В данном тексте обсуждается идея Александра Разумова, что вопреки официальному мнению, Фёдора Павловича Карамазова убил не Павел Смердяков, а Михаил Ракитин. На эту тему у него есть книга 2013 года ""Братья Карамазовы". Читаем ненаписанное продолжение великого романа", которую я, однако, не читал, но читал его более поздние статьи из журнала "Москва", которые есть в сети: "Братья Карамазовы. Лучше ли мы жителей Женевы?" (о том, что Павел Смердяков не убивал) и "Кто на самом деле убил Фёдора Павловича Карамазова?" (о том, что убил Михаил Ракитин).
Более конкретно, хотелось бы представить критику идеи Разумова по Смердякову, при этом предполагается, что читатель ознакомится с темой по вышеупомянутым статьям, хотя бы по первой. Здесь же, по вводной части, я ограничусь замечанием, что по роману "Братья Карамазовы" исходно планировалось продолжение, но, к сожалению, через пару месяцев после публикации Достоевский умер. В итоге же, мы имеем возможно незаконченный детективный сюжет, что порождает различные альтернативные прочтения романа.
При этом конкретно по вопросу об убийце Фёдора Павловича есть известное письмо самого Достоевского к читательнице Лебедевой Е. Н. от 8 ноября 1879 года, что "Милостивая Государыня! Старика Карамазова убил слуга Смердяков. Все подробности будут выяснены в дальнейшем ходе романа."
Дополнительно, по поводу этого письма есть мнение Шевченко В.Г. (доклад на 23 конференция в Санкт-Петербурге 9-12. II. 1998 г.) , что крайне удивительны и желание Достоевского до окончания публикации романа рассказать обычной читательнице, кто убийца, и сам факт письма, так как с написанием писем у Достоевского были сложности.
Участие лакея Павла Смердякова в детективной части романа описано автором в основном через разговоры со средним братом Иваном Карамазовым. Во время самого первого разговора, у калитки, Павел, имея в виду предстоящую поездку Ивана, настоятельно советовал ему поехать в деревню Чермашню, но аргументировал это очень иносказательно, в целом речь шла о возможном конфликте старшего брата Дмитрия с отцом. Иван, путаясь в его намёках (в том числе про будущий припадок Павла, который тот предсказывает себе на завтрашний день, хотя такое точное предсказание невозможно), в итоге сказал, что завтра уезжает в Москву. Однако, на следующий день Иван решился-таки заехать в Чермашню, о чём и сообщил провожающему его Павлу. На что тот ответил:
– Значит, правду говорят люди, что с умным человеком и поговорить любопытно, – твердо ответил Смердяков, проникновенно глянув на Ивана Федоровича.
После же убийства Фёдора Павловича, Иван виделся с Павлом трижды: в больнице, где Павел оказался после припадка падучей, потом дома у Павла через две недели, и наконец снова дома у Павла накануне суда. Далее я буду третьим разговором называть последний разговор (то есть нумеруя только эту тройку, как и было в романе).
Ещё до разговора с Павлом у калитки Иван высказал своё отношение к конфликту брата с отцом, когда говорил с младшим братом Алёшей:
– А хотя бы даже и смерти? К чему же лгать пред собою, когда все люди так живут, а пожалуй, так и не могут иначе жить. Ты это насчет давешних моих слов о том, что «два гада поедят друг друга»? Позволь и тебя спросить в таком случае: считаешь ты и меня, как Дмитрия, способным пролить кровь Езопа, ну, убить его, а?
– Что ты, Иван! Никогда и в мыслях этого у меня не было! Да и Дмитрия я не считаю…
– Спасибо хоть за это, – усмехнулся Иван. – Знай, что я его всегда защищу. Но в желаниях моих я оставляю за собою в данном случае полный простор. До свидания завтра. Не осуждай и не смотри на меня как на злодея, – прибавил он с улыбкою.
Когда же произошло убийство отца, Иван стал путаться в своих прошлых желаниях и уточнял, как это выглядело со стороны, у Алёши:
– Помнишь ты, когда после обеда Дмитрий ворвался в дом и избил отца, и я потом сказал тебе на дворе, что «право желаний» оставляю за собой, – скажи, подумал ты тогда, что я желаю смерти отца, или нет?
– Подумал, – тихо ответил Алеша.
– Оно, впрочем, так и было, тут и угадывать было нечего. Но не подумалось ли тебе тогда и то, что я именно желаю, чтоб «один гад съел другую гадину», то есть чтоб именно Дмитрий отца убил, да еще поскорее… и что и сам я поспособствовать даже не прочь?
Алеша слегка побледнел и молча смотрел в глаза брату.
– Говори же! – воскликнул Иван. – Я изо всей силы хочу знать, что ты тогда подумал. Мне надо; правду, правду! – Он тяжело перевел дух, уже заранее с какою-то злобой смотря на Алешу.
– Прости меня, я и это тогда подумал, – прошептал Алеша и замолчал, не прибавив ни одного «облегчающего обстоятельства».
Павел же уже во втором разговоре объяснил Ивану, что тогда у калитки хотел испытать его на предмет "хочется иль не хочется вам, чтобы ваш родитель был поскорее убит?". И раз Иван в ответ на его намёки не поколотил его, а в итоге поехал-таки в Чермашню, значит Иван именно хотел этого:
– Чтоб убить – это вы сами ни за что не могли-с, да и не хотели, а чтобы хотеть, чтобы другой кто убил, это вы хотели
... Это вы на Дмитрия Федоровича беспременно тогда рассчитывали!
– Ну терплю же я от тебя! Слушай, негодяй: если б я и рассчитывал тогда на кого-нибудь, так уж конечно бы на тебя, а не на Дмитрия, и, клянусь, предчувствовал даже от тебя какой-нибудь мерзости… тогда… я помню мое впечатление!
При этом на момент второго разговора подозрение Ивана в адрес Павла тот отверг:
– Это ты его убил! – воскликнул он вдруг.
Смердяков презрительно усмехнулся.
– Что не я убил, это вы знаете сами доподлинно. И думал я, что умному человеку и говорить о сем больше нечего.
В итоге, именно в виде "подбивания" на убийство всё это застревает в сознании Ивана, превращаясь в неразрешимый вопрос о своих же мыслях и желаниях:
(после второго разговора)
– Если б убил не Дмитрий, а Смердяков, то, конечно, я тогда с ним солидарен, ибо я подбивал его. Подбивал ли я его – еще не знаю. Но если только он убил, а не Дмитрий, то, конечно, убийца и я;
(во время третьего разговора)
– Слушай, несчастный, презренный ты человек! Неужели ты не понимаешь, что если я еще не убил тебя до сих пор, то потому только, что берегу тебя на завтрашний ответ на суде. Бог видит, – поднял Иван руку кверху, – может быть, и я был виновен, может быть, действительно я имел тайное желание, чтоб… умер отец, но, клянусь тебе, я не столь был виновен, как ты думаешь, и, может быть, не подбивал тебя вовсе. Нет, нет, не подбивал! Но все равно, я покажу на себя сам, завтра же, на суде, я решил!
Во время третьего разговора Павел таки признался в убийстве Фёдора Павловича, но назвал Ивана при этом "главным убивцем":
– Не надоест же человеку! С глазу на глаз сидим, чего бы, кажется, друг-то друга морочить, комедь играть? Али все еще свалить на одного меня хотите, мне же в глаза? Вы убили, вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой верным, и по слову вашему дело это и совершил.
– Совершил? Да разве ты убил? – похолодел Иван.
Что-то как бы сотряслось в его мозгу, и весь он задрожал мелкою холодною дрожью. Тут уж Смердяков сам удивленно посмотрел на него: вероятно, его, наконец, поразил своею искренностью испуг Ивана.
– Да неужто ж вы вправду ничего не знали? – пролепетал он недоверчиво, криво усмехаясь ему в глаза.
Иван все глядел на него, у него как бы отнялся язык.
Теперь переходим к объяснениям Разумова. В статье это описано так:
По моим подсчётам, в романе более двадцати фраз, коротких реплик или целых эпизодов, которые являются доказательством невиновности Павла. Эти доказательства носят, в основном, косвенный характер, но в романе есть и два ребуса, ответы на которые выводят нас на прямые, то есть неопровержимые доказательства невиновности этого героя.
Стоит отметить, что по всем этим "ребусам" и "неопровержимым доказательствам" на самом деле речь исходно идёт о нескольких противоречиях, выводы по которым, однако, совсем не очевидны.
Из самого основательного, есть расхождение по месту убийства: Павел сказал, что убил рядом с окном, что противоречит данным следствия, а это уже важный факт. Но даже в данном случае, Павел мог сознательно указать другое место, зная верное, то есть это не доказательство, что Павел не убивал.
По остальному, прежде всего, идёт отсылка к лежащей на столе у Павла книге «Святого отца нашего Исаака Сирина слова», по которой достоевист С.В. Белов "выделяет высказывание религиозного писателя о том, что слова суть орудия этого мира, а молчание – золото другого, небесного мира". Из этой идеи Разумов делает очевидно слишком поспешный и слишком глобальный вывод, что "Короче говоря: не верь словам", и, стало быть, в третьем разговоре Павла и Ивана всё сказанное Павлом, то есть и признание в убийстве, - ложь.
Однако же, эта идея допускает более правдоподобную трактовку, что люди обычно относятся к словам слишком легкомысленно и поверхностно, либо обслуживают ими свои преимущественно корыстные интересы. Соответственно, неправильные и неправедные слова могут привести к реальным и ощутимым тяжёлым последствиям в жизни говорящего. Что примерно соответствует случившемуся с Иваном и Дмитрием.
Но есть и совсем простой вариант трактовки: указание на "молчание - золото".
По остальным противоречиям, приведённым у Разумова, с выводами о невиновности Павла ещё сложнее:
1. Дмитрий говорит, что Павел не сказал ему, где конкретно лежат деньги:
А я нарочно налгал на себя… Я вам соврал не думавши, что лежал под подушкой, а вы теперь… Ну знаете, сорвется с языка, и соврешь. А знал один Смердяков, только один Смердяков, и никто больше!.. Он и мне не открыл, где лежит! Но это он, это он; это несомненно он убил, это мне теперь ясно как свет.
А Павел в третьем разговоре сообщает Ивану про Дмитрия, что:
Это ведь их только я научил, что деньги под тюфяком. Только это была неправда-с.
При этом можно было бы добавить к указанному Разумовым и фразу Павла из первого разговора:
Думал, они просто только похитят эти три тысячи рублей, что у барина под тюфяком лежали-с, в пакете-с, а они вот убили-с.
В итоге, получается, что при допросе Дмитрий как-то придумал про тюфяк, но потом почти сразу же этот момент опроверг, а Павел как-то узнал про придуманное Дмитрием и позаимствовал эту фантазию для своих объяснений, но не заметил итоговое опровержение, непосредственно касавшееся самого Павла.
2. В суде обвинение подтверждает идею Павла из первого разговора, что тому нельзя брать деньги из конверта:
– А то, что, предчувствуя такую беду, собственного родителя оставляете-с и нас защитить не хотите, потому что меня за эти три тысячи всегда могли притянуть, что я их украл-с.
Но здесь можно было бы отметить, что в третьем разговоре Павел меняет своё мнение на противоположное "всегда могло":
Так вот если бы Дмитрий Федорович совершили это самое убивство, то, ничего не найдя, или бы убежали-с поспешно, всякого шороху боясь, как и всегда бывает с убивцами, или бы арестованы были-с. Так я тогда всегда мог-с, на другой день али даже в ту же самую ночь-с за образа слазить и деньги эти самые унести-с, все бы на Дмитрия Федоровича и свалилось. Это я всегда мог надеяться.
– Ну, а если б он не убил, а только избил?.
При этом Иван такому повороту не удивляется - он задает следующий вопрос уже на другую тему, хотя возможно и помнит ту фразу из первого разговора. С другой стороны, после того, как Дмитрий при допросе обвинил Павла, до обыска дело не дошло.
То есть по этим двум пунктам видно только, что понятного, однозначного вывода не получить.
Есть, однако, более важная странность в признании Павла, мимо которой Разумов прошёл, не заинтересовавшись:
Предположим, всё вышло так, как Смердяков рассказывает Ивану Карамазову о планируемом им преступлении. То есть Дмитрий из ревности отца убил, но деньги или не нашёл, или сразу убежал с места преступления, даже не пытаясь их найти.
Ключевое слово здесь - "планируемом". В конце третьего разговора этот момент отдельно оговаривается:
– Так неужели, неужели ты все это тогда же так на месте и обдумал? – воскликнул Иван Федорович вне себя от удивления. Он опять глядел на Смердякова в испуге.
– Помилосердуйте, да можно ли это все выдумать в таких попыхах-с? Заранее все обдумано было.
– Ну… ну, тебе, значит, сам черт помогал! – воскликнул опять Иван Федорович. – Нет, ты не глуп, ты гораздо умней, чем я думал….
Поэтому внимательно смотрим за тем, как Павел излагает свой план:
– Положили меня на эту койку-с, я так и знал, что за перегородку-с, потому Марфа Игнатьевна во все разы, как я болен, всегда меня на ночь за эту самую перегородку у себя в помещении клали-с. Нежные они всегда ко мне были с самого моего рождения-с. Ночью стонал-с, только тихо. Все ожидал Дмитрия Федоровича.
– Как ждал, к себе?
– Зачем ко мне. В дом их ждал, потому сумления для меня уже не было никакого в том, что они в эту самую ночь прибудут, ибо им, меня лишимшись и никаких сведений не имемши, беспременно приходилось самим в дом влезть через забор-с, как они умели-с, и что ни есть совершить.
– А если бы не пришел?
– Тогда ничего бы и не было-с. Без них не решился бы.
– Хорошо, хорошо… говори понятнее, не торопись, главное – ничего не пропускай!
– Я ждал, что они Федора Павловича убьют-с… это наверно-с. Потому я их уже так приготовил… в последние дни-с… а главное – те знаки им стали известны. При ихней мнительности и ярости, что в них за эти дни накопилась, беспременно через знаки в самый дом должны были проникнуть-с. Это беспременно. Я так их и ожидал-с.
– Стой, – прервал Иван, – ведь если б он убил, то взял бы деньги и унес; ведь ты именно так должен был рассуждать? Что ж тебе-то досталось бы после него? Я не вижу.
– Так ведь деньги-то бы они никогда и не нашли-с. Это ведь их только я научил, что деньги под тюфяком. Только это была неправда-с. Прежде в шкатунке лежали, вот как было-с. А потом я Федора Павловича, так как они мне единственно во всем человечестве одному доверяли, научил пакет этот самый с деньгами в угол за образа перенесть, потому что там совсем никто не догадается, особенно коли спеша придет. Так он там, пакет этот, у них в углу за образами и лежал-с. А под тюфяком так и смешно бы их было держать вовсе, в шкатунке по крайней мере под ключом. А здесь все теперь поверили, что будто бы под тюфяком лежали. Глупое рассуждение-с. Так вот если бы Дмитрий Федорович совершили это самое убивство, то, ничего не найдя, или бы убежали-с поспешно, всякого шороху боясь, как и всегда бывает с убивцами, или бы арестованы были-с. Так я тогда всегда мог-с, на другой день али даже в ту же самую ночь-с за образа слазить и деньги эти самые унести-с, все бы на Дмитрия Федоровича и свалилось. Это я всегда мог надеяться.
– Ну, а если б он не убил, а только избил?
– Если бы не убил, то я бы денег, конечно, взять не посмел и осталось бы втуне. Но был и такой расчет, что изобьют до бесчувствия, а я в то время и поспею взять, а там потом Федору-то Павловичу отлепартую, что это никто как Дмитрий Федорович, их избимши, деньги похитили.
– Стой… я путаюсь. Стало быть, все же Дмитрий убил, а ты только деньги взял?
– Нет, это не они убили-с. Что ж, я бы мог вам и теперь сказать, что убивцы они… да не хочу я теперь пред вами лгать, потому… потому что если вы действительно, как сам вижу, не понимали ничего доселева и не притворялись предо мной, чтоб явную вину свою на меня же в глаза свалить, то все же вы виновны во всем-с, ибо про убивство вы знали-с и мне убить поручили-с, а сами, все знамши, уехали. Потому и хочу вам в сей вечер это в глаза доказать, что главный убивец во всем здесь единый вы-с, а я только самый не главный, хоть это и я убил. А вы самый законный убивец и есть!
– Почему, почему я убийца? О Боже! – не выдержал наконец Иван, забыв, что всё о себе отложил под конец разговора. – Это все та же Чермашня-то? Стой, говори, зачем тебе было надо мое согласие, если уж ты принял Чермашню за согласие? Как ты теперь-то растолкуешь?
Здесь у Павла неявно проскочило, что добивать избитого Федора Павловича он не стал бы, то есть изначально убивать не собирался, несмотря на якобы "поручение" от Ивана, а значит у Павла был план только провокации Дмитрия и последующего получения денег. Когда же Иван запутался, кто всё-таки убил, Павел, ударив по больному месту Ивана, сразу сменил тему с подробностей своего плана на его "поручение", хотя путаница начиналась очевидно уже с плана.
Более того, сам способ ожидания Павлом Дмитрия исключает вариант, в котором Павел мог бы его "подстраховать", то есть убить Федора Павловича, если бы это не сделал Дмитрий. Для такой "подстраховки" Павлу потребовалось бы отдежурить у окон до прихода Дмитрия, что, даже с учётом ожидаемого крепкого сна слуги Григория с женой, было бы крайне рискованно.
То есть очевидно, что, лёжа за перегородкой, Павел не смог бы даже наверняка заметить, что Дмитрий приходил, а значит ничего бы не было и в смысле "подстраховки". Он мог что-то заметить только по звуку, но в этом отношении дано очень путаное описание:
– Дальше что же-с! Вот я лежу и слышу, как будто вскрикнул барин. А Григорий Васильич пред тем вдруг поднялись и вышли и вдруг завопили, а потом все тихо, мрак.
Понять очерёдность событий тут невозможно. Кстати, далее, уже в момент описания убийства, Павел отмечал в том числе:
... размахнулся, да сзади его в самое темя углом. Не крикнул даже.
Получается, если бы Григорий не проснулся и не дошёл до сада, или хотя бы остался в сознании после удара Дмитрия, то Павел бы точно убить не смог. Значит ни о какой спланированной "подстраховке" Дмитрия при описанных условиях речь идти не могла: и если Павел убил, то это была исключительно его личная инициатива под влиянием совершенно случайно сложившихся обстоятельств, которые никак нельзя было предсказать или подстроить.
Суммируя же, можно сказать, что тут Павел проболтался, на что и могла указывать книга на столе: то есть может быть Павел и понял отъезд Ивана в Чермашню как разрешение на убийство отца, но сам убивать не собирался. Поэтому постоянные фразы Павла про "подбивание" Иваном - лишь манипулирование.
И почти сразу после того, как Павел проболтался, идёт фрагмент, который видимо указывает на мысль Павла о самоубийстве, возможно в силу и этого обстоятельства:
– Несомненно имели-с и согласием своим мне это дело молча тогда разрешили-с, – твердо поглядел Смердяков на Ивана. Он был очень слаб и говорил тихо и устало, но что-то внутреннее и затаенное поджигало его, у него, очевидно, было какое-то намерение. Иван это предчувствовал.
Если бы Иван ещё раз прокрутил в голове эту часть про план, он бы наверняка и сам догадался, что дело было уже не в "подбивании".
Был ещё один момент, где Павел возможно "погорячился". Речь идёт о предъявлении денег, которые Павел потом настоятельно отдаёт Ивану, одновременно замечая, что:
Ну и кто ж вам поверит, ну и какое у вас есть хоть одно доказательство?
– Слушай, эти деньги ты показал мне теперь, конечно, чтобы меня убедить.
Смердяков снял с пачек Исаака Сирина и отложил в сторону.
– Эти деньги с собою возьмите-с и унесите, – вздохнул Смердяков.
– Конечно, унесу! Но почему же ты мне отдаешь, если из-за них убил? – с большим удивлением посмотрел на него Иван.
– Не надо мне их вовсе-с, – дрожащим голосом проговорил Смердяков, махнув рукой. – Была такая прежняя мысль-с, что с такими деньгами жизнь начну, в Москве али пуще того за границей, такая мечта была-с, а пуще все потому, что «все позволено»
При этом, если бы Иван денег не взял, а у Павла эти деньги нашли бы при обыске, то очевидно это и было бы доказательством. Однако Павел рисковал, и храня эти деньги дома до данного разговора.
Здесь стоит упомянуть про два невыясненных в целом по роману пункта, которые возможно оставались для детективной части новой книги.
Во-первых, был визит Катерины Ивановны к Павлу, по которому Иван требовал от того объяснений в самом начале третьего разговора, но Павел отвлёк его своим признанием в убийстве. И потом об этом напомнил Ивану чёрт в самом начале сна, то есть скорее всего тут могло быть что-то важное.
Во-вторых, возможно появилось бы объяснение для открытой двери, которая как бы померещилась Григорию (её нет в контекстном описании событий от автора, хотя есть фрагмент про открытое окно) и на которой строилось всё обвинение до появления в суде письма Дмитрия Катерине Ивановне.
Соответственно, по первому пункту возможно, что именно острая необходимость отвлечь Ивана на его больную тему и привела Павла к мысли о предъявлении денег для убеждения.
При этом на тот момент Павел вроде бы ещё собирался отвечать в суде:
– Говорю вам, нечего вам бояться. Ничего на вас не покажу, нет улик. Ишь руки трясутся. С чего у вас пальцы-то ходят? Идите домой, не вы убили.
По результату же разговора, Павел остался без денег и в перспективе без рычага манипулирования Иваном в виде "подбивания". Кстати, на случай, если Иван решится рассказать о признании в суде, Павел действительно мог сознательно указать неверное место убийства.
В итоге, всё-таки скорее всего именно Павел убил Федора Павловича и в конечном счёте по своей личной инициативе. При этом, если Дмитрий планировал убить, но не убил, то Павел - наоборот.
Если же убийцей был Ракитин, то нужно будет объяснить:
- мотив самооговаривания и самоубийства Павла (а также выдачи денег, особенно если это вдруг другие деньги, например, от Катерины Ивановны для чего-то);
- мотив Ракитина, если он не взял денег (но возможно в спешке не нашёл, если тоже как-то думал, что они - "под тюфяком", а Павел как-то успел следом забрать).
Вообще, сама детективная интрига у Достоевского, получается, смещается от вопроса "кто убил?" к вопросу "при каких обстоятельствах убил или не убил?".
P.S.
Кстати, в статье википедии "Второй том романа «Братья Карамазовы»" упоминаются некоторые нерасшифрованные стенограммы Анны Григорьевны Достоевской:
В 1916 году к тридцатипятилетию смерти мужа она рассказала критику Александру Измайлову о рукописях и планах Достоевского: «Смерть унесла его действительно полного замыслов. Он мечтал 1881 год всецело отдать „Дневнику“, а в 1882 засесть за продолжение „Карамазовых“. Над последней страницей первых томов должны были пронестись двадцать лет. Действие переносилось в 80-е годы. Алёша уже являлся не юношей, а зрелым человеком, пережившим сложную душевную драму с Лизой Хохлаковой, Митя возвращался с каторги»[1][5]. При этом она отметила, что из-за постоянной занятости другими записями писателя, так и не приступила к работе над стенограммами второго тома, а расшифровать их кому-то другому из-за условных сокращений будет очень сложно[5].
[5]=Гроссман, 1935, с. 332
Гроссман, Л. П. Жизнь и труды Ф.М. Достоевского. Биография в датах и документах. — Москва; Ленинград: Academia, 1935. — 383 с.
Оценили 0 человек
0 кармы