Старший научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории Российской академии наук Дмитрий Асташкин — о том, как массовая грамотность стала фундаментом демократии в Новгороде.
26 июля 1951 года в Новгороде было жарко. На Неревском раскопе подсобная рабочая Нина Акулова увидела свернутый в трубочку кусок бересты с буквами. Нина отнесла находку руководителю раскопок Артемию Арциховскому. Он увидел буквы на бересте — и замер. Поднял палец. Минуту не мог вымолвить ни слова. А потом выкрикнул: "Я этой находки ждал 20 лет!"
Так нашли первую берестяную грамоту.
Сама грамота оказалась скучным хозяйственным документом XIV века с перечислением доходов от сел. Но именно в этом и была сенсация. Стало понятно: в Новгороде умели писать не только элиты, но и простые люди.
В последующие годы нашли еще множество грамот. И среди них — рисунки мальчика Онфима. Ему было лет шесть-семь. Он брал кусок бересты и выцарапывал буквы, складывал их в слоги, рисовал зверей, человечков.
Грамотность в Новгороде была не просто детской забавой. Она была условием политической жизни. Политика здесь значила для каждого не меньше, чем торговля.
Волхов течет через Новгород и делит его надвое. На правом берегу — Торговая сторона. Там шумит рынок, мастерские, дома купцов и ремесленников. На левом — Софийская сторона. Там — белокаменный собор, боярские усадьбы, власть.
Два мира ненавидели друг друга, но не могли жить раздельно.
В XII веке всем заправляли бояре. Они приглашали князя, заключали с ним договор. В этом договоре было написано: "Без посадника ти, княже, суда не судити". Судить можешь, но только с нашим человеком.
Народ на Торговой стороне терпел. Кричал на вече, когда собирали всех, но решения принимали не подсчетом голосов, а силой — кто громче, тот и прав. Историки называют это аккламацией. А громче были бояре: у них больше слуг, больше сторонников, больше денег, чтобы нанять горлопанов.
Но долго терпеть не получалось.
Первый раз Торговая сторона встала с оружием в середине XII века, требуя своего князя. Бояре задавили — послали дружину, перебили многих на мосту.
Второй раз — 1228 год. Летописец записал: "Диавол воздвиже крамолу велику простую чадь". "Простая чадь" — это они, ремесленники, купцы, обыватели.
В тот год "простая чадь" смела все. Князя выгнали. Посадника выгнали. Тысяцкого выгнали. Даже архиепископа. Дворы боярские разграбили, хоромы пожгли, а уцелевших обложили налогом. Деньги пошли на строительство моста.
В других русских землях восстания часто требовали одного — отмены долгового рабства. Люди продавали себя и детей за долги, и это было страшнее любого князя. В Новгороде такого не знали. Земли здесь хватало, урожай был скудным, но своим. Поэтому спорили не о том, как выжить, а о том, кто будет править.
"Простая чадь" стала главной силой. Меняла правительства, решала вопросы войны и мира. В 1418 году опять жгла боярские усадьбы на Софийской стороне, а потом бежала "на свою" Торговую сторону и готовилась к обороне. Бояре собирали рать на левом берегу.
Две стороны стояли друг против друга, и мутный Волхов тек между ними.
Найденные позже грамоты — их больше тысячи — показали, что новгородская демократия опиралась не только на крик. На бересте сохранились долговые расписки, судебные иски. "С тех пор, как ты поклялся мне на кресте и не присылаешь мне денег, идет девятый год". "Солод ржаной в подклете. Ты возьми пригоршню". Археологи находили писа́ла — костяные палочки для письма — в самых обычных домах.
Лингвист Андрей Зализняк, расшифровавший бересту, говорил: это была массовая грамотность. Ею владел не верхний слой, а широкий круг горожан.
Такую догадку высказывали еще в XIX веке историки, у которых не было в руках ни одной берестяной грамоты. По летописям, договорам с князьями, по самой природе вечевого строя они чувствовали: в Новгороде умели писать не только элиты. И тогда же они вспомнили Афины. Николай Карамзин писал, что новгородское вече похоже на афинское народное собрание. И добавлял: образец новгородской политической системы надо искать не у немцев, а в "первобытном составе всех Держав народных, от Афин и Спарты".
Сходство действительно есть. Для грека полис — это не стены, а люди. Историк Фукидид вкладывает в уста полководца Никия: "Где бы вы ни остановились лагерем, вы там сами тотчас образуете город".
В Новгороде было так же. "Господин Великий Новгород" — это не географическое понятие. Это люди. Посадники, тысяцкие, бояре, "простая чадь". В грамоте 1331 года, адресованной ганзейским купцам, написано: "Великий Новгород разгневан на вас". Не князь, не правительство, а именно город — собранный воедино из тех, кто разумеет грамоту.
Вече и экклесия — органы прямой демократии. Нет депутатов, нет посредников. Ты пришел, ты прокричал, ты проголосовал. В этом смысле Новгород — античный полис. Только в меховых шапках и с православными крестами.
Есть и различие. В Афинах в собрании участвовали и крестьяне из округи. Новгородская демократия была только городской. Сельские жители на вече не ходили.
Главное сходство — в уязвимости. Афины пали под ударами Македонии, Рим — под натиском варваров, итальянские коммуны — под натиском соседей. Республики не умеют защищаться от внешней силы — у них слишком много внутренних споров.
В декабре 1477 года эта внешняя сила пришла на берега Волхова — московское войско. Москвичи не штурмовали стены — они ждали, когда Новгород сдастся сам. Ударили морозы, в Новгороде начался голод. 15 января 1478 года ворота открылись. Ни баррикад, ни битвы — только скрип снега под копытами московской конницы, въезжавшей в притихший город.
Вечевой колокол сняли и увезли в Москву. Но звон его не исчез бесследно. Через три с половиной века он отозвался в Петербурге — в комнате, где собиралась "Священная артель" Александра Муравьева. Там висел "вечевой колокол", и каждый член артели мог позвонить, чтобы собрать товарищей. В декабре 1825 года друзья Муравьева вышли на Сенатскую площадь. Они требовали конституции, хотели ограничить самодержавие. Их назовут декабристами.
Декабристы любили не тот провинциальный Новгород, что видели в путешествии из Петербурга в Москву, а тот, о котором читали у своего приятеля Карамзина, — город свободных граждан, умеющих читать и спорить с князьями. В новой России они хотели назвать высший орган власти Народным вечем.
Декабристы ставили целью "распространение грамотности в простом народе". Им казалось, что, если народ научится читать — он сможет построить другую жизнь. Они не знали про берестяные грамоты. Но интуитивно ощущали связь: грамотность и свобода — это одно и то же.
Восстание декабристов подавили, монархист Карамзин одобрил действия царя: "Я, мирный историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятежа". Власть в империи строилась сверху, громом пушек.
В Новгороде власть строилась снизу, на бересте. Не потому, что новгородцы были лучше. Просто у них было вече, где занимались политикой. Была торговля, где требовалось считать. Грамотность была не привилегией, а инструментом выживания в постоянном споре.
Поэтому мальчик Онфим учился писать. Поэтому через 700 лет Акулова откопала в глине бересту — и ученый Арциховский не мог вымолвить ни слова. Он понял то, что до него только подозревали: новгородская демократия была не в боярских советах и не в княжеских договорах. Она была в этой бересте. В привычке людей записывать свои дела, потому что они знали: их слово имеет вес.
И теперь, когда говорят о демократии, вспоминают не бояр и не посадников. Вспоминают мальчика Онфима, который почти 800 лет назад выводил буквы. И декабристов, которые 200 лет назад открывали школы в сибирской ссылке. Потому что демократия — это когда любой голос учтен и записан. На бересте или на бюллетене.
Оценили 6 человек
8 кармы