Мы поговорили с Александром Симоновым — военным корреспондентом RT, известным под позывным «Брюс». Он один из тех, кто с первых дней работает военкором на передовой, в том числе в составе штурмовых подразделений. Александр рассказал Anna News о том, как менялась работа военкора с появлением FPV-дронов, о съёмках в Мариуполе и Бахмуте, о своём документальном фильме «Под Богом и огнём», посвящённом военным священникам, фильме «Малое небо: удар Конторы» и о том, почему без веры на войне — никуда.
— Здравствуйте, Александр. Расскажите, пожалуйста, немного о себе.
— Здравствуйте. Летом 2021 года я устроился работать в «Федеральное агентство новостей». Было такое СМИ в Питере. Я пошёл туда в аналитический отдел, писал аналитические материалы по различным направлениям. Когда началась специальная военная операция, мой непосредственный руководитель меня вызвал и спросил: «Поедешь на Донбасс?» — «Ну конечно, поеду! А кем?». Он говорит: «Военным корреспондентом». И так 16 марта 2022 года я в первый раз я заехал в Донецкую Народную Республику, тогда ещё не признанную Россией, и начал там работать. А осенью 2023 года перешел работать военкором в RT, где до сих пор и тружусь.
— Как Ваши близкие относятся к такой опасной работе?
— Близкие переживают, конечно. Первое время, в 2022 году, когда только поехал на СВО, я вообще скрывал от них, что уехал в зону боевых действий. Я сказал, что поехал военным корреспондентом – но в Ростов, в Воронеж, в Белгород. В приграничные территории, с беженцами поработать – в таком ключе. Того, что нахожусь в районе боевых действий, я им очень долгое время не говорил для того, чтобы они лишний раз не переживали. Но по прошествии определённого количества времени всё скрывать стало очень сложно, потому что начали выходить репортажи, они стали набирать популярность – например, из Попасной, где мы работали в составе штурмовых отрядов ЧВК «Вагнер». И по репортажам уже было понятно, что я совсем не в Ростове. Они отнеслись к этому с пониманием. Мой выбор приняли, никакого негатива не было. Поддерживают меня, за что им, конечно, большое спасибо.
— «Брюс» — Ваш позывной. Почему?
— По поводу «Брюса». Мне этот позывной дали в ЧВК «Вагнер», когда я начал с ними работать. Это сокращение от «Брюссель», потому что до СВО я вёл Телеграм-канал «Брюссельский связной». «Брюссель» долго было выговаривать, поэтому слово сократили до «Брюс» — так и повелось.
— Если говорить о Вашем становлении, то какой Ваш самый первый репортаж из «горячей точки»? И что Вы чувствовали, когда его делали?
— Тут, наверное, надо определиться с понятием «горячая точка». Поясню, что имею в виду. Когда я приехал в Донбасс, долгое время работал в Мариуполе, весь его оббегал. Просто там работал не в составе штурмовых подразделений или каких-либо воинских формирований, а, по сути, шёл за войсками и снимал последствия войны. Как таковых боевых действий я не заставал.
Там я в первый раз увидел, к чему война приводит. Скажу за себя, но думаю, что любого военного корреспондента, который работал в Мариуполе во время боёв, подчёркиваю, именно во время боёв (март-апрель 2022 года), а не тогда, когда уже всё закончилось — это изменило раз и навсегда. И в профессиональном, и в моральном плане, личностном. Там творился настоящий ад. Люди в подвалах, могилы во дворах, трупы по всему городу. Их сваливали в ямы от прилётов. Мина упала – яма получилась. Туда 10 человек сбросили, шифером накрыли – и всё. Потом, как время появлялось, их уже перезахоранивали во дворах, на детских площадках.
Это было особенно эмоционально ярко, потому что дворы в Мариуполе ничем не отличались от дворов в Москве. До этого я бывал в Сирии (очень-очень давно), и там тоже видел последствия войны. Но это меня не так трогало. Да, всё разрушено, да, люди плачут. Рассказывают про погибших родственников. Но, как-то через себя я это не пропускал. Может быть, потому что это совершенно другая культура, другая ментальность. А в Мариуполе, где ты видишь всё то же, что и у себя дома, только это всё горит, кучи трупов, люди, дети в подвалах без еды и медикаментов – это не может не оставить отпечаток как на твоей профессиональной деятельности, так и на личности.
По поводу отпечатка на профессиональной деятельности – на мой взгляд, просто начинаешь понимать, о чём рассказываешь. Ты лучше понимаешь, что такое война. Не видя всего этого, ты рисуешь в голове разные розовые непонятные картинки и не сможешь быть объективен.
В личностном плане – да, было тяжело. Но потом ко всему привыкаешь. Как у врачей. У них же вырабатывается определенный медицинский цинизм. Мне кажется, в работе корреспондента тоже вырабатывается лёгкий цинизм. И все эти истории, конечно, так или иначе через себя пропускаешь, но уже стараешься хотя бы немного дистанцироваться, иначе кукушкой очень быстро можно поехать. Просто всего этого не выдержать. Времена были тяжёлые, в эмоциональном плане.
Мариуполь — это был первый этап, первая «горячая точка». Когда я увидел как война касается мирных людей. Я это увидел, увидел последствия в моменте. Но «внутри» боевые действия еще не снимал.
И второй этап — конечно, непосредственно боевые действия. Мой первый боевой репортаж именно в составе штурмовых подразделений был в Попасной, в апреле 2022 года, в составе одного из штурмовых отрядов ЧВК «Вагнер». Мы с напарником, Сашей Яремчуком, залетели туда и уже там начали понимать, что такое война изнутри. Потому что в самый первый же свой заход в Попасную мы попали под очень сильные обстрелы. Нас сначала пулемётом пытались достать, потом миномётом, потом танком, потом опять миномётом. Это был первый боевой репортаж в привычном понимании – со стрельбой, взрывами. Что я чувствовал, когда его делал… Честно говоря, наверное, ничего. Страха в моменте не было. Рядом были очень подготовленные бойцы, которые говорили, как себя надо вести, куда бежать, куда не бежать, куда ложиться, где быстрее, где медленнее. Просто думали исключительно о работе – как заснять, как рассказать, как показать, что спросить.
Потом уже, когда вернулись, мы начали осознавать что вообще произошло. И тогда страх нагнал. В моменте же была только определённая собранность. И, на самом деле, веселье. В целом у ЧВК «Вагнер» была такая особая атмосфера работы. На войне же без юмора никуда, поэтому и веселье тоже было. Шутили, смеялись под обстрелами. Это вообще сильно помогает.
Подытожу. Если говорить про профессиональное становление – первое и самое яркое – Мариуполь. Там я со стороны мирных граждан, их глазами и ушами, увидел и услышал, к чему приводит война. И второй момент – первый боевой выход в Попасную с «музыкантами». Там мы начали понимать, что такое боевые действия, когда ты оказываешься непосредственно внутри них. Впоследствии было ещё огромное количество репортажей из самых «горячих точек», из не самых «горячих точек», но в целом мы практически всегда работали на передовой. Особенно с «музыкантами». Первые 1,5 года моей военкорской деятельности в целом у нас в тылах работы практически никогда не было. Всегда только очень близко к ЛБС.
— Как изменилась работа военного корреспондента за время СВО по сравнению с предыдущими конфликтами?
— Кардинально. Если в 2022-2023 году она ничем не отличалась от предыдущих конфликтов, разве что, наверное, интенсивностью боевых действий, то с середины 2023 все сильно поменялось. Стали массово появляться «птички», FPV, работать стало намного опаснее, дистанция поражения у противника увеличилась просто в разы. Доехать куда-то – уже целое приключение. Если в 2022 году мы могли на передовую практически на машинах заехать, а потом ещё 500 метров «пролететь» — и вот в соседнем здании или через здание, грубо говоря, уже противник, то сейчас нас сожгут километров, наверное, за 15 на этой машине. Это всё очень сильно влияет на работу военкора. Уже очень трудно попасть прямо на передовую так, чтобы 100 метров до противника. Да и войска так уже не сидят.
Сейчас в основном вся боевая работа, которую ты можешь снять – либо артиллерия, либо танки, либо БПЛА — всё. О работе в составе, например, штурмовых подразделений, штурмовые действия снимать – дорога в один конец. Военкоров туда никто и не пустит — никто не будет брать на себя такую большую ответственность – пускать гражданского в такие тяжёлые условия штурма, когда куча «птиц», куча всего-всего. Там все перемещения – по 2-3 человека.
— Какова, на Ваш взгляд, роль современных технологий и социальных сетей в освещении военных действий?
— Её сложно переоценить. Сейчас практически всё происходит у нас в социальных сетях. Все каналы федеральных СМИ есть в социальных сетях, у каждого военкора есть какой-то свой блог. Это просто делает нас ближе к людям – к читателю, к зрителю. Мы можем высказывать своё мнение по поводу того же репортажа. То, что не поместилось в репортаж, мы можем потом выложить у себя на личном канале. Это просто сближает нас как военных корреспондентов с нашими зрителями, читателями.
Если говорить об информационном работе в целом, то соцсети очень активно используются для пропаганды, особенно противником. Огромное количество дезинформации пытаются распространять те же ВСУ, ЦИПСО – ведь это самый близкий путь к читателю, где ты можешь увидеть обратную связь, реакцию и прочее. Там получается воочию увидеть, как противник использует работу военного корреспондента в своих целях. Расскажу пример, связанный с соцсетями. Я как-то заезжал в Соледар сразу после его освобождения. Мы тогда вместе с Александром Сладковым заезжали и были первыми военкорами, которые оказались в Соледаре после его взятия. Грубо говоря, мы и доложили о его взятии, рассказали и показали. Я там заснял небольшой отрывок, как два бойца идут по улице и о чём-то говорят. Его ещё потом по телевизору показали, по-моему, на «Первом» канале, помимо наших ресурсов. И вечером или на следующий день украинские каналы выпускают это же моё видео с замазанной ватермаркой, но с другой озвучкой. Они переозвучили этих двух бойцов, якобы, по мнению украинской стороны, они разговаривали о том, что город не взят, они в окружении, боеприпасов нет, ничего нет, всё плохо. Вот такой яркий пример использования работы военкора противником для их пропаганды в социальных сетях. Тогда этот украинский видос разлетелся по всем крупным украинским пабликам и очень активно форсился той стороной. Противник тогда ещё недели три не признавал потерю Соледара. Но правда была за нами.
— Как родилась идея снять документальный фильм именно о священниках в зоне СВО?
— На самом деле, это произошло как-то поэтапно. Летом 2024 года я очень заинтересовался военной документалистикой. Репортажной работой я занимался с начала войны, а мне захотелось что-то рассказать в крупном формате, в виде большого документального фильма. Но делать просто ради того, чтобы выпустить документальный фильм, я не хотел и потому очень долго думал над темой. Так получилось, что в октябре-ноябре 2024 года я на позициях под Купянском, в танковом полку, случайно встретил военного священника. Снял про него небольшой репортаж, буквально на 5 минут – и мы разошлись. Очень светлое чувство у меня оставила эта работа и встреча с ним. Потом, через какое-то время, месяца через 3-4, меня осенило, что хочу снять про военных священников. Вот такая прозаичная история. За время войны я слышал очень много про этих людей, про их самоотверженность, что они очень интересные, особые люди. Я и сам человек верующий, но идеи снять о них прямо документальное кино у меня не было. А вот эта случайная встреча – повлияла. Ведь вера на войне очень важна. Наверное, это вообще одно из самых главных.
Так я и начал потихоньку работать над фильмом, искать для него героев. Того священника, с которым встретился под Купянском, в лесу у танкистов, я нашёл, но по ряду причин поработать с ним в рамках фильма не получилось. Пришлось искать дальше. Причём я хотел найти людей с определёнными историями, а не просто первых попавшихся священников. Поэтому долго работал над поиском героев. Мне было очень важно показать не только работу военных священников, которые находятся в штате подразделения, но и тех, кто оказался на войне не по своей воле – то есть, кого-то из местных, кто был в Донбассе с 2014 года.
— Как бы Вы сформулировали главный посыл картины «Под Богом и огнем» для зрителя?
— Главный посыл картины в том, что без веры — никуда. Особенно на войне. Ведь есть фраза, что «в окопах атеистов нет». Это и правда так. Во всём этом мраке, в этом аду, скажем прямо, должно быть что-то, за что можно держаться. Какой-то луч света и опора, внутренняя, духовная. Потому что самое главное в воине не столько его тело, сколько его дух. И ничто так не укрепляет этот дух, ничто так не помогает, как вера. Я и сам, например, перед каждым выездом на передовую молюсь.
С точки зрения военных священников я хотел просто показать, что есть такие люди, которые лезут в самое пекло, чтобы пацанов причастить, обнять. Это тоже иногда очень нужно – чтобы кто-то подошёл и просто тебя обнял в окопе, сказал добрые слова. А священники умеют это делать, умеют общаться. Они находят нужные слова, которые поддержат, помогут всё пережить, укрепят веру в завтрашний день. Более того рассказать о военных священниках для меня было очень важно, потому что перед тем, как фильм делать, я поспрашивал у знакомых – и никто даже понятия не имел, что у нас военные священники, оказывается, на передовой работают. Что вообще есть такое понятие, как военный священник. А ведь это очень заслуженные, уважаемые люди. За время этой войны, с 2022 года, погибло 8 священнослужителей, 10 получили ранения – на момент съёмок, сейчас раненых уже 11. Отец Евгений был ранен в Судже. Остался без глаза. Это произошло после наших съёмок. Вот как про этих людей не рассказать?
Это была для меня очень важная работа. В частности, потому что она была для меня первая. Я до этого документальные фильмы не снимал. И с Божьей помощью получилось, я так считаю. Хорошо или плохо получилось – судить не мне. Но всё, что смог – я сделал.
Оценили 4 человека
7 кармы