Я пришла за помощью, а он предложил секс: тёмная сторона психотерапии

В последние месяцы мне удалось пообщаться с разными людьми, которые анонимно поделились своим неудачным опытом психотерапии. Я, честно, не ожидал, что подобных историй окажется так много — и что за внешне корректной «помощью» нередко скрываются грубые нарушения границ, опасные советы и профессиональная беспомощность.

Чтобы разобраться, где заканчивается терапия и начинается вред, я поговорил с практикующим психологом, доктором психологических наук Александром Ефремовым. Этот материал — о самых тяжёлых ошибках психологов, о том, почему они опасны, и как отличить специалиста от человека, которому нельзя доверять свою уязвимость.

Когда помощь превращается в угрозу

Историй оказалось неожиданно много. Почти все они начинались одинаково: человек приходил к психологу в уязвимом состоянии, надеясь на поддержку и безопасность. А выходил — с ощущением, что его боль не только не была принята, но стала поводом для нового давления.

Девушка №3 вспоминает, что на шестой сессии психолог предложил ей сексуальные отношения.

Парень №1 рассказывает, как специалист после нескольких встреч начал использовать его профессиональные навыки, обсуждая рекламу своего сайта и прося совета — словно между ними никогда не существовало терапевтических границ.

Но есть истории, которые читаются особенно тяжело.

Девушке №5 на тот момент было двадцать лет. Тяжёлые отношения с мужем, маленький ребёнок, ощущение полной несостоятельности. После долгих поисков она нашла психолога, который выглядел надёжно: собственный сайт, интервью на государственном телеканале, уверенный профессиональный образ. На первых сессиях всё казалось правильным — он много спрашивал, внимательно слушал, давал выговориться.

А затем что-то пошло не так.

После встреч у неё появилось чёткое ощущение, что родители её не любят и с ними необходимо прекратить общение. Это было не её решение — это был вывод, к которому её подводил психолог. Затем последовал совет немедленно развестись с мужем и… отдать ребёнка в детский дом.

«Я стояла на шоссе и сражалась с никчёмностью и желанием шагнуть под машины», — вспоминает она.

От необратимого её тогда спас случайный звонок сестры. После долгого разговора девушка пришла в себя, заблокировала психолога и больше никогда к нему не возвращалась.

Прошло десять лет. Сейчас у неё есть сертифицированный специалист, который действительно помог. Но тот опыт, признаётся она, до сих пор оставил глубокий след.

Почему такие советы — это не терапия

Комментируя подобные истории, практикующий психолог, доктор психологических наук Александр Ефремов говорит жёстко: такого человека нельзя подпускать к работе с пациентами.

По его словам, проблема не только в прямых советах — хотя и они недопустимы, — а в самой позиции терапевта. Когда специалист уверен, что знает, как другому человеку нужно жить, он перестаёт быть терапевтом.

Ефремов объясняет, что психолог может не говорить напрямую «разводись» или «прекрати общение», но выстроить работу так, что пациент сам придёт к этим выводам, считая их собственными. Если при этом человек уже наделил терапевта особой значимостью, возникает ретравматизация — повторение детского опыта, когда взрослый навязывает свою волю под видом заботы.

«Это даже не коучинг, — говорит Ефремов. — Это примитивное навязывание собственного опыта и картины мира».

Даже если внешне такие советы «срабатывают», ущерб остаётся. Он заключается в том, что человек начинает думать: сам я ничего не могу, мне нужен другой, чтобы он указал правильный путь. В следующий кризис он снова будет искать того, кто скажет, как жить.

Настоящая терапия, подчёркивает Ефремов, работает наоборот. На выходе человек должен быть сильнее, устойчивее и способнее брать ответственность за свою жизнь.

Когда конфиденциальность перестаёт существовать

Девушка №2 столкнулась с менее очевидным, но не менее болезненным нарушением. Однажды, листая ленту, она увидела шортс от своего терапевта. В видео не было имени, не было прямых указаний — но она узнала себя сразу.

Она даже не была подписана на психолога: ролик просто стал вирусным.

На сессии терапевт сначала отрицала связь видео с пациенткой, а затем сменила позицию: «Ну и что такого? Даже если про тебя — я же не сказала, что это ты».

После полутора лет терапии девушка ушла. Для неё это оказалось слишком болезненно.

Ефремов подчёркивает: в глубинной терапии мы имеем дело с бессознательным и внутренними конфликтами, которые человек сам не осознаёт. Поэтому критически важен сеттинг — система правил и границ, делающая терапию безопасной.

И первое, базовое правило — тотальная конфиденциальность.

Даже пересказ случаев «по дороге», друзьям или коллегам недопустим. Единственное пространство, где допускается обсуждение клиента, — супервизия, и она сама защищена дополнительной конфиденциальностью. Однако именно с этим, по словам Ефремова, в российской психотерапии до сих пор серьёзные проблемы.

Когда терапевт начинает пользоваться пациентом

Парень №4 пришёл в терапию из-за профессионального выгорания и вскользь упомянул, что работает в IT. Через пару недель психолог попросил его «взглянуть» на сайт своей практики. Затем — помочь с текстами, логотипом, сроками. При этом за сессии клиент продолжал платить.

После одной особенно тяжёлой встречи, где он буквально излил душу, терапевт резко переключился на деловой тон и начал обсуждать рекламу.

Ощущение было простым и унизительным: мои переживания ему безразличны.

По словам Ефремова, это прямое нарушение принципа абстиненции — добровольного отказа терапевта от использования пациента в личных целях. Финансово, эмоционально, профессионально — неважно.

Терапия заканчивается в тот момент, когда терапевт начинает извлекать выгоду.

Особенно опасна, подчёркивает он, «бесплатная терапия». В ней терапевт автоматически становится фигурой «святого», а пациент — должником, который не может злиться, критиковать или выражать агрессию. В итоге человек превращается в удобного, послушного, но фальшивого пациента.

Почему даже сочувствие может быть вредным

Ещё одна тонкая тема — время. Классическая сессия длится 50 минут. И когда терапевт регулярно продлевает её «из сочувствия», это тоже форма злоупотребления.

Пациент начинает бессознательно считывать сигналы: если продлили — значит, я важен; если остановили вовремя — значит, меня не любят. Возникает эмоциональная турбулентность, с которой терапевт часто не умеет работать.

Когда терапевт слишком много говорит о себе

Некоторые собеседники отмечали, что психологи часто рассказывают о своей жизни, делятся личным опытом, упоминают, где живут и как справлялись с похожими проблемами.

Ефремов называет это серьёзной ошибкой. Когда терапевт говорит о себе, он провоцирует бессознательное сравнение. Пациент почти всегда проигрывает — либо чувствует себя слабым, либо окончательно теряет веру в помощь.

Часто, говорит он, это происходит из-за страха: слушать другого человека сложно, узнавать другого страшно. И тогда терапевт заполняет пространство собой.

Когда терапия становится формой насилия

История Девушки №3 начинается с того, что сначала кажется «неоднозначным». Психолог позволял себе тактильный контакт — обнимал её в моменты максимальной уязвимости. Затем, на шестой сессии, прямо предложил сексуальные отношения. После отказа он продолжил делать комплименты внешности и предложил встречи с материальной поддержкой.

Абонемент был оплачен. На терапию она больше не пришла.

Александр Ефремов называет это прямой ретравматизацией. Человек приходит за помощью, а вместо этого сталкивается с возбуждённым взглядом терапевта, с нарушением границ и ощущением опасности. И в худшем случае такие ситуации могут разыгрывать тяжёлые травматические сценарии, с которыми человек и пришёл.

Ефремов подчёркивает: любая работа с человеком неизбежно связана с переносом и контрпереносом. Пациент бессознательно проецирует на терапевта фигуры из своего прошлого — родителей, партнёров, авторитетов. В этом и есть смысл глубинной терапии. Но и терапевт неизбежно что-то чувствует в ответ. Его задача — осознавать это, перерабатывать и не действовать из этих чувств.

Если терапевт не понимает, что за «соблазнением» пациентки может стоять защита или бессознательная проверка, если он не различает собственное возбуждение и профессиональную задачу, он становится опасным.

Это уже не ошибка. Это злоупотребление.

Садистический терапевт и ловушка псевдозаботы

Девушка №7 говорит, что с возрастными женщинами-психологами у неё «не сложилось сразу». Возможно, потому что главным агрессором в её семье была мать.

Её психолог давала «домашние задания», отчитывала за неправильное выполнение, посмеивалась над страхами, обесценивала переживания. Когда девушка попыталась приостановить терапию из-за отсутствия денег, получила обвинительную отповедь: она уже не ребёнок, должна планировать ресурсы, а психолог зря потратила на неё силы и время.

Ефремов объясняет: это может быть проявлением непроработанных садистических или нарциссических конфликтов самого терапевта. Он начинает использовать пациента для самоутверждения, для подтверждения собственной значимости. «Я лечу. Благодаря мне они меняются. Без меня они ничто» — эти мысли могут быть неосознанными, но эффект от них разрушителен.

Пациент постепенно втягивается в игру, где готов отдавать всё — лишь бы оставаться в слиянии с псевдоматеринским объектом. И такие отношения могут длиться годами.

Медовый месяц психотерапии и момент, когда нужно остановиться

Ефремов вводит понятие «медового месяца психотерапии». Обычно это первые 8–10 сессий, когда кажется, что проблемы решены, крылья за спиной, жизнь меняется.

Но именно здесь, по его словам, часто нужно завершать работу, если терапевт не умеет работать с переносом. Потому что дальше начинается настоящая, сложная часть терапии — бессознательная коммуникация, нерациональные реакции, страхи, ожидания, паузы, агрессия.

Если терапевт не способен замечать эти моменты, не задаёт вопросов, не выдерживает напряжение, терапия начинает «схлопываться».

Красные флаги: когда стоит насторожиться

Ефремов обращает внимание на несколько тревожных признаков. Например, когда терапия внезапно превращает человека в агрессивного борца за «личные границы» без чувства меры. Иногда это естественный этап — человек, который долго был подавлен, сначала уходит в крайность. Со временем баланс возвращается.

Но есть и другой сценарий: когда терапевт начинает «коучить» пациента, раздувая его нарциссизм, поощряя агрессию вовне, но не принимая её в кабинете. В этом случае агрессия выплёскивается на семью, работу, близких — и может разрушать жизнь.

Задача терапии — не учить, как правильно себя вести, а взять этот «огонь» на себя, позволить пациенту прожить сложные чувства в безопасной среде.

Почему нельзя дружить с терапевтом

Фраза «я подружился со своим психологом» означает одно: терапия закончилась, но деньги продолжают платиться. Между терапевтом и пациентом не может быть дружбы. Желание дружить, желание близости — это материал для работы, а не её результат.

То же самое касается влюблённости. Любовь пациента к терапевту — это продукт переноса, а не реальные чувства. Это любовь внутреннего ребёнка к значимой фигуре. Любые попытки «продолжить отношения после терапии» — профессионально недопустимы.

Лучший результат терапии, по словам Ефремова, — когда пациент уходит и больше никогда не возвращается, потому что присвоил изменения себе и живёт собственной жизнью.

Как выбрать психолога и не навредить себе

Ефремов советует не выбирать одного специалиста сразу. Нужно пройти несколько первичных консультаций и честно говорить, что вы присматриваетесь. Это право пациента — священное.

Если терапевт напрягается, обижается или давит — это повод сразу уходить.

Критически важно проверять две вещи: проходил ли терапевт длительную личную терапию и находится ли он в регулярной супервизии. Не десять сессий, а годы. Не «когда-то проходил», а проходит сейчас. Это не формальность — это механизм безопасности пациента.

Дипломы и сертификаты вторичны. Если специалист делает на них главный акцент, это тревожный знак. Настоящий терапевт говорит прежде всего о своём опыте как пациента и о супервизии.

Возраст, пол, цена — вторичны. Дороже не значит лучше. Идея «взять кредит, чтобы он быстро всё решил» — иллюзия. Быстрых решений не существует.

Когда становится хуже — это не всегда плохо

Ухудшение состояния в терапии не всегда означает, что нужно уходить. Серьёзная работа часто сначала усиливает боль, потому что конфликты выходят на поверхность.

Ключевое правило — говорить об этом. О злости, об обиде, о сексуальных чувствах, о желании уйти. Если терапевт не выдерживает этих разговоров, пугается или уходит от них — возможно, от него действительно стоит уйти. Но если он остаётся и способен с этим работать — это и есть терапия.

Что вы думаете о психотерапии и психологах, которых последнее время стало очень много? Давайте это обсудим.