Линовская просека. Стальной капкан

О сколько нам открытий чудных
Готовит просвещенья дух
И опыт - сын ошибок трудных
И гений - парадоксов друг
И случай - Бог изобретатель

Второй «толчок» настиг меня в восемнадцать. К тому времени детские воспоминания о пушкинских гаданиях подернулись дымкой, я стал крепким советским парнем, связистом Группы советских войск в Германии.

Шел 1971-й год.

Пейзаж был по-немецки аккуратным: песчаная просека, стройные сосны и ровный ряд свежепоставленных столбов. На опушке стояла огромная катушка — выше человеческого роста, намотанный на неё многожильный алюминиевый провод тускло поблескивал на солнце. Наш ГАЗ-66, зацепив конец провода за крюк, медленно тронулся по просеке. Машина скрылась за изгибом пути, разматывая за собой тяжелую металлическую «змею», которая с негромким шуршанием ползла по земле, поднимая легкую пыль.

Я остался один у своего столба. Задача простая: взобраться наверх, вкрутить изоляторы и подготовить линию к монтажу. На сапогах — тяжелые стальные кошки, притянутые к подошвам грубыми кожаными ремнями.

Я начал подъем. Крепко вогнал левую кошку в дерево чуть выше бетонного основания. Теперь нужно было перенести вес и подтянуть правую ногу. Момент был неудобный: центр тяжести сместился, левая нога задрана высоко, и правую кошку пришлось вначале волочить по земле, подтягивая её к столбу.
И в эту секунду я увидел это.
Провод, который тянул грузовик где-то там, за лесом, двигался мимо меня слева направо. Двигался ровно, неумолимо, с силой многотонной машины. И именно в тот миг, когда моя правая нога скользила по песку, острый стальной крюк моей кошки попал точно в зазор между жилами провода.
Мир замер. Я стоял спиной к просеке, прижавшись к столбу, одна моя нога была намертво вбита в дерево, а вторую стальной петлей захватил и потащил за собой ГАЗ-66.
В долю секунды сознание выстроило безупречную и жуткую математическую модель моей гибели.
Левая нога намертво вбита в столб на уровне пояса. Чтобы выдернуть крюк из дерева, нужен мощный рывок, но опоры нет — я вишу в неудобном полу шпагате. Выпрыгнуть из сапога? Исключено. Толстые кожаные ремни с замками намертво притянули кошку к подошве, на их расстегивание ушло бы полминуты, которых у меня не было.
Правая нога стала заложницей алюминиевого жгута. Стальной загнутый крюк кошки вошел в переплетение жил, как ключ в замок. Провод уходил вперед со скоростью пять — пятнадцать километров в час. Чтобы освободиться, мне нужно было бы бежать рядом с проводом, обгоняя грузовик. Но левая нога держала меня у столба.

Ситуация была математически безвыходной. Механический капкан, который через секунду гарантированно разорвет меня надвое.
На чудо я не надеялся, но произошло нечто более странное. Страх, который должен был парализовать, не пришел. Вместо него навалилось абсолютное, ледяное спокойствие и твёрдая вера: всё обойдется.
И в этот миг реальность изменилась. Время споткнулось и замерло.
Я отчетливо видел, как пылинки в лучах солнца повисли в воздухе, перестав кружиться. Звук работающего за лесом двигателя стал бесконечно далеким. Всё пространство вокруг меня превратилось в густой кисель.

В этой звенящей тишине пришла простая, как удар тока, мысль: «Рывок».
У меня оставалось не более двадцати сантиметров свободного хода, прежде чем ноги растянет в критический шпагат. Нужно было опередить время. Я собрал всю волю, всё напряжение, на которое способно человеческое тело, — до темноты в глазах, до предела физических сил. Я должен был придать правой ноге импульс, скорость которого превышала бы скорость идущего на первой передаче грузовика.
Это был прыжок выше головы, попытка барона Мюнхгаузена вытащить себя из болота, ставшая реальностью.
Я совершил этот невозможный рывок, но, бросив взгляд вниз, похолодел: крюк всё еще сидел в жилах провода. Ловушка не разжалась. Неумолимый металл продолжал растягивать моё тело, миллиметр за миллиметром приближая финал.
В этот миг я переступил порог человеческих возможностей. Я напрягся так, что мир вокруг окончательно перестал существовать — ни звуков, ни леса, ни боли. Время послушно замерло во второй раз, давая мне еще один, последний шанс. Снова бешеный импульс, рывок, в который я вложил не просто силу мышц, а саму жажду жизни.

И время потекло вновь. Я увидел, как стальной крюк, освободившись, выскочил из сплетения и теперь просто вибрировал, беспомощно скрежеща по поверхности алюминиевых жил.
Опасность еще не ушла — провод продолжал ползти рядом, а на нём лежал и тёрся об него, стальной прут моей правой кошки, который я не в силах был поднять и убрать прочь. Я понимал, что, не подняв его, есть высокий риск, что крюк вновь попадёт между жил. Опустошенный, почти теряя сознание от запредельного выброса энергии, я заставил себя действовать. Изгибая правую ногу под неестественным углом, я вывернул кошку так, чтобы её острие не дай бог снова не зацепилось за «змею». Сантиметр за сантиметром я волочил её по проводу к себе, пока не почувствовал под подошвой твердую, спасительную землю.

Когда всё закончилось, я обнаружил, что не могу пошевелиться. Сил не осталось даже на вдох. Каким-то чудом я отцепил левую кошку от столба и просто рухнул в траву.
Весь остаток времени до обеда, я лежал на спине, глядя в бездонное немецкое небо. Мир казался странным, обновленным и до жути непонятным. Когда за нами пришел грузовик, сослуживцы, видя мою бледность и отрешенность, пытались шутить, развлекать меня, но я не мог вымолвить ни слова, и даже не мог улыбаться, и сам этому удивился.
Я смотрел на них глазами человека только что пришедшего в этот мир.
Анализируя дальнейший ход событий, я отметил ещё одно маловероятное стечение обстоятельств, которое поразило меня ещё больше, чем только что произошедший со мной, случай: - никто из сержантов, сидящих рядом в грузовике, не спросил меня о проделанной работе, вернее о том, что я ровным счётом ничего не сделал.

- Никто из моих товарищей, которые знали меня как человека, всегда легко входящего с ними в диалог, на это раз, видя моё растерянное состояние, не спросили меня о том, почему я нахожусь в таком состоянии.
Промелькнула мысль - не слишком ли много происходит маловероятных фактов одновременно? Я понимал, что случаи бывают с людьми разные, - их можно объяснить невнимательностью людей, но вероятность того, что маловероятные события происходят один за другим, и они независимы друг от друга наталкивает на мысль об управлении в рамках какого-то объемлющего сценария.
Как будто кто-то их предупредил, что меня сейчас лучше не тревожить, чтобы я смог прийти в себя.
Благожелательное, ко мне отношение товарищей, пытающихся меня подбодрить и отвлечь, отсутствие контроля, я воспринимал, как некое извинение кого-то за причинённые мне, жёсткие испытания. Меня это очень удивило.
Я не стал рассказывать об этом случае и о своих размышлениях ни командирам, ни друзьям после.
Свидетелей не было. Да и кто бы поверил в остановку времени и в то, что человек может быть быстрее автомобиля? Это была тайна, принадлежавшая только двоим: мне и Тому, Кто в тот день держал меня за руку.
В свои восемнадцать я всё ещё оставался упорным атеистом, но в монолитной стене моего материализма появилась первая глубокая трещина. Бог начал свой разговор со мной — терпеливо, через боль и металл, разрушая во мне железную логику, показывая мне, что мир — это не просто набор шестеренок, а нечто бесконечно более глубокое.