Глава из книги Ивана Родионова "Дети дьявола"

2 933

             «Ваш отец дьявол; и вы хотите исполнять

похоти отца вашего. Он был человекоубийца

от начала и не устоял в истине; ибо нет в нем

истины. Когда говорит он ложь, говорит свое;

ибо он лжец и отец лжи».

(Ин.8,44)       

             

                                                  Вечер второй

– Ведь, Липман, надо же перед самими собой сознаться, разве царская Россия была побеждена в Великой войне? Да она перед революцией, провоевав при самых катастрофических для себя условиях больше 2 1/2 лет, была во много раз сильнее и куда грознее, чем в начале кампании. Ну, какое другое государство выдержало бы то, что она выдержала? Начала войну не готовая, чуть не голыми руками дралась против вооруженного до зубов противника и ведь стояла, Липман, да как стояла! Ко времени революции эта страшенная махина только-только раскачалась. Русский народ – медведь, Липман. Сам я, слава Богу, никогда в жизни моей не охотился и даже не держал в моих руках ружья, но мне говорили, что для того, чтобы заставить медведя защищаться, надо сперва больно ранить его. Тогда только он полезет на охотника и будет опасен и страшен! Ко времени русской революции срединные державы уже исчерпали все свои человеческие и материальные ресурсы и еле-еле держались в поле. Население их пухло с голода, в их армиях – скудость питания, недостаток в снарядах и амуниции, изношенность пушек, ружей, пулеметов. Антанту подкармливала Америка, да и то впроголодь. А Россия? И вы там были, и я туда наезжал. Нам-то с вами отлично хорошо известно ее тогдашнее положение. Внутри ни в чем не ощущалось недостатка. Ну, может быть, в Петербурге и в Москве не было каких-нибудь люксусов. Население питалось так же сытно, как и в мирное время. Хлеба, мяса, молока, масла, сахару, жиров, плодов и овощей, кожи, шерсти, металлов, дерева, всякого рода фабрикатов имелось неисчерпаемое количество. На фронте для последнего победоносного удара против ослабленных противников русские сосредоточили такие колоссальные силы, каких от начала веков не видывал мир. Испытывая во все время войны страшную, катастрофическую скудость в вооружении, ко времени революции они всего, всяких орудий истребления, и запасов питания, и амуниции имели целые горы и союзников своих, и врагов своих оставили далеко за флангом. При этом заметьте себе, Липман, что золотой запас в кладовых Государственного банка едва был тронут. Сколько там находилось золота, сколько золота. Вы и представить себе не можете! – Он зачмокал губами и с грустью покачал головой. – Военная индустрия внутри страны достигла невообразимого развития, железнодорожное строительство шло вперед гигантскими шагами… Мы, лучше всех осведомленные об экономическом и политическом положениях во всем свете, не раз были потрясены неожиданными открытиями сверхчеловеческой мощи этого государства и от этого приходили в уныние и ужас… Нельзя перечислить всех успехов в различных отраслях государственного хозяйства, каких достигла Россия в такую беспримерно тяжелую для нее эпоху. Ведь, Липман, вы знаете, что Россия уже выиграла войну. Нам надо было спешить, иначе, если бы мы допустили ее до победоносного мира к Константинополю, и Босфору, и проливам не миновать бы ее рук. И все наше еврейское дело рухнуло бы на веки. – Почему?

– Видите ли, Липман, при победоносном для России окончании войны, самой силою вещей все славянские страны объединились бы с ней в один могущественнейший, неодолимый единоплеменный союз…

– Да. Наверно.

– И знаете, на какую чашку судьбоносных весов бросила бы тогда Россия свой тяжелый, всепоражающий меч?

– Не знаю, мэтр.

– На чашку мира всего мира, – с особой внушительностью, подчеркивая каждое слово, продолжал Дикис. – Она никогда не воевала бы и никому не позволила бы поднять оружие. Царство Божие настало бы на земле. И наше великое дело рухнуло бы навсегда, потому что к всемирному владычеству мы можем прийти только через моря крови. Следовательно, нам нужны революции, войны и войны. Другого пути нет. И тут Израиль напряг весь свой гений и нажал на все мировые пружины. И что же? Мы победоносную в поле Россию, как карточный домик, опрокинули ее внутренним взрывом, не пролив и одной капли нашей еврейской крови. Чистая работа! А что мы там имели, Липман, ежели бы вы знали! – Он схватился за голову. – Мы приобрели в России такие несметные богатства, такие сокровища, каких, откровенно говоря, после изнурительной войны, сплошного беспорядка и разгромов при идиотском Временном правительстве и при набитом дураке Керенском, дай Бог ему на много лет здоровья, нам и во сне не снилось. Мы не только заплатили нашим кредиторам огромные долги с хорошими процентами, сделанные во время подготовки революции, не только обогатились сами, но обогатили и всю многомиллионную еврейскую массу, слетевшуюся со всех концов земли к нам на помощь. Призвав к управлению русским народом на всевозможные комиссарские должности, мы тем самым возвели ее в высокий ранг властителей, господ. Мы дали ей полную возможность хорошо жить, хорошо заработать и научили ее сноровкам и навыкам управления. Таким образом, в лице ее уже теперь мы имеем вполне надежный и опытный кадр для наших будущих операций в других странах. Чем полонили мы Россию? Чем покорили весь мир, Липман? Я предвижу ваш ответ. Конечно, вы скажете деньгами…

– Само собой разумеется, без денег ничего нельзя сделать.

– Истина. Но во все времена Израиль денег имел в изобилии и, однако, он всеми был презираем, влияние его на судьбы человечества было сравнительно ничтожно до тех пор, пока евреи не забрали в свои руки мировую прессу. Впервые на нее, как на всесокрушающее завоевательное оружие, открыл глаза Израиля наш знаменитый и гениальнейший из гениальных националист Адольф Кремье. И тогда по всему нашему всемирному фронту свыше был дан пароль – чего бы это ни стоило, но вырвать у гоев возможно большее количество их прессы и открывать, где только возможно, новые периодические издания, заводить типографии, книжные магазины, склады и т.п., так как такие торговые предприятия, помимо идейных и политических выгод, приносят и громадные барыши. Последнее обстоятельство особенно привлекло наши еврейские сердца, всегда падкие до всякой наживы. И что же? Действительность не только оправдала пламенные надежды наши, но и превзошла наши самые смелые ожидания. Именно пресса, давая колоссальные барыши, извлекла народ Израиля из унизительного гетто, выдвинула его в ряды господствующих и сделала анонимное слово наше сперва веским, а к нашей эпохе уже безаппеляционно-решающим. За какие-нибудь полвека, мы, евреи, захватили в руки наши добрую половину этой всемирной кафедры – прессы, а к началу Великой войны мы владели уже не больше и не меньше, как свыше 90% ее, т.е. другими словами, мы во всех концах земли задавили гоевскую печать. На ее долю в хоре наших громоподобных голосов осталось только пищать, как полураздавленный цыпленок или, поджавши хвостик, лаять из подворотни, как простуженная шавка. На этом одном из главнейших фронтов мы с полным правом можем торжествовать нашу блистательную победу. Тут мы – цари и повелители.

– Хотя вы, Липман, и старый, с полным правом можно сказать, заслуженный деятель прессы и я далек от мысли обидеть вас, если скажу, что по всей вероятности, вы сами не дооцениваете колоссальной, доминирующей роли прессы, как вообще в современной усложненной жизни, так в частности в успехе нашего великого дела…

– Отчего вы так думаете, мэтр? Нет. Я отдаю себе ясный отчет в этом деле…

– Тем лучше. Ведь надо же признаться, Липман, что слово ценнее золота и разит сильнее меча, особенно слово печатное. Чего только этим всепобеждающим "бескровным" оружием нельзя достигнуть? Я вас уверяю, Липман, всего. Недаром, словом мир живущий вызван из небытия. И нынче не столько воюют мечом, сколько пером и чернилами! Прежде прессу любили называть седьмой великой державой. После Великой войны, что осталось от шести великих держав? Одни клочки и лохмотья. А седьмая? Она выросла в единственную величайшую и самодержавнейшую, которая одна диктует человечеству свою непреклонную волю. Кто ее сотворил? Кто устроил? Кто вдунул в нее дух жизни? Чьим гением и чьими силами создана эта новая, возвышающая до небес, вавилонская башня? Мы, евреи, создали ее, нашим гением сорганизовали, мы вознесли ее на такую умопомрачительную высоту, что никакой рукой не достанешь, и дали ей в земных делах судьбоносное значение. Мы ее хозяева, ее вдохновители, через нее мы нашим духом пропитали весь мир, околдовали человечество и заставили эту громаду плясать под нашу дудочку. Говорят, некоторые породы змей обладают способностью своим взглядом гипнотизировать птиц, которые под действием этой их силы сами летят к ним в разинутую пасть. Если проводить параллели, то змеи – мы, евреи, а глупые, безвольные птицы – гои. На какую удочку мы уловили не только одну Россию, но и весь цивилизованный мир, который уже пойман и водится на ней, пока окончательно не выбьется из сил и в свои времена и сроки, как и Россия теперь, будет выброшен нами на берег дальний, как рыба из воды, и всецело попадет в наши руки, руки искусных ловцов? Если не всецело, то все-таки главным образом на печатное слово. А приманкою были красивые, выспоренные речи о "свободах", о братстве, равенстве, о правах человека, о гуманизме, социализме, прогрессе, культуре и т.п. жупелах. Мы этими высокого значения словами загипнотизировали, усыпили и обворожили культурные слои человечества, в низших, трудящихся массах, особенно среди рабочих, возбудили зависть, а несбыточными посулами взрастили в народных низах неутолимую алчность, клеветой же, беззастенчивой, гнусной и всевозможными инсинуациями снизили, расшатали и порушили троны императоров и королей.

– Все самые большие и самые влиятельные журналы и газеты, все самые мощные книгоиздательства и типографии на языках всех цивилизованных народов теперь принадлежат исключительно нам, евреям, или находятся в полной денежной, а, следовательно, и в моральной зависимости от нас, т.е. под нашим неусыпным и строгим контролем. А ведь, Липман, что такое означает овладение всей прессой какой-либо страны? Ведь это равносильно тому, как ежели бы у населяющего ее народа-хозяина отрезать его собственный природный язык и вместо него вставить чужой. Не правда ли? Хе-хе-хе…

Липман улыбнулся.

– Сравнение подходящее. Возразить нечего.

– Мы эти хирургические операции произвели настолько искусно и деликатно, что гои и не почувствовали, как остались бессловесными животными, как им по их скотской природе и быть полагается. Впрочем, зачем преувеличивать наши достижения?! Будем скромнее. Мы оставили за ними право мычать и даже драть свои глотки, но только в тех случаях, когда и где и как мы им прикажем и укажем. Но ни-ни, не больше того. Ведь что такое по сущности своей пресса? Голос страны, голос народа. По крайней мере, таковой, а не какой-либо иной, ей быть полагается. При теперешней широкой распространенности книг и особенно периодических изданий, печать создает те или иные настроения, внушает их и направляет так называемое "общественное мнение" по тому руслу, какое выгодно для ее хозяев. А это "общественное мнение", этот глас народа… хе-хе… властно давит на свои правительства и своим давлением заставляет их принимать и проводить в жизнь те или иные решения государственного характера. Ну, раз мы – хозяева, а вся пишущая гоевская братия – наши купленные рабы, то мы ведь не гоголевские унтер-офицерские вдовы, сечь самих себя не станем и другим не позволим, не будем в наших собственных изданиях ратовать за чужие, враждебные или вредные нашим планам, интересы. Мы и говорим нашим пишущим рабам: "пишите, что вам приказывают ваши хозяева". И пишут. Само собой разумеется, что тут надо проявлять высокое искусство, потому что приходится вечно держать курс нашего израильского корабля между многими Сциллами и Харибдами. Этим искусством мы овладели в совершенстве и ведем нашу линию осторожно, умно, под самыми благонамеренными, патриотическими и либерально-гуманными сигнатурками. Гои – ослы, Липман. Ведь они охотно, с восхищением и даже с великой признательностью будут глотать и смертельный яд, лишь бы на сигнатурке был расписан лекарственный рецепт. И чем запутаннее и сложнее рецепт, тем они более и охотнее веруют в его спасительные свойства. Ну, разве не ослы они, Липман? Ну, подумайте вы себе, да разве мы, евреи, допустили бы кого-либо из чужеродных забрать в свои руки нашу еврейскую национальную прессу и от нашего еврейского лица и имени говорить на весь мир, отстаивать наши еврейские интересы?! Я вас спрашиваю, Липман, возможна такая ситуация или невозможна?

От такой неожиданной постановки вопроса Липман побагровел и, как ужаленный, привскочил со своего места.

– Ну, это было бы дико, как не знаю что… недопустимо! – энергично потряхивая головой, решительно заявил он.

– И я говорю, что это было бы дико и ни в коем случае недопустимо. Таким шарлатанам наши первые слова были бы: "руки прочь!". В свое собственное гнездо кукушек мы не пустим. Мы не сумасшедшие и не бессловесные скоты, сами владеем членораздельной речью. – Мэтр вдруг неожиданно и весело рассмеялся. – Знаете, Липман, гои в полном смысле слова идиоты, дегенераты. Отчего в их пустые головы никогда не залетит простой, естественный вопрос: почему, дескать, еврейский народ, настолько малюсенький, что во всей численности человеческого населения не составляющий и одного полного процента, владеет свыше девяноста процентов всей мировой прессы на языках всех культурных народов? Девяносто из ста, из ста, Липман! Ведь, казалось бы, что такой вопрос должен бы хватить их, как быка обухом по голове, и навести на другой, тоже не менее простой и естественный вопрос: почему еврейство устроило себе всесветную монополию из прессы? Нельзя же объяснить явление такого колоссального и беспримерно-важного значения одними только коммерческими выгодами. А отсюда недалеко уже и до заключения, что, значит, у евреев, помимо коммерческих в этом деле интересов, имеются другие скрытые и подозрительные, которые, во что бы то ни стало, надо поскорее разъяснить и в корне пресечь создавшуюся темную противоестественность. По крайне мере, мы, евреи, поступили бы именно так. Но, слава Богу, эти легкомысленные верхогляды и в ус себе не дуют.

– Да-а… – удивленно обмолвился Липман. – Ведь и мне в таком освещении, в каком вы поставили этот вопрос, никогда не представлялся…

– Ведь, Липман… ведь только благодаря нашей прессе мы запрягли в нашу жидовскую балагулу, – он усмехнулся, усмехнулся и Липман, – не только все левые политические партии всего мира, которых отчасти мы и создали и мы же всех взлелеяли, но такие, которые на первый взгляд, казалось бы, никакого, даже отдаленного, касательства к политике не имеют. Возьмите хотя бы спиритов, оккультистов, теософов и т.п.

– Вот как! Да они-то что, мэтр?

– А вот что: все эти шарлатанские учения, существующие и прогрессирующие не без нашей скрытой поддержки, вносят великий сумбур в слабые гоевские мозги, расшатывают и разрушают веру в Предвечного. А теософия – кощунственная ересь, пользующаяся особенным нашим – вниманием и покровительством. Все левые политические партии, начиная от наивных либералов всех стран, старых радикалов, верхоглядов – русских кадетов, анархистов и кончая социалистами всех подразделений и толков – по сущности своей не более, как те ретивые не по разуму лошади, которые по растерзанным телам и костям своих единокровных, по пепелищам собственных домов, через развалины собственных государств, в поту, крови и прахе, надрываясь изо всех сил, покорно и тупо везут триумфальную колесницу Израиля к всемирному владычеству. Этим слепорожденным, "почтенным" животным и в голову не приходит, какую поистине жалкую и ужасную участь готовят они и самим себе, и в особенности, своим единоплеменникам. Социалисты в общей своей массе являются нашим пушечным мясом, тогда как масоны представляют из себя интеллектуальную силу нашей всемирной армии. Как вам известно, в масоны вступают люди всех национальностей и всяческих левых партий, при этом обязательно только интеллигентные. Вы, Липман, будучи сами старым, опытным масоном, достаточно хорошо знакомы с этой нашей могущественнейшей организацией. Поэтому я буду краток и скажу лишь, что масоны – наше самое тонкое, совершенное и надежное оружие. Вы знаете, что сеть его опутала весь земной шар. Все самое интеллигентное и влиятельное среди гоев, не стесняющееся в средствах к достижению своих целей, а жаждущее той или иной карьеры, преуспеяния и всяческих благ земных, попало в эти сети. В эту нашу организацию вовлечены люди всевозможных интеллигентных профессий и всяких общественных положений, начиная от средней руки купцов, чиновников, офицеров, священников, адвокатов, артистов, литераторов, и кончая видными государственными деятелями, католическими прелатами, епископами всех христианских вероисповеданий, принцами крови и даже королями и императорами. Забавно видеть заседающими в наших ложах тех властителей, троны которых масоны призваны сокрушить. Были среди последних даже гроссмейстерами, т.е. высшими возглавителями нашего ордена. Вы знаете, что никого и ничего они у нас не возглавляли, а подобно всем рядовым братьям-масонам, как в игре в жмурки, с завязанными глазами послушно плелись туда, куда направляли их наши невидимые руки и делали то, что мы им внушали. В этот всемирный орден мы запутали почти сплошь всех тех, кто стоит у власти народов. Могущество нашего ордена настолько велико, что в последние годы правят народами исключительно масоны. И человеку, не принадлежащему к этой нашей тайной корпорации, будь он хоть семи пядей во лбу, никогда не сделать большой политической карьеры. Мы всегда сумеем подставить ему ножку и не позволим пробраться до высших степеней.

– Все это, мэтр, мне хорошо известно…

– Тогда на этом и покончим и перейдем опять на несколько минут к России, где влияние нашей прессы было прямо чудотворным и принесло нам неисчислимые и драгоценнейшие плоды. Ведь в продолжение немногих десятилетий и особенно после 1905-го года, о, благословенное время!, когда были дарованы свободы слова, печати, собраний мы совершенно и безраздельно овладели русскими умами. Все старые фрондировавшие либералы, радикалы, новорожденные кадеты, либеральные националисты и, конечно, социалисты всех подразделений и оттенков пошли гуртом, поголовно в нашу лавочку и кем, и чем, в конце концов, они являлись? Водовозами, добровольными, добросовестными и даже восторженными водовозами, усердно лившими воду на нашу еврейскую мельницу. Мы обезбожили и сделали антигосударственной почти сплошь всю русскую интеллигенцию и настолько затравили, засмеяли и заплевали и без того слабо проявлявшийся русский национализм, что сами русские стыдились его, а большинство из них считали для себя позором и оскорблением, если их называли националистами. Это было ругательное слово. "Отсталый", невежда, глупец, зубр – вот их презрительные клички. От таких людей шарахались в стороны, отплевывались. На них при жизни ставили крест. Им в своем собственном отечестве не к чему было приложить своих рук. На службе им не давали ходу. Все и все были против них. Даже само правительство царя стеснялось быть строго национальным. Это считалось шовинизмом дурного тона. Вот как мы их через нашу печать "обработали". Чиновники от высших и до низших, многие из духовенства и очень значительная часть образованного офицерства из кожи лезли демонстрировать свой либерализм, кадетизм, "передовитость", а под сурдинку и республиканизм… И все для того, чтобы не заподозрили их в "мракобесии", невежестве и "отсталости"…

– Были между ними и ярые социалисты… – дополнил Липман.

– А во что же мы превратили изящную русскую словесность, подарившую миру, надо сознаться, величайших, несравненных мастеров слова: Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, двух графов Толстых, Тютчева, Достоевского и целый еще сонм звезд первой величины, излучавших всегда прекрасный и благородный свет. Мы воспитали и на свой лад обработали огромные своры бездарнейших, безграмотных, циничных и гнусных писак и поэтиков, Блока возвели в невиданные гении, Андреева провозгласили сверхгением, а босяка Горького немеркнущим солнцем на вечном небосклоне. А эти русские ротозеи, в невинности сердца своего, с простодушием их национального героя Иванушки-дурачка поверили нам, думали… думали, что и мы всерьез… Ха-ха-ха-ха!

На этот раз Дикис хохотал настолько заразительно, что не удержался от смеха и Липман.

– Теперь слушайте дальше, – со слезами на глазах и с лицом, раздувшимся от смеха, продолжал мэтр. – Ведь вы не станете же отрицать, что русский литературный Олимп мы превратили в грязный, вонючий свинарник, заставив всякого возведенного нами на него "олимпийца" хрюкать и гадить, как ему вздумается, т.е. по-свински, не позволив только одного малюсенького: следовать по стопам своих благородных великанов слова. И вот наши излюбленные и вышколенные нами избранники – "корифеи" от литературы и особенно избранницы, из которых одни уже умерли, другие еще и поныне благополучно подвизаются, в бегах обретаясь, надо отдать им полную справедливость, поусердствовали на славу и на совесть… ха-ха-ха… Ну, довольно шуток, право… о-охх… Ну, а теперь без шутки надо же сознаться, что среди современных русских писателей не мало Божией милостью талантов…

– Несомненно. Целый букет… всерьез согласился Липман.

– Не будем говорить, что такое талант вообще, а скажем только о художественно-литературном в частности. Такой талант – оружие ужасной силы, иногда всепокоряющее. Если живопись действует на зрительный аппарат, музыка на слух, через что восприятия передаются потом уму и сердцу, что сильное художественно-литературное слово, как быка за рога, сразу берет и держит в своей власти всего человека. Если против какой-нибудь даже талантливейшей публицистической статьи, философского или богословского трактата можно еще спорить, можно еще не соглашаться с положениями и выводами авторов и даже опровергать их, то получается нечто совершенно иное от художественно-литературного изображения. Почему? Потому что оно действует не только на один ум, но и на чувство, и на воображение, и даже на нервы. Оно целиком берет всего человека и подавляет его. Против мастерски обрисованных образов и картин спорить невозможно. Их только воспринимаешь. Они как бы впитываются в твою плоть и кровь, присасываются к тебе, как пиявки и ты носишь их в самом себе, как что-то живое, в действительности существующее. Как пример, вот вам Толстой. На нашей с вами памяти весь культурный мир жил под обаянием и гипнозом его гигантского дарования. Каждое его слово ловилось на лету; его проповеди проводились в жизнь. Влияние его на человечество было неотразимым. Разве не так, Липман?

– Так.

– В силу этих исключительных свойств литературно-художественных изображений, талант, направленный на доброе, возвышенное и правдивое, незаметно и нечувствительно плодит в обществе бесконечное количество добра и сильнее иных религиозных проповедей восстанавливает пошатнувшиеся моральные основы, тот же талант, изображающий злое, лживое и развратное, растлевает общественную среду, сея вокруг, себя зло, преступность и порок. Ведь не надо забывать, Липман, что люди в высокой степени наделены обезьяньим свойством подражательности. Сколько в старые времена в российских дворянских кругах было онегинствующих и печоринствующих. Кто их вызвал к жизни? Первых Пушкин, вторых – Лермонтов своими поразительными гениями. На наших глазах под влиянием криминальных романов Конан-Дойля, сколько развелось доморощенных Шерлок-Холмсов. А как увлекались босячеством, когда "великий" Максим в зените своей славы так размашисто и красочно разрисовывал своих героев дна. С другой стороны, надо помнить, что, погрузившись с головой в грязь, нельзя вылезти из нее не замаранным. Эти простые истины мы, умные евреи, давно знаем и для наших целей взяли на наше воспитание и на нашу службу русских писателей. И "корифеи" не ударили себя лицом в грязь и не обманули наших ожиданий. Они купали в помоях своих читателей. Не так ли, Липман?

– Что же? Они нанялись и "честно" несли свою службу…

– А мы добились самых блестящих результатов. "Олимпийцы" наши настолько поусердствовали, что не оставили в сердцах и душах своих сородичей ни одного даже самого малюсенького уголочка, сплошь не заплеванного и не обгаженного ими. Все свои таланты они устремляли не только на оклеветание, на унижение и на, заушение русской государственности и церкви с ее священнослужителями, но и на опозоривание и злобное осмеяние всего русского быта, русского человека, на развращение русской женщины и на развал семьи. Теперь мы можем гордиться, что во всем покорная нашим тайным директивам, вся современная русская литература прошла под знаком пошлейшего цинизма и сверх-безстыдства, что и требовалось доказать. И как хорошо доказано! Не правда ли? Ха-ха! "Корифеи" наши пользовались тем большей славой и зарабатывали тем большие гонорары, чем гнуснее и грязнее они писали. Наши труды не пропали даром. Посев дал обильный урожай. В "изящной" литературе, как залетные гости или как световые зайчики, сперва только мелькали и все чаще и чаше, а потом получили все права гражданства такие "выразительные" словечки и такие "поучительные", "высоко-реалистические" и натуралистические сценки и картинки, от которых у российских благодарных читателей по губам слюнки текли, но которых не пропустила бы ни одна самая снисходительная цензура.

– Самым вожделенным стремлением чуть ли не каждого из "корифеев" было придумывание наиболее греховных, соблазнительных, а часто просто мерзких сцен и смрадных словечек, дабы, во что бы то ни стало, перещеголять, как говорится, "переплюнуть" своих собратьев по перу. Вот во что мы обратили возвышенную кафедру жрецов чистого искусства, как Пушкин, Гоголь и другие гиганты слова.

– В заборную литературу, как кто-то из русских довольно метко выразился…, – с ехидной усмешкой заметил Липман.

– Истина. Ведь в конце-то концов, никто другой, а главным образом русская журналистика и, особенно, беллетристика внушила русскому интеллигенту ненависть и презрение ко всему своему родному, отечественному, отвращение к России и даже к самому себе. И ему, сбитому с толку, оплеванному и в своих собственных глазах униженному, до маниакальной страсти захотелось перестроить собственное государство. Мы этого и добивались, к этому всеми нашими силами и средствами вели. Сделать этого сам он не сумел. Но по нашему великодушию и по нашей жертвенной еврейской природе мы без его зова пришли к нему на помощь, осчастливили его, дали ему так долгожданную им радикальную перестройку. Теперь пусть нам кланяется в ножки и нас благодарит. Не так ли, Липман? Ха-ха-ха!

После недолгого молчания, мэтр заключил.

– Вообще, Липман, можем с заслуженной гордостью утверждать, что мы перестроили лик мира сего на наш еврейский лад и как в политике и экономике, так и в быту, незримо, но диктаторски властвуем над всей землей. Ведь до каких безграничных пределов распространилось наше абсолютное духовное господство: теперь без нашей санкции, без нашего благосклонного соизволения ни один художник, ни одни музыкант, ни один артист, ни один литератор в целом свете не может пробить себе дорогу, как бы талантлив или даже гениален он ни был.

Взглянув друг на друга, они оба расхохотались, как могут хохотать только не пойманные и не битые шулера, благополучно обыгравшие своих партнеров – приличных, но до непростительного легкомыслия доверчивых и простодушных людей.

На этом собеседники, значительно сблизившиеся и довольные друг другом, расстались.


Ссылка на полный текст произведения Родионова И.А. "Дети дьявола"


ПОСЛЕСЛОВИЕ

К произведению Родионова И.А. "Дети дьявола"

Будучи несколько лет назад в Белграде, я во время прогулки по центру города неожиданно увидел на книжном развале небольшую книжку, изданную в 1932 году на русском языке. Книга выглядела потрепанной – ее, по-видимому, усердно читали наши эмигранты. Ее автор – Родионов был мне совершенно неизвестен, но книга своим содержанием меня весьма заинтересовала. Открыв бумажную обложку, я обнаружил на титульном листе дарственную надпись. Кому же подарил автор свое произведение? Оказалось, самому Александру Карагеоргиевичу, королю сербов, хорватов и словенцев, который, как известно, многое сделал для русских беженцев, поселившихся после гражданской войны в Югославии.

После того как сербские друзья прислали мне ксерокопии заинтересовавшей меня книги, я принялся искать сведения об ее авторе. В Российской Национальной библиотеке нашлось несколько произведений Родионова, вышедших в России до революции. Кое-что содержали мемуары, посвященные гражданской войне. Но из этих разрозненных сведений нельзя было составить ни биографию Родионова, ни представить его творческий путь. И тут случайно один знакомый литературовед подсказал мне, что имя писателя фигурирует в полемике, разгоревшейся с подачи А.И. Солженицына относительно авторства "Тихого Дона". Эта подсказка оказалась верной и плодотворной.

Она вывела меня на статью В.Н. Запевалова "Литературная судьба Ивана Родионова" и его книга "Тихий Дон", напечатанную в Петербурге в 1994 году в четвертом выпуске малотиражного научного сборника "Studiorum Slavicorum Monumenta". В этой статье я, к своей великой радости, нашел много нужных биографических данных. Еще больше их оказалось в предисловии к переизданной в 1997 году повести Родионова "Наше преступление". Ее автор – журналистка Г.П. Стукалова долго собирала материал о писателе, которого она считает причастным к созданию "Тихого Дона". Дополнив опубликованные сведения небольшими собственными находками, я излагаю их, прежде чем сосредоточиться на самой книге и оценить ее с историко-публицистической и художественной стороны.

Казачий писатель Иван Александрович Родионов родился 21 октября 1866 года, в царствование Александра II, на Дону, в станице Камышовской, в семье, по выслуге получившей дворянство. Он воспитывался в Елизаветградском кавалерийском и Новочеркасском юнкерском училище, которое окончил по первому разряду в 1887 году и был выпушен хорунжим, беспорочно прослужив затем целых 15 лет в донских казачьих частях, не участвуя, однако в каких-либо военных действиях.

В 1901 году Родионов вышел в отставку, поселился в Москве и женился на художнице Нине Владимировне Анзимировой, дочери издателя бульварной "Газеты-копейки". В этом браке родились двое сыновей: Ярослав, журналист, погибший в Великую Отечественную, и Владимир, будущий архиепископ Серафим. Однако совместная жизнь супругов не сложилась и после развода Родинов женился на новгородской дворянке Анне Алексеевне Кованько, поселился в ее имении Устье под Боровичами и занял место земского начальника. Отставной офицер оказался хорошим предпринимателем, наладив в имении добычу глины и угля. Его соседом был М.В. Родзянко, председатель Государственной думы в 1911-1917 гг.

Но не с этим либералом и двурушником, направлявшем заговор против Государя и законного строя, сблизился верноподданный монархист и благочестивый православный христианин Родионов. Его друзьями стали другие исторические личности того времени: епископ Вольский Гермоген (Долганов) и иеромонах Илиодор (Труфанов), которые ввели Родионова в церковные и сановные круги Петербурга и Москвы. После революции первый из них за свою верность Христу принял мученическую кончину от большевиков – его утопили в 1918 году в Сибири. Второй, наоборот, отрекся от Бога и пошел на сотрудничество с гонителями веры.

Вместе с Гермогеном и Илиодором Родионов оказался втянутым в борьбу с Григорием Распутиным, поддавшись влиянию тогдашней оппозиционной пропаганды, которая сознательно превратила Распутина в исчадие ада и злого гения императорской семьи, каковым он на самом деле ни в коем случае не являлся. Как и многие, монархист Родионов искренне верил, что ради спасения самодержавия следует всеми способами удалить Распутина от двора. Однако убийство Распутина оказалось сигналом к масонскому февральскому перевороту и последующей, страшной трагедии для нашего Отечества.

В заговоре против Распутина Родионов не участвовал, ибо он в это время сражался с немцами. Как есаул 39-й особой казачьей сотни он принимал участие в военных действиях на Западном и Юго-Западном фронте у Брусилова, а в мае 1915 года был назначен редактировать фронтовую газету "Армейский вестник" и заслужил на этом месте несколько боевых наград. Когда Государь отрекся от трона, Родионов не смирился с начавшейся в стране и в армии анархией и поддержал выступление генерала Корнилова, за что был заключен в тюрьму г. Быхова вместе с Корниловым, Деникиным, Лукомским и другими будущими вождями Белого движения.

Освободившись из тюрьмы, писатель перебрался на родной Дон и стал в Новочеркасске редактором местных газет. "Донской край", официоз правительства атамана Краснова, и "Часовой", которые вел "в крайне монархическом духе, вызвавшем недовольство казаков на фронте и способствовавшем большевистской агитации". Тогда же Родионов переиздал "Протоколы Сионских мудрецов", считая эту книгу основополагающей для верного понимания причин русской смуты. В 1918 году он был среди доблестных участников Ледяного похода, изобразив его в повести "Жертвы вечерние", изданной четыре года спустя в Берлине. Как писал один из рецензентов: "книга рисует гибель безумно смелых детей за преступления отцов, пошлой игрой в либерализм промотавших свою родину".

Не сочувствуя республиканским взглядам Деникина, Родионов в чине полковника ушел из Добровольческой армии, но полностью разделил всю ее судьбу. Находясь в Крыму, он однако отклонил предложение Врангеля вернуться и "стать во главе печатного дела" в его армии, ибо утратил надежду на успех Белого движения. По его словам, "чтобы победить большевиков, нужно (…) задавить их числом, или же духовно покорить их святостью. Еще лучше бы и то, и другое. Вы здесь, хоть и благочестивы, но не святы. Ну, а о количестве и говорить не приходится. Поэтому дело наше конченное, обреченное".

Это высказывание Родионова приводит в своих воспоминаниях митрополит Вениамин (Федченков), который с симпатией характеризует его: "Сам он был человеком крутого нрава, железной воли и даже физической силы. Вероятно, подковы легко мог гнуть и ломать. При этом был глубоко религиозным и церковным христианином, даже приучился к непрестанной молитве Иисусовой". В конце жизни Родионов увлекся толкованием Апокалипсиса, предрекая гибель евреев и "оздоровление человечества на началах православной веры в истинного Бога".

По словам сына Святослава, "монархизм был, пожалуй, частью его религиозных убеждений, и он говорил, что как Бог на Небе Один, так и Царь на Земле Один, имея в виду Землю Русскую. Государю был предан, но считал его слишком мягким человеком и говорил, что при Александре III никакая революция не была бы возможна, так как он был настоящим хозяином своего дела.

За границей примыкал к группе так называемого Высшего Монархического Совета, возглавлявшегося Великим Князем Николаем Николаевичем. О Великом Князе Кирилле Владимировиче отзывался неодобрительно, считал, что он компрометирует саму идею (…)".

В 1920 году Родионов перебрался из Константинополя в Югославию, где обосновалась (в Дубровнике и Мостаре) его семья. Сам писатель жил в эмиграции главным образом в Берлине, а потом (окончательно с 1926) в Сербии, но наездами бывал и в других центрах русской эмиграции: Софии, Праге и Париже. Жил он в большой нужде, добывая на хлеб насущный работой в монархических органах, переизданием старых и публикацией новых книг, главной из которых был "колоссальный роман" – "У последних свершений", над которым автор трудился долгое время. Из него он смог опубликовать только два больших фрагмента: "Сыны дьявола" (Белград, 1932) и "Царство Сатаны" (Берлин, 1937). На полное издание не хватило средств. Так и не увидев напечатанным свое итоговое произведение, Родионов умер 24 января 1940 года в Берлине и был похоронен на русском кладбище в Тегеле. Могила его сохранилась.

Дело отца – непримиримого противника большевизма продолжил его младший сын Гермоген (1912-1961). Окончив философский факультет Белградского университета, он жил с отцом, не чурался политики и в годы мировой войны был адъютантом П.Н. Краснова, сражаясь в казачьих частях на стороне немцев. После поражения Германии Гермоген был выдан в Лиенце англичанами и, получив в СССР двадцать пять лет лагерей, после своего освобождения из лагеря работал и умер в Якутске.

Много удачнее сложилась судьба старшего сына писателя – Владимира (1905-1997). Он приобрел известность как видный церковный деятель, хотя долгие годы увлекался живописью и показывал свои картины на разных выставках в Европе. Да и позднее он не оставил искусство, только писал в основном иконы. Получив богословское образование в Свято-Сергиевском институте в Париже и Сорбонне, Владимир в 1935 году, под влиянием известного афонского старца прп. Силуана, стал послушником, а в 1939 году принял постриг с именем Серафима и посвящение в иереи.

Он всегда держался Московской патриархии и потому в 1946 году стал ее представителем при Всемирном совете церквей. Одновременно его сводный брат – инженер Святослав (1909-1984), выйдя на пенсию, стал диаконом Русской Зарубежной Церкви, подвизаясь в Ново-Дивеевском монастыре под Нью-Йорком. Будучи настоятелем прихода в Цюрихе, архимандрит Серафим в 1971 году был рукоположен в викарного епископа Цюрихского и много занимался экуменической деятельностью, которую вряд ли одобрил бы его покойный отец. Умер Владыка Серафим в самом конце 1997 года в основанном им небольшом православном монастыре во французской Швейцарии.

Этот сын скорее всего не разделял политические и идейные воззрения своего отца, не перечитывал его книг и не заботился о сохранении его памяти, хотя с конца 1980-х имя И.А. Родионова часто мелькает в полемике об авторе "Тихого Дона". Профессиональным литературоведам оно казалось слишком одиозным, а любителям словесности было просто неизвестным. "Монархист, черносотенец, антисемит и мракобес" – такие эпитеты чаше всего сопровождали краткие упоминания о писателе не только на его Родине, но и в "просвещенных кругах" эмиграции, которая многое сделала для того, чтобы Родионов навсегда исчез из истории русской литературы.

Родионов смолоду мечтал быть писателем и об этом свидетельствует неопубликованная рукопись его ранней повести о помещичьей жизни на Кубани. Первое его выступление в печати относится к 1894 году – это "Казачьи очерки", посвященные действиям казаков, под руководством легендарного Я.П. Бакланова, против горцев. Пятнадцать лет спустя к писателю приходит настоящая и довольно шумная слава. Осенью 1909 года в издательстве Суворина вышла его повесть "Наше преступление" с подзаголовком "Из современной народной жизни", выдержавшая шесть изданий и быстро переведенная на ряд европейских языков. Она описывала русскую деревню в годы недавней смуты, непосредственным свидетелем которой был сам писатель.

Ставшая бестселлером повесть вызвала оживленную литературную полемику. Известный публицист М. Меньшиков отозвался, что "после "Воскресения" гр. Л.Н. Толстого… не читал более талантливого и более важного по значению романа". Сам Толстой тоже счел нужным высказаться о творении Родионова: "Талантливо, но мысль нехороша. Описывает разврат народа. Это хорошо описано: он знаток, но односторонне". Критик К.И. Чуковский назвал "Наше преступление" "самой отвратительной, самой волнующей, самой талантливой из современных книг". По его мнению, книга – "это те же "Вехи", но не об интеллигенции, а о крестьянах". Горький назвал книгу "гадкой" и намеревался написать на нее разгромную рецензию.

Повесть была выдвинута на Пушкинскую премию, но ее не получила – была сочтена "тенденциозной, с резко выраженной боевой политической окраской". "Наше преступление" прочел Николай II, но он не поверил в правдивость описанного и заявил: "Человек, который это написал, просто не любит народа". Тем не менее, последующие события подтвердили жестокую правду повести о развращении и нравственной деградации части русского крестьянства, обезбоженной и спившейся, творившей по приказу комиссаров зверства над своими же соотечественниками. И поздно уже было вспоминать совет Родионова, что остановить процесс озверения мог в свое время только "беспощадный суд… без всякого снисхождения".

Очутившись в эмиграции, писатель переиздал "Наше преступление", написав с горечью в предисловии: «Увы, все, что пугало меня в вещих снах, чего я с трепетом ждал, о чем предупреждал и молился, чтобы "минула нас чаша сия", то самое ужасное, беззаконное, безобразное, прежде даже невообразимое, теперь уже свершившийся факт». Переиздал он в Берлине и другое свое известное произведение дореволюционного периода Два доклада", которые были прочитаны им в 1912 году в Русском собрании в Петербурге и тоже наполнены тревожными мыслями и предостережениями относительно судьбы русского народа.

Л.С. Касьянов

Коварные хитропланы и суровая реальность

У чужого пасть и то слабее открывается Предупреждение! Нижеследующий текст может вызвать непоправимое изменение картины мира и острую анальную боль у верующих в американское всемогущество и хит...

Началось: в Йеллоустоуне произошел гидротермальный взрыв

В Йеллоустонском национальном парке произошел гидротермальный взрыв. Подобное явление может быть свидетельством начала пробуждения супервулкана, который способен своим извержением переп...

Государственную Думу следует распустить

Виктор Анисимов Тезисно.ИМХО. В связи с тем что Государственная Дума России не отражает волю и надежды нашего народа, отклоняет законопроекты и не принимает законы направленные на ...

Обсудить
  • А где можно книгу эту купить. Поискал, только скачать можно, а на бумаге не видно.