«Мы будем молиться, мы будем молиться...» Рассказ

30 625

Святые отцы предостерегают нас не доверяться сновидениям, строгими словами предупреждают «о сем коварстве злохитрых наших врагов», то есть бесов. Однако в исключительных случаях бывают сны, как пишет преподобный Иоанн Лествичник, от ангелов:

«Ангелы показывают нам муки, Страшный Суд и разлучения, а пробудившихся исполняют страха и сетования… верь только тем сновидениям, которые возвещают тебе муку и суд; а если приводят тебя в отчаяние, то и они от бесов» (Лествица. Слово 3).

***

В Церковь меня привел мой брат Витя, сам будучи с ней вовсе незнакомым. Причем привел уже после своей смерти…

Брат был младшим и по этой причине – опекаемым мною с раннего детства, как это обычно и заведено в семьях, где несколько детей и где старшие обязаны присматривать за младшими, сами едва-едва еще только научившись застегивать пуговицы на собственной одежде. И особенно в селе, где дети, как птички из гнезда, так и норовят выпорхнуть из тесноты дома на волю – на улицу, в поле, в лес, на пруд! Ведь там столько всего интересного!

Только и успеваешь услышать, убегая:

– Возьми в карман булочку и не выпускай из своей руки руку брата! И чтобы, как только солнце встанет над головой, бежали домой обедать!

Приходилось поэтому водить его, едва еще ковылявшего, в свои исключительно «девчоночьи» игры, любимейшей из которых была, конечно же, древняя как мир и никогда не надоедавшая игра «в жизнь».

Легко создавался «дом» – где-нибудь под пригорком, на природе, или в саду, в зарослях кустов, – тут были «стол» и «стулья» из того, что под руку попадет, «посуда» из припасенных заранее всяческих баночек, крышечек, а то и попросту черепочков; назначались «мамы» и «дети», на роль которых как нельзя кстати пригождались наши младшие братики и сестрички. Отцы, по умолчанию, отправлялись «на работу» и в расчёт, как правило, не брались.

А «мамы» заплетали «детям» косички, кормили их прихваченными из дома булочками и коржиками, водили «в школу», «лечили», «покупали в магазине» «куклы» из волосистых кукурузных початков, сорванных тайком в огороде...

Прошло ещё года два, и однажды мама поручила нам с Витей настоящие заботы о хлебе насущном! Да-да, именно так! В то время в нем, в хлебе, недостатка уже, конечно, не было, но имелись некоторые сложности с его доставкой. Хлебозавод находился на расстоянии 12 километров, в соседнем поселке, и зимой (а зимы были снежными, с многодневными вьюгами и метелями) машина с хлебом не могла пройти по несколько суток из-за гигантских заносов на дорогах, и тогда село смиренно переходило на заготовленные заранее сухарики.

Но вот погода устанавливалась, дорогу расчищали, и уже с утра все начинали ожидать «хлебную машину».

Стариков и детей отправляли занимать очередь, ведь остальным некогда – колхозная работа, домашнее хозяйство, младенцы.

Деды и бабки с превеликим, кажется, удовольствием (и с извечно-любимыми своими семечками) весь день сидели в уюте небольшого «каменного магазина» у круглой печки, в топке которой без устали пылали жарким огнем березовые поленья и брикеты угля-антрацита, а дети с непомерным оживлением утаптывали санками, лыжами и собственными боками свежие сугробы на улице, наверстывая томительное время сидения по домам во время непогоды.

Время от времени какая-нибудь бабуся выходила на крыльцо и взывала:

– А ну, идите все к грубке (печке) греться! Совсем там сосульками обросли! И ног уже, наверное, не чуете от мороза!

Дети, с ног до головы закатанные в снег, с алыми щеками, забегали в горячий, пахнущий халвой, пряниками и семечками воздух магазина и дружно облепляли круглую печку, но ненадолго…

Зимний день короткий, темнеет быстро, но вот наконец появляется машина с большим фургоном, на котором крупно написано «ХЛЕБ», и начинают выгружать деревянные лотки с еще теплым, источающим головокружительный, такой домашний, мирный и радостный аромат, хлебом – ржаными буханками, белыми пшеничными батонами, «тройниками» (из трех выпуклых сверху частей) и горами румяных булочек в сладкой присыпке.

Подходит наша очередь, и продавщица со словами:

– Вам как обычно: четыре черных, батон, «тройник» и шесть булочек? – укладывает нам все перечисленное в сетку-авоську, я отдаю ей один рубль с мелочью, и мы выходим из магазина под яркий свет фонаря.

Под ногами искрится скрипучий снежок, а на темном небе уже густо сияют звезды.

Дома никто не беспокоится, потому что без всяких телефонов каждый час известно: «твои бегают у магазина», «уже привезли хлеб», «стоят в очереди за соседкой бабой Татьяной» и так далее.

Мы с Витей вытаскиваем из сугроба свои саночки, я усаживаю на них брата, а сверху нагружаю ему сетку с хлебом:

– Держи крепче, не урони!

С усилием тащу санки по укатанной дороге в сторону дома и очень довольна: хлеб купили, Витя, набегавшийся и уставший, уютно сидит (саночки со спинкой) и прямо через ячейки авоськи откусывает от душистой горбушки. Хорошо!

Повстречавшиеся на дороге мамины подруги останавливаются и, покачивая головами, укоризненно говорят:

– Что же это ты и Витю на санки усадила? Ведь тебе же тяжело так! Вы хлеб-то на саночки положите, да и тяните вдвоем!

Но мне не хочется их слушаться, ведь Вите так удобно и хорошо сидеть, к тому же он еще маленький и совсем устал!

И я упрямо тяну саночки дальше по дороге…

***

Уже когда мы выросли, я по привычке не упускала случая лишний раз поназидать и проконтролировать брата, считая его совсем непрактичным и неустойчивым в жизни. Он, и правда, был и «непрактичным», и «непробивным», и каким-то очень беспечным…

Я не упускала случая лишний раз проконтролировать брата, считая его совсем непрактичным

– А где это твоя большая кожаная сумка? – допрашивала я его.

– Да вот, друг уезжал домой на Дальний Восток, а дорожной сумки у него не было, ну, я и отдал ему свою… – следовал привычный ответ.

В другой раз:

– Что это ты на ужин набрасываешься, словно ничего не ел весь день? Ведь я тебе каждое утро на работу готовлю термос и гору бутербродов!

– Да я их ребятам отдаю, они ведь в общежитии живут, готовить им там некому, а я-то знаю, что приду домой и сразу поем хорошенько!

Когда он жил один, к нему вечно набивалась целая толпа всяких маргинальных личностей, не имеющих угла, что нам с сестрой очень не нравилось.

– Ну, не сердитесь, не сердитесь, – слышались знакомые увещевания, – ведь ему сейчас негде жить, как я ему откажу? Да он и не мешает мне совсем, и спать согласен прямо на полу, на одном матрасе...

Наступили тяжелые 1990-е годы, когда много «непробивных» людей не выдержали тяжести жестокого времени и сломались. Нашего брата подкосила к тому же несчастная наследственность – и к неполным 39 годам привела к болезни печени и преждевременной смерти.

Мы с сестрой и племянниками похоронили его, и, помянув на девятый день, я вернулась домой, в Москву.

***

Был одиннадцатый день после его смерти. Измученная всем пережитым, вымотанная бессонной ночью в поезде – граница, две таможни, – я упала дома на кровать и… увидела не то сон, не то явь.

Тут следует сказать, что в вопросах веры, Церкви и вообще всего мистического мои познания равнялись практически нулю – крестика я не носила и весьма смутно представляла себе, Кто такой Христос… К счастью, ни в какие секты тоже не попала, так что ничего «такого» заранее иметь в своем воображении просто не могла.

Измученная пережитым, я упала дома на кровать и… увидела не то сон, не то явь 

И вот – вдруг вижу Витю, живого, но в каком-то смутном и странном образе: голубовато-серым, невесомым и полупрозрачным на светлом фоне утреннего окна. Но я сразу же узнаю его и словно бы всей душой бросаюсь к нему, плачу, радуюсь и восклицаю:

– Витя, Витя, ну, как ты, где ты сейчас, что там с тобой?

Будто бы я точно знаю, что он жив и где-то «там» находится, а не исчез совершенно, как считала еще накануне.

А он отвечает мне, в такой знакомой, обычной своей манере, – негромко и как-то застенчиво-ласково, – печально склонив при этом голову:

– Да здесь так темно, вечная темнота, и все время идет снег, вечный, вечный снег…

И я, как будто бы на огромном экране, тоже вижу эту непроглядную темноту, тьму, на фоне которой, наискосок, летит и летит густой, тревожный снег…

– Но ведь ты же замерзнешь, тебе же холодно там? – говорю я, плача и подразумевая, что он ведь «там» в одном только костюме, в котором его похоронили.

– Да нет, не замерзну – как же я замерзну, – отвечает он, и я понимаю, что он хочет сказать: замерзнуть-то ему там нечем – тела ведь нет, одна душа.

И дальше я неожиданно для себя, словно о чем-то само собой разумеющемся, вдруг спрашиваю:

– Ну, а ты уже видел там Кого-то?

И он тоже понимает, о Ком я спрашиваю, и отвечает еще печальнее:

– Да, видел… Вот и боюсь: что же теперь со мной будет?

Тогда я, плача и жалея, и любя его безмерно, говорю:

– Проси же, проси Его, чтобы простил тебя, а мы будем молиться, будем молиться за тебя…

А сама-то и понятия до этого никакого не имела, что такое «молиться», и как молятся, и вообще никогда и никак не собиралась молиться.

Но я плачу и все повторяю свое неожиданное обещание:

– Мы будем молиться, будем молиться, будем молиться за тебя…

При этих словах его душа, такая легкая и невесомая, как дымка, словно бы утешенная и благодарная, приближается ко мне, и он, как в детстве, свернувшись «калачиком», ложится на край кровати и кладет голову на ладонь моей откинутой в сторону руки.

Я открываю глаза – все мое лицо и ворот пижамы мокры от слез, а на своей раскрытой ладони я очень явственно чувствую тепло… Но плакать мне некогда, я ведь обещала «молиться», – Вите это очень нужно, да и самой мне очень страшно от того, что я услышала и увидела, от этой тьмы, холода, неизвестности, а значит, как можно быстрее надо узнать, как мне молиться – как вообще это делается??

Ясно, что надо сейчас же бежать в храм, но вот беда, я (живя в Москве!) никак не могу припомнить дороги ни к одному храму, и только после некоторых усилий в памяти всплывает образ храма Христа Спасителя – он недавно освящен и у всех на слуху.

***

Шли светлые пасхальные дни, но я, не различая, конечно же, никаких церковных времен, была несколько обескуражена необыкновенно радостным, праздничным, красно-золотым настроем в храме на Волхонке, особенно неожиданным для меня на фоне недавнего сна.

Участливая женщина за высоким бюро из темного дерева мне объяснила, что нужно подавать на сорокоусты, и хорошо бы почаще исповедоваться и причащаться, и вообще изменить жизнь к лучшему – это больше всего может помочь душе усопшего человека.

Я решила незамедлительно приступить к осуществлению этих задач и тут же, по совету ее, накупила гору книг на соответствующие темы.

И вот здесь меня ждало великое открытие! Оказывается, существуют ответы практически на все вопросы, причем ответы достоверные, неопровержимые! А я-то думала, что о происходящем за рамками земной жизни, – если оно есть, это происходящее – ничего знать невозможно, а имеются только чистые домыслы и догадки. И что люди молятся в храмах, сочиняя себе молитвы, как сочиняют стихи, – эдакие поэтические думы. И что сама Церковь – это, так сказать, институт нравственности, уважаемый и нужный, но не более того…

Но все оказалось совершенно не так, и я погрузилась в книги с головой, захлебываясь в море невероятных, ошеломляющих открытий и познания иного, не имеющего никаких границ, мира. Я читала с утра и до вечера, обнаруживая его приближение только по неразличимости уже строчек и букв на страницах, читала до боли в глазах; мне некогда было покупать продукты, готовить еду и убирать в квартире. Душа жаждала этих знаний, словно высохшая и растрескавшаяся земля – воды.

Душа жаждала этих знаний, словно высохшая и растрескавшаяся земля – воды

Познавать эту науку, как и большинство «неофитов», я сразу ринулась с самого главного – купила Библию и творения чуть ли не всех святых отцов древности. Мне не терпелось узнать все самое-самое основное, и из самых несомненных источников. Одним из первых, к счастью, оказался авва Дорофей, и я радовалась: как просто и доступно говорит он о таких сложных и непостижимых уму вещах!

Но тут вдруг в руках оказалась «Лествица» преподобного Иоанна, и я споткнулась на первой же «Ступени».

– Батюшка, вот что-то я «Лествицу» совсем не понимаю, – сказала я отцу Андрею в храме Христа Спасителя, – как следует делать то, о чем пишет преподобный, чтобы всё у меня получалось согласно «Ступеням»?

– Да я и сам не всё ещё понимаю, – улыбнулся батюшка, – а тем более не так просто человеку делать всё это на практике… У нас тут, в храме, есть воскресная школа для взрослых, вы не ходите ещё? Обязательно приходите, будем вместе разбираться…

                                                                                                               Елена Дешко
                                                                                                               Источник


Подарите американцам зеркало!

Как гласит народная мудрость, «Когда ты умер, то окружающим плохо, но ты об этом не знаешь. То же самое, когда ты тупой». Как же всей планете сложно с США, однако… Тупые...

Квартирный вопрос основательно портит имидж «успешной Америки»

Я вам тут очередную сказочку про американскую успешность и прогрессивность принёс. Открывайте лукошко. Согласно данным Community Housing Improvement Program (CHIP), две трети жителей Нью-Йорка ...

Картинки 14 июля 2020 года
  • Rediska
  • Вчера 11:24
  • В топе

1 2 3 4 5   Реклама 6 7 8 9 10 https://chern-molnija.livejournal.com/4704731.html

Обсудить
  • Спасибо, Галюнь! :blush: :thumbsup: А «Лествица» — да, — книга непростая и не везде очевидная, но зато как хорошо на душе становится, когда её читаешь!
  • :sparkles: :sparkles: :sparkles: :sparkles: :thumbsup:
  • :thumbsup: :thumbsup: :thumbsup:
  • Бог он у каждого в себе :thumbsup:
  • :thumbsup: :blush: :boom: :two_hearts: