Встреча с Михаилом Ковалевым состоялась у нас в госпитале. Ему было заметно лучше. И только глаза оставались такими же грустными, как и прежде. На столике, возле кровати — маленький шоколадный торг, на котором мелкой строкой было мастерски выведено: «Лейтенанту М. Г. Ковалеву — за храбрость. От боевых товарищей из морпехоты». Рядом в чайном, стакане стоял букетик красивых желтеньких цветочков, которых так много в Инкерманской долине, на Сапун-горе и в районе Меккензи.
Мы поговорили о новостях, о том, о сем. Заговорили о боевых делах. Ковалева интересовал ход операции в районе энской высоты. Это сразу приблизило нас к теме, которую Ковалев избегал затрагивать: к теме его ранения. Наконец он уступил нашей просьбе.
«Нас было семь человек. Мы пошли к немцам, чтобы разведать минное поле, огневые точки и, главное, минометы. Они укрывали их на скатах высоты. Ну, пошли. Было четыре часа утра. Идем хорошо. Потом поползли. Немцы вдруг начали швырять ракеты. Светло, как днем! Потом перестали, успокоились.
Минное поле нашли, точно отметили его на карте. Стали искать минометы. Они используют их, как пулеметы: один-два спрячут где-нибудь на скате за камнями или в расщелине. Атакуешь, а тебя таким огнем ошпаривают! Трое пошли в одну сторону, четверо в другую. Ползем без шорохов. Земля подсохла и от неосторожных движений шуршит. Ползем, ползем, а минометов нет. Устали. Но возвращаться, не выполнив задания, неудобно. Ведь утром, часов в семь, начнется наша атака.
И вдруг шагах в тридцати от нас кто-то чихнул. Северъяков был со мной, хороший парень, шепчет мне: «Немецкий это чих». Мы еще ближе. Но темновато, не видно ничего. Слышим — кашлянул кто-то. Я тихо-тихо пополз на кашель. Вижу, яма вырыта на самом скате. В яме вроде батальонный миномет. Под рукой чувствую провод. Сам почти не дышу. Провод перерезал. Думаю: что же дальше делать?
А в это время кто-то идет к яме с другой стороны. Разговаривают. В яме четыре солдата. Пятый подошел, опустился на корточки. Разговор серьезный, по голосам чувствую. Потом пятый получил бутылку и ушел. Слежу за ним. А он шагов через двадцать бах — и тоже в ямку. Я к той ямке. Смотрю — тоже миномет, ротный. Сидят в яме двое. Отполз обратно, шепчу Северьянову: давай, мол, нажимай назад; сейчас гранатами шарахну. А небо уже начинает сереть. Оставаться дольше опасно. Северьянов пополз. Я вытащил гранаты, приготовился. Смотрю — из ямы вылезает фриц. Ну, тут уж думать не о чем. Бросил сразу две гранаты. За взрывом никаких криков не слышал. Подполз — все четверо лежат, миномет изуродован. Я быстро дал ходу. Проскочил минное поле. Встал. Меня, наверно, заметили.
Пулеметы затараторили. Я оглянулся посмотреть, откуда бьют пулеметы. Мина как трахнет неподалеку! Ничего, ни одного осколка не попало. Это они из ротного стрельнули. Я опять ищу пулеметные гнезда, и вдруг в глазах огонь, земля из-под ног уплыла. Пришел в себя. Около меня Северьянов и другие товарищи. Дотащили меня до части. Потом я опять потерял сознание. Вот и все. Если бы осторожней быть, ранения не случилось бы.
— А вы знаете, что эту высоту взяли ваши товарищи в то самое утро?
— Ну, еще бы! Ведь это мы разведали подходы к ней, — с достоинством сказал Ковалев.
— Почему же вы отрицаете значение личного подвига?
Ковалев не спеша заговорил:
— Дело вот в чем. Я был не один, а с товарищами. С нами была вся бригада. С бригадой вся армия, с армией… — Ковалев приподнялся на постели, — весь народ, родина. Так чей же это подвиг — мой лично или всего народа?
Ковалев секунду помолчал и потом убежденно заметил:
— Вы обратили внимание, как Сталин говорил? Наш народ — народ героев, народ-герой. И Калинин об этом же писал. Я, как вам это сказать… я сын этого народа. Отсюда и корни храбрости…
Через два дня Ковалева в медсанбате уже не было. Профессор сказал:
— Мы его отправили на Кавказское побережье. Там условия, надо это признать, более подходящие. Как его здоровье? Не хотелось бы сглазить, но месяца через два-три кораблем может командовать. Но эти вопросы, к сожалению, решаю не я, — закончил профессор шуткой.
Оценили 22 человека
41 кармы