость начала быстрое обрушение. Но в реальности произошло иное — внешний удар подтолкнул к мобилизации и консолидации. Для иранской политической модели это закономерно — в условиях масштабного давления внутренние противоречия не исчезают, но временно отступают перед логикой самосохранения системы.
Отдельное значение имеет и фактор власти. Назначение Моджтабы Хаменеи новым верховным лидером Ирана стало не просто кадровым событием, а политическим сигналом. Например, в AP считают, что его приход обозначил ставку на продолжение жесткой линии и на сохранение преемственности в условиях войны. Иными словами, вместо кризиса верховной власти иранская система продемонстрировала способность быстро воспроизвести центр принятия решений. Это само по себе опровергает ожидания тех, кто надеялся, что первый же мощный удар вызовет долгую дезорганизацию наверху.
Разумеется, это не означает отсутствия проблем. Новый лидер унаследует тяжелую войну, социальное напряжение, экономическое давление и крайне сложную региональную обстановку. Но на короткой дистанции его назначение сыграло именно в пользу внутренней консолидации. Поэтому вопрос сегодня стоит не о том, рухнула ли иранская система, а о том, насколько долго она сумеет удерживать мобилизационный режим и как именно будет сочетать жесткость с поиском внешнеполитической передышки.
Последовательная линия России
В свете этого особое значение приобретает российская линия. Если смотреть не на декларации, а на практическую дипломатическую активность, то именно Москва сохраняет рабочие контакты сразу с несколькими сторонами кризиса — Ираном, США, Израилем и государствами Персидского залива, пытаясь удержать хотя бы минимальное пространство для переговорного маневра.
Эта позиция важна еще и потому, что она не сводится к ситуативной риторике. Еще 16 января Владимир Путин в разговорах с Биньямином Нетаньяху и Масудом Пезешкианом предложил российское посредничество и высказался за активизацию политико-дипломатических усилий ради стабилизации обстановки на Ближнем Востоке. После перехода конфликта в наиболее опасную фазу линия Москвы не изменилась, поддерживаются контакты Кремля с руководством стран, затронутых конфликтом.
Так, дополнительный штрих к этой линии дал телефонный разговор Дональда Трампа и Владимира Путина, состоявшийся вечером 9 марта по московскому времени. Как сообщил помощник президента РФ Юрий Ушаков, Путин в ходе беседы призвал к разрешению разногласий между Вашингтоном и Тегераном политико-дипломатическими средствами и изложил свои соображения по этому поводу. Трамп со своей стороны оценил происходящее в контексте совместной с Израилем операции против Ирана. Сам факт такого разговора еще раз показывает, что Москва остается одним из немногих центров, через которые сохраняется реальный политический диалог по кризису.
Так что нынешняя активность РФ укладывается в более широкую стратегическую логику. Россия уже не первый год продвигает идею коллективной безопасности в зоне Персидского залива, выступая за меры доверия, многосторонний диалог и отказ от односторонних силовых шагов. Поэтому нынешние призывы к прекращению огня и возвращению к дипломатии — это продолжение последовательной линии.
Именно в этом и состоит отличие российской позиции от поведения многих других внешних игроков. Одни прямо встроены в силовую логику конфликта, другие ограничиваются общими призывами к сдержанности, не располагая ни достаточными каналами связи, ни реальными посредническими возможностями. РФ же сочетает сразу несколько элементов: постоянные контакты с ключевыми сторонами, публичную ставку на деэскалацию и готовность выступать каналом политической коммуникации между противостоящими игроками. Поэтому на текущем этапе Москва действительно может оказаться едва ли не единственным крупным конструктивным переговорщиком в урегулировании этого кризиса.
Европа, Залив и пределы большой эскалации
Одним из самых показательных итогов прошедшей недели, как я уже отметил, стало отсутствие широкой международной готовности поддерживать дальнейшее разрастание войны. Европейские государства слишком хорошо понимают цену нового энергетического шока, чтобы воспринимать происходящее как локальную операцию с ограниченными последствиями.
Страны Залива, в свою очередь, увидели, насколько уязвима их инфраструктура и как быстро региональная война может обернуться ударом по их собственной устойчивости. Для них нынешний кризис стал еще и жестким уроком в отношениях с США. Во многих столицах региона окончательно укрепилось понимание, что в критический момент рассчитывать приходится прежде всего на собственные силы, поскольку Вашингтон либо не способен, либо не готов в полном объеме обеспечивать прежние гарантии. Так был нанесен и дополнительный удар по репутации американской военной мощи. В очередной раз выяснилось, что даже самое дорогостоящее и технологически продвинутое оружие не дает ни полной защищенности, ни политического контроля над последствиями большой региональной войны.
Это значит, что у нынешней эскалации есть не только военный, но и политический предел. Даже те государства, которые не симпатизируют Ирану, не заинтересованы в том, чтобы конфликт выходил на еще более высокий уровень. Именно поэтому вокруг войны все заметнее складывается не коалиция для ее расширения, а понимание того, что ее расползание хотя бы временно необходимо остановить.
Самый тревожный вывод последних дней состоит в том, что нынешний конфликт работает как ускоритель более широкого мирового кризиса. Нефть, страховые ставки, морская логистика, инфляционные ожидания, решения центробанков и устойчивость правительств оказались втянуты в орбиту войны значительно быстрее, чем стороны смогли добиться какого-либо решающего результата.
В этом и состоит одна из главных особенностей текущей фазы. Она опасна не только сама по себе, но и как модель будущих конфликтов, в которых локальная война почти мгновенно превращается в глобальную экономическую проблему. Поэтому даже возможное снижение интенсивности ударов в ближайшие дни не отменит того факта, что прежний порядок продолжает разрушаться, а новая система международной безопасности все еще не просматривается.
В связи со всем вышесказанным — по совокупности признаков — и можно предположить, что нынешняя фаза конфликта близка к точке, после которой интенсивность боевых действий начнет постепенно снижаться. Нынешний момент — не развязка, а опасный переходный этап. За более чем неделю войны инициаторы агрессии не достигли ни заявленных, ни подразумеваемых целей. Сценарий стремительного принуждения Тегерана к капитуляционной логике не реализовался. Напротив, война стала дороже, опаснее и международно чувствительнее для всех сторон.
Но даже вполне вероятная пауза не должна создавать иллюзий. Она не будет означать завершения конфликта, а станет лишь пределом самой острой волны.
Мнение редакции может не совпадать с мнением автора. Использование материала допускается при условии соблюдения правил цитирования сайта tass.ru
Оценили 4 человека
4 кармы