— Можно попросить Нину? — сказал я.

19 1325

— Можно попросить Нину? — сказал я

.— Это я, Нина.— Да? Почему у тебя такой странный голос?— Странный голос?— Не твой. Тонкий. Ты огорчена чем-нибудь?— Не знаю.— Может быть, мне не стоило звонить?— А кто говорит?— С каких пор ты перестала меня узнавать?— Кого узнавать?

Я отыскал в столе пачку кубинских сигарет. Крепких как сигары. Их, наверное, делают из обрезков сигар. Какое у меня может быть дело к Нине? Или почти дело? Никакого. Просто хотелось узнать, дома ли она. А если ее нет дома, это ничего не меняет. Она может быть, например, у мамы. Или в театре, потому что на тысячу лет не была в театре.Я позвонил Нине.— Нина? — сказал я.— Нет, Вадим Николаевич, — ответила Нина. — Вы опять ошиблись. Вы какой номер набираете? — 149-40-89.— А у меня Арбат — один — тридцать два — пять три.— Конечно, — сказал я. — Арбат — это четыре?— Арбат — это Г.— Ничего общего, — сказал я. — Извините, Нина.— Пожалуйста, — сказала Нина. — Я все равно не занята.— Постараюсь к вам больше не попадать, — сказал я. — Где-то заклинилось, вот и попадаю к вам. Очень плохо телефон работает.

— Да, — согласилась Нина.Я повесил трубку.Надо подождать. Или набрать сотню. Время. Что-то замкнется в перепутавшихся линиях на станции. И я дозвонюсь. «Двадцать два часа ровно», — сказала женщина по телефону «сто». Я вдруг подумал, что если ее голос записали давно, десять лет назад, то она набирает номер «сто», когда ей скучно, когда она одна дома, и слушает свой голос, свой молодой голос. А может быть, она умерла. И тогда ее сын или человек, который ее любил, набирает сотню и слушает ее голос.Я позвонил Нине.— Я вас слушаю, — сказала Нина молодым голосом. — Это опять вы, Вадим Николаевич?— Да, — сказал я. — Видно, наши телефоны соединились намертво. Вы только не сердитесь, не думайте что я шучу. Я очень тщательно набирал номер, который мне нужен.— Конечно, конечно, — быстро сказала Нина. — Я ни на минутку не подумала. А вы очень спешите, Вадим Николаевич?— Нет, — сказал я.— У вас важное дело к Нине?

— Нет, я просто хотел узнать, дома ли она.— Соскучились?— Как вам сказать…— Я понимаю, ревнуете, — сказала Нина.— Вы смешной человек, — сказал я. — Сколько вам лет, Нина?— Тринадцать. А вам?— Больше сорока. Между нами толстенная стена из кирпичей.— И каждый кирпич — это месяц, правда?— Даже один день может быть кирпичом.— Да, — вздохнула Нина, — тогда это очень толстая стена. А о чем вы думаете сейчас?— Трудно ответить. В данную минуту ни о чем. Я же разговариваю с вами.— А если бы вам было тринадцать лет или даже пятнадцать, мы могли бы познакомиться, — сказала Нина. — Это было бы очень смешно. Я бы сказала: приезжайте завтра вечером к памятнику Пушкину. Я вас буду ждать в семь часов ровно. И мы бы друг друга не узнали. Вы где встречаетесь с Ниной?

— Как когда.— И у Пушкина?— Не совсем. Мы как-то встречались у «России».— Где?— У кинотеатра «Россия».— Не знаю.— Ну, на Пушкинской.— Все равно почему-то не знаю. Вы, наверное, шутите. Я хорошо знаю Пушкинскую площадь.— Неважно, — сказал я.— Почему?— Это давно было.— Когда? Девочке не хотелось вешать трубку, почему-то она упорно продолжала разговор.

— Вы одна дома? — спросил я.— Да. Мама в вечернюю смену. Она медсестра в госпитале. Она на ночь останется. Она могла бы прийти и сегодня, но забыла дома пропуск.— Ага, — сказал я. — Ладно, ложись спать, девочка. Завтра в школу.— Вы со мной заговорили как с ребенком.— Нет, что ты, говорю с тобой, как со взрослой.— Спасибо. Только сами, если хотите, ложитесь спать с семи часов. До свидания. И больше не звоните своей Нине. А то опять ко мне попадете. И разбудите меня, маленькую девочку. Я повесил трубку. Потом включил телевизор и узнал о том, что луноход прошел за смену 337 метров. Луноход занимался делом, а я бездельничал. В последний раз я решил позвонить Нине уже часов в одиннадцать, целый час занимал себя пустяками. И решил, что, если опять попаду на девочку, повешу трубку сразу.

— Я так и знала, что вы еще раз позвоните, — сказала Нина, подойдя к телефону. — Только не вешайте трубку. Мне, честное слово, очень скучно. И читать нечего. И спать еще рано.— Ладно, — сказал я. — Давайте разговаривать. А почему вы так поздно не спите?— Сейчас только восемь, — сказала Нина.— У вас часы отстают, — сказал я. — Уже двенадцатый час.Нина засмеялась. Смех у нее был хороший, мягкий.— Вам так хочется от меня отделаться, что просто ужас, — сказала она. — Сейчас октябрь, и потому стемнело. И вам кажется, что уже ночь.— Теперь ваша очередь шутить? — спросил я.— Нет, я не шучу. У вас не только часы врут, но и календарь врет.— Почему врет?— А вы сейчас мне скажете, что у вас вовсе не октябрь, а февраль.— Нет, декабрь, — сказал я. И почему-то, будто сам себе не поверил, посмотрел на газету, лежавшую рядом, на диване. «Двадцать третье декабря» — было написано под заголовком.

Мы помолчали немного, я надеялся, что она сейчас скажет «до свидания». Но она вдруг спросила:— А вы ужинали?— Не помню, — сказал я искренне.— Значит, не голодный.— Нет, не голодный.— А я голодная.— А что, дома есть нечего?— Нечего! — сказала Нина. — Хоть шаром покати. Смешно, да?— Даже не знаю, как вам помочь, — сказал я. — И денег нет?— Есть, но совсем немножко. И все уже закрыто. А потом, что купишь?— Да, — согласился я. — Все закрыто. Хотите, я пошурую в холодильнике, посмотрю, что там есть?— У вас есть холодильник?— Старый, — сказал я. — «Север». Знаете такой?— Нет, — сказала Нина. — А если найдете, что потом?

— Потом? Я схвачу такси и подвезу вам. А вы спуститесь к подъезду и возьмете.— А вы далеко живете? Я — на Сивцевом Вражке. Дом 15/25.— А я на Мосфильмовской. У Ленинских гор. За университетом.— Опять не знаю. Только это неважно. Вы хорошо придумали, и спасибо вам за это. А что у вас есть в холодильнике? Я просто так спрашиваю, не думайте.— Если бы я помнил, — сказал я. — Сейчас перенесу телефон на кухню, и мы с вами посмотрим.Я прошел на кухню, и провод тянулся за мной, как змея.— Итак, — сказал я, — открываем холодильник.— А вы можете телефон носить за собой? Никогда не слышала о таком.— Конечно, могу. А ваш телефон где стоит?— В коридоре. Он висит на стенке. И что у вас в холодильнике?— Значит, так… что тут, в пакете? Это яйца, неинтересно.— Яйца?

— Ага. Куриные. Вот, хотите, принесу курицу? Нет, она французская, мороженая. Пока вы ее сварите, совсем проголодаетесь. И мама придет с работы. Лучше мы вам возьмем колбасы. Или нет, нашел марокканские сардины, шестьдесят копеек банка. И к ним есть полбанки майонеза. Вы слышите?— Да, — сказала Нина совсем тихо. — Зачем вы так шутите? Я сначала хотела засмеяться, а потом мне стало грустно.— Это еще почему? В самом деле так проголодались?— Нет, вы же знаете.— Что я знаю?— Знаете, — сказала Нина. Потом помолчала и добавила: — Ну и пусть! Скажите, а у вас есть красная икра?— Нет, — сказал я. — Зато есть филе палтуса.— Не надо, хватит, — сказала Нина твердо. — Давайте отвлечемся. Я же все поняла.— Что поняла?— Что вы тоже голодный. А что у вас из окна видно?

— Из окна? Дома, копировальная фабрика. Как раз сейчас, полдвенадцатого, смена кончается. И много девушек выходит из проходной. И еще виден «Мосфильм». И пожарная команда. И железная дорога. Вот по ней сейчас идет электричка.— И вы все видите?— Электричка, правда, далеко идет. Только видна цепочка огоньков, окон!— Вот вы и врете!— Нельзя так со старшими разговаривать, — сказал я. — Я не могу врать. Я могу ошибаться. Так в чем же я ошибся?— Вы ошиблись в том, что видите электричку. Ее нельзя увидеть.— Что же она, невидимая, что ли?— Нет, видимая, только окна светиться не могут. Да вы вообще из окна не выглядывали.— Почему? Я стою перед самым окном.— А у вас в кухне свет горит?— Конечно, а так как же я в темноте в холодильник бы лазил? У меня в нем перегорела лампочка.— Вот, видите, я вас уже в третий раз поймала.

— Нина, милая, объясни мне, на чем ты меня поймала.— Если вы смотрите в окно, то откинули затемнение. А если откинули затемнение, то потушили свет. Правильно?— Неправильно. Зачем же мне затемнение? Война, что ли?— Ой-ой-ой! Как же можно так завираться? А что же, мир, что ли?— Ну, я понимаю, Вьетнам, Ближний Восток… Я не об этом.— И я не об этом… Постойте, а вы инвалид?— К счастью, все у меня на месте.— У вас бронь?— Какая бронь?— А почему вы тогда не на фронте?Вот тут я в первый раз только заподозрил неладное. Девочка меня вроде бы разыгрывала. Но делала это так обыкновенно и серьезно, что чуть было меня не испугала.— На каком я должен быть фронте, Нина?

— На самом обыкновенном. Где все. Где папа. На фронте с немцами. Я серьезно говорю, я не шучу. А то вы так странно разговариваете. Может быть, вы не врете о курице и яйцах?— Не вру, — сказал я. — И никакого фронта нет. Может быть, и в самом деле мне подъехать к вам?— Так и я в самом деле не шучу! — почти крикнула Нина. — И вы перестаньте. Мне сначала было интересно и весело. А теперь стало как-то не так. Вы меня простите. Как будто вы не притворяетесь, а говорите правду.— Честное слово, девочка, я говорю правду, — сказал я.— Мне даже страшно стало. У нас печка почти не греет. Дров мало. И темно. Только коптилка. Сегодня электричества нет. И мне одной сидеть ой как не хочется. Я все теплые вещи на себя накутала.И тут же она резко и как-то сердито повторила вопрос:— Вы почему не на фронте?— На каком я могу быть фронте? — Уже и в само деле шутки зашли куда-то не туда. — Какой может быть фронт в семьдесят втором году!— Вы меня разыгрываете?

Голос опять сменял тон, был он недоверчив, был он маленьким, три вершка от пола. И невероятная, забытая картинка возникла перед глазами — то, что было с мной, но много лет, тридцать или больше лет назад, когда мне тоже было двенадцать лет. И в комнате стояла буржуйка. И я сижу на диване, подобрав ноги. И горит свечка, или это было керосиновая лампа? И курица кажется нереальной, сказочной птицей, которую едят только в романах, хотя я тогда не думал о курице…— Вы почему замолчали? — спросила Нина. — Вы лучше говорите.— Нина, — сказал я. — Какой сейчас год?— Сорок второй, — сказала Нина.И я уже складывал в голове ломтики несообразностей в ее словах. Она не знает кинотеатра «Россия». И телефон у нее только из шести номеров. И затемнение…— Ты не ошибаешься? — спросил я.— Нет, — сказала Нина.Она верила в то, что говорила. Может, голос обманул меня? Может, ей не тринадцать лет? Может, она, сорокалетняя женщина, заболела еще тогда, девочкой, и ей кажется, что она осталась там, где война?

— Послушайте, — сказал я спокойно. Не вешать же трубку. — Сегодня двадцать третье декабря 1972 года. Война кончилась двадцать семь лет назад. Вы это знаете?— Нет, — сказала Нина.— Вы знаете это. Сейчас двенадцатый час… Ну как вам объяснить?— Ладно, — сказал Нина покорно. — Я тоже знаю, что вы не привезете мне курицу. Мне надо было догадаться, что французских куриц не бывает.— Почему?— Во Франции немцы.— Во Франции давным-давно нет никаких немцев. Только если туристы. Но немецкие туристы бывают и у нас.— Как так? Кто их пускает?— А почему не пускать?— Вы не вздумайте сказать, что фрицы нас победят! Вы, наверно, просто вредитель или шпион?— Нет, я работаю в СЭВе, Совете Экономической Взаимопомощи. Занимаюсь венграми.— Вот и опять врете! В Венгрии фашисты.

— Венгры давным-давно прогнали своих фашистов. Венгрия — социалистическая республика.— Ой, а я уж боялась, что вы и в самом деле вредитель. А вы все-таки все выдумываете. Нет, не возражайте. Вы лучше расскажите мне, как будет потом. Придумайте что хотите, только чтобы было хорошо. Пожалуйста. И извините меня, что я так с вами грубо разговаривала. Я просто не поняла.И я не стал больше спорить. Как объяснить это? Я опять представил себе, как сижу в этом самом сорок втором году, как не хочется узнать, когда наши возьмут Берлин и повесят Гитлера. И еще узнать, где я потерял хлебную карточку за октябрь. И сказал:— Мы победим фашистов 9 мая 1945 года.— Не может быть! Очень долго ждать.— Слушай, Нина, и не перебивай. Я знаю лучше. И Берлин мы возьмем второго мая. Даже будет такая медаль — «За взятие Берлина». А Гитлер покончит с собой. Он примет яд. И даст его Еве Браун. А потом эсэсовцы вынесут его тело во двор имперской канцелярии, и обольют бензином, и сожгут.Я рассказывал это не Нине. Я рассказывал это себе. И я послушно повторял факты, если Нина не верила или не понимала сразу, возвращался, когда она просила пояснить что-нибудь, и чуть было не потерял вновь ее доверия, когда сказал, что Сталин умрет. Но я потом вернул ее веру, поведав о Юрии Гагарине и о новом Арбате. И даже насмешил Нину, рассказав о том, что женщины будут носить брюки-клеш и совсем короткие юбки. И даже вспомнил, когда наши перейдут границу с Пруссией. Я потерял чувство реальности. Девочка Нина и мальчишка Вадик сидели передо мной на диване и слушали.

Только  они были голодные как черти. И дела у Вадика обстояли даже хуже, чем у Нины; хлебную карточку он потерял, и до конца месяца им с матерью придется жить на одну ее карточку, рабочую карточку, потому что Вадик посеял карточку где-то во дворе, и только через пятнадцать лет он вдруг вспомнит, как это было, и будет снова расстраиваться потому что карточку можно было найти даже через неделю; она, конечно, свалилась в подвал, когда он бросил на решетку пальто, собираясь погонять в футбол. И я сказал, уже потом, когда Нина устала слушать, то что полагала хорошей сказкой:— Ты знаешь Петровку?— Знаю, — сказала Нина. — А ее не переименуют?— Нет. Так вот…Я рассказал, как войти во двор под арку и где в глубине двора есть подвал, закрытый решеткой. И если это октябрь сорок второго года, середина месяца, то в подвале, вернее всего лежит хлебная карточка. Мы там, во дворе, играли в футбол, и я эту карточку потерял.— Какой ужас! — сказала Нина. — Я бы этого не пережила. Надо сейчас же ее отыскать. Сделайте это.Она тоже вошла во вкус игры, и где-то реальность ушла, и уже ни она, ни я не понимали, в каком году мы находимся, — мы были вне времен, ближе к ее сорок второму году.— Я не могу найти карточку, — сказал я. — Прошло много лет. Но если сможешь, зайди туда, подвал должен быть открыт. В крайнем случае скажешь, что карточку обронила ты.

И в этот момент нас разъединили.Нины не было. Что-то затрещало в трубке. Женский голос сказал:— Это 148-18-15? Вас вызывает Орджоникидзе.— Вы ошиблись номером, — сказал я.— Извините, — сказал женский голос равнодушно.И были короткие гудки. Я сразу же набрал снова Нинин номер. Мне нужно было извиниться. Нужно было посмеяться вместе с девочкой. Ведь получалась в общем чепуха…— Да, — сказал голос Нины. Другой Нины.— Это вы? — спросил я.— А, это ты, Вадим? Что тебе не спиться?— Извини, — сказал я. — Мне другая Нина нужна.— Что?Я повесил трубку и снова набрал номер.— Ты сума сошел? — спросила Нина. — Ты пил?— Извини, — сказал я и снова бросил трубку.

Теперь звонить бесполезно. Звонок из Орджоникидзе все вернул на свои места. А какой у нее настоящий телефон? Арбат — три, нет, Арбат — один — тридцать два — тридцать… Нет, сорок…Взрослая Нина позвонила мне сама.— Я весь вечер сидела дома, — сказала она. — Думала, ты позвонишь, объяснишь, почему ты вчера так себя вел. Но ты, видно, совсем сошел с ума.— Наверно, — согласился я. Мне не хотелось рассказывать ей о длинных разговорах с другой Ниной.— Какая еще другая Нина? — спросила она. — Это образ? Ты хочешь заявить, что желал бы видеть меня иной?— Спокойной ночи, Ниночка, — сказал я. — Завтра все объясню. …Самое интересное, что у этой странной истории был не менее странный конец. На следующий день утром я поехал к маме. И сказал, что разберу антресоли. Я три года обещал это сделать, а тут приехал сам. Я знаю, что мама ничего не выкидывает. Из того, что, как ей кажется, может пригодиться. Я копался часа полтора в старых журналах, учебниках, разрозненных томах приложений к «Ниве». Книги были не пыльными, но пахли старой, теплой пылью. Наконец я отыскал телефонную книгу за 1950 год. Книга распухла от вложенных в нее записок и заложенных бумажками страниц, углы которых были обтрепаны и замусолены. Книга была настолько знакома, что казалось странным, как я мог ее забыть, — если бы не разговор с Ниной, так бы никогда и не вспомнил о ее существовании. И стало чуть стыдно, как перед честно отслужившим костюмом, который отдают старьевщику на верную смерть.

Четыре первые цифры известны. Г-1-32… И еще я знал, что телефон, если никто из нас не притворялся, если надо мной не подшутили, стоял в переулке Сивцев Вражек, в доме 15/25. Никаких шансов найти тот телефон не было. Я уселся с книгой в коридоре, вытащив из ванной табуретку. Мама ничего не поняла, улыбнулась только проходя мимо, и сказала:— Ты всегда так. Начнешь разбирать книги, зачитаешься через десять минут. И уборке конец.Она не заметила, что я читаю телефонную книгу. Я нашел этот телефон. Двадцать лет назад он стоял в той же квартире, что и в сорок втором году. И записан был на Фролову К.Г.Согласен, я занимался чепухой. Искал то, чего и быть не могло. Но вполне допускаю, что процентов десять вполне нормальных людей, окажись они на моем месте, делали бы то же самое, и я поехал на Сивцев Вражек.Новые жильцы в квартире не знали, куда уехали Фроловы. Да и жили ли они здесь? Но мне повезло в домоуправлении. Старенькая бухгалтерша помнила Фроловых, с ее помощью я узнал все, что требовалось, через адресный стол.Уже стемнело. По новому району, среди одинаковых панельных башен гуляла поземка. В стандартном двухэтажном магазине продавали французских кур в покрытых инеем прозрачных пакетах. У меня появился соблазн купить курицу и принести ее, как обещал, хоть и с двадцатилетнем опозданием. Но я хорошо сделал, что не купил ее. В квартире никого не было. И по тому, как гулко разносился звонок, мне показалось, что здесь люди не живут. Уехали.

— Куда?— Месяц как уехали на Север. До весны не вернуться. И Нина Сергеевна, и муж ее.Я извинился, начал спускаться по лестнице. И думал, что в Москве, вполне вероятно, живет не одна Нина Сергеевна Фролова 1930 года рождения.И тут дверь сзади снова растворилась.— Погодите, — сказал тот же парень. — Мать что-то сказать хочет.Мать его тут же появилась в дверях, запахивая халат.— А вы кем ей будете?— Так просто, — сказал я. — Знакомый.— Не Вадим Николаевич?— Вадим Николаевич.— Ну вот, — обрадовалась женщина, — чуть было вас не упустила. Она бы мне никогда этого не простила. Нина так и сказала: не прощу. И записку на дверь приколола. Только записку, наверно, ребята сорвали. Месяц уже прошел. Она сказала, что вы в декабре придете. И даже сказала, что постарается вернуться, но далеко-то как…

Женщина стояла в дверях, глядела на меня, словно ждала, что я сейчас открою какую-то тайну, расскажу ей о неудачной любви. Наверное, она и Нину пытала: кто он тебе? И Нина тоже сказала ей: «Просто знакомый».Женщина выдержала паузу, достала письмо из кармана халата.

«Дорогой Вадим Николаевич!

Я, конечно, знаю, что вы не придете. Да и как можно верить детским мечтам, которые и себе уже кажутся только мечтами. Но ведь хлебная карточка была в том самом подвале, о котором вы успели мне сказать…»

КИР БУЛЫЧЕВ


Убийственная жажда власти

Стремление к власти редко свойственно человеку, достигшему в каком-то деле профессиональных высот. Как и большая часть руководящих нами инстинктов, это связано с древнейшими архетипами ...

Мильша. Засечная черта. Мягкий и твёрдый знаки фамилии или параллели 17 и 21 столетий

ЗАЩИТНИКАМ ОТЕЧЕСТВА ПОСВЯЩАЕТСЯ«Мильша. Засечная черта». Мягкий и твёрдый знаки  фамилии или параллели 17 и 21 столетий«Под ракитою зеленойКазак раненый лежал.Ой да под зеленойКаз...

«Бессмысленное действие»: оценка идеи контртеррористической операции

Политолог Ростислав Ищенко, отвечая на вопросы читателей «Военного дела», выразил точку зрения по поводу целесообразности замены СВО на контртеррористическую операцию (КТО).— Из-за част...

Обсудить
  • почему мне так грустно? :cry:
    • xibina
    • 28 сентября 2023 г. 01:33
    Фантастический фильм "Временная связь", 2020. По рассказу Кира Булычева "Можно попросить Нину?" https://vk.com/video23413267_456239252?list=99bcf9ed4a1f62ba13
  • Один из моих самых любимых Булычевских. Он писал ...пронзительно хорошо.
  • Сильное впечатление.
  • :clap: :clap: :clap: