Сценарий удара по Крымскому мосту и непрекращающиеся обстрелы Запорожской АЭС

Куприн о рабстве рабочих и крестьян, презрении к органам царской власти, «порочных детях», «порче девок» дворянами, попах-доносчиках, отсутствии истории у русского народа и «светлой, праздничной, ликующей» революции 1905г

23 3575

Куприн осудил революцию 1917г. и поддерживал белогвардейцев. Но ранее он как талантливый писатель старался объективно отражать жизнь в своих замечательных повестях и рассказах. Более того, весьма сочувственно описывал революционные чувства и презрительно – представителей царской власти(как силовых органов, так и идеологических):

О труде и жизни рабочих:

Особенно раздражали его сегодня, когда он обходил рельсопрокатный цех, бледные, выпачканные углем и высушенные огнем лица рабочих. Глядя на их упорный труд в то время, когда их тела обжигал жар раскаленных железных масс, а из широких дверей дул пронзительный осенний ветер, он сам как будто бы испытывал часть их физических страданий. Ему тогда становилось стыдно и за свой выхоленный вид, и за свое тонкое белье, и за три тысячи своего годового жалования… («Молох». Стр. 6)

Давно известно, что работа в рудниках, шахтах, на металлически заводах и на больших фабриках сокращает жизнь рабочего приблизительно на целую четверть. Я не говорю уже о несчастных случаях или непосильном труде. Вам, как врачу, гораздо лучше моего известно, какой процент приходится на долю сифилиса, пьянства и чудовищных условий прозябания в этих проклятых бараках и землянках… Постойте, доктор, прежде чем возражать, вспомните, много ли вы видели на фабрике рабочих старее сорока – сорока пяти? Я положительно не встречал. Иными словами, это значит, что рабочий отдает предпринимателю три месяца своей жизни в год, неделю – в месяц или, короче, шесть часов в день… Теперь слушайте дальше… У нас, при шести домнах, будет занято до тридцати тысяч человек, - царю Борису, верно, и не снились такие цифры! Тридцать тысяч человек, которые все вместе, так сказать, сжигают в сутки сто восемьдесят часов своей собственной жизни, то есть семь с половиной тысяч дней, то есть, наконец, сколько же это будет лет?

- Около двадцати лет, - подсказал после небольшого молчания доктор.

- Около двадцати лет в сутки! – закричал Бобров. – Двое суток работы пожирают целого человека. Черт возьми! Вы помните из Библии, что какие-то там ассирияне или моавитяне приносили своим богам человеческие жертвы? Но ведь эти медные господа, Молох и Дагон, покраснели бы от стыда и от обиды перед теми цифрами, что я сейчас привел…(«Молох». Стр. 25-26)

Завтра все рабочие примутся за свой тяжкий, упорный, полусуточный труд. Почем знать, кому из них предначертано судьбою поплатиться на этом труде жизнью: сорваться с высоких лесов, опалиться расплавленным металлом, быть засыпанным щебнем или кирпичом? («Молох». Стр. 39)

И на кого, как не на одну только богородицу, надеяться этим большим детям, с мужественными и простыми сердцами, этим смиренным воинам, ежедневно выходящим из своих промозглых, настуженных землянок на привычный подвиг терпения и отваги? («Молох». Стр. 40)

О здравоохранении:

Больных не оберешься… дети, как мухи, мрут. Вот тебе и семена просвещения! То то они запоют, когда брюшной тиф разгуляется в Иванкове.

- Да что вы, доктор? Разве уже есть больные? Это совсем ужасно было бы при такой тесноте.

Доктор остановился, тяжело переводя дух.

- Да как же не быть? – сказал он с горечью. – Вчера двух человек привезли. Один сегодня утром скончался, а другой если еще не умер, то вечером умрет непременно… А у нас ни медикаментов, ни помещения, ни фельдшеров опытных… Подождите, доиграются они!.. («Молох». Стр. 46-47)

Об отношении к рабочим как к рабам:

Все-таки зараз говорило не менее двадцати баб.

- Помираем на холоду, кормилец… Уж ты сделай милость, обдумай нас как-нибудь… Никакой нам возможности нету больше… Загнали нас на зиму в бараки, а в них нешто можно жить-то? Одна только слава, что бараки, а то как есть из лучины выстроены… И теперь-то по ночам невтерпеж от холоду… зуб на зуб не попадает… А зимой что будем делать? Ты хоть наших ребяток-то пожалей, пособи, голубчик, хоть печи-то прикажи поставить… Пишшу варить негде… На дворе пишшу варим… Мужики наши цельный день на работе… Иззябши… намокши… Придут домой – обсушиться негде.

Квашнин попал в засаду. В какую сторону он ни оборачивался, везде ему путь преграждали валявшиеся на земле и стоявшие на коленях бабы. Когда он пробовал протиснуться между ними, они ловили его за ноги и за полы длинного серого пальто. («Молох». Стр. 55)

- Слушай, бабы! С завтрашнего дня вам будут строить печи и покроют ваши бараки тесом. Слышали?

- Слышали, родной… Спасибо тебе… («Молох». Стр. 55-56)

- Вы распорядитесь,- сказал он в полголоса Шелковникову,- чтобы завтра сложили около бараков воза два кирпича… Это их надолго утешит. Пусть любуются. («Молох». Стр. 56)

- Видите ли, дорогой мой,- говорил он директору, тяжело подымаясь вместе с ним на ступеньки станции, - нужно уметь объясняться с этим народом. Вы можете обещать им все, что угодно – алюминиевые жилища, восьмичасовой рабочий день и бифштексы на завтрак,- но делайте это очень уверенно. Клянусь вам я в четверть часа потушу одними обещаниями самую бурную народную сцену…(«Молох». Стр. 56)

О родном языке дворян:

Она одновременно пила чай и читала книжку, вернее всего французскую, как решил Возницын, судя по компактности, небольшому размеру, формату и переплету канареечного цвета. («Леночка». Стр. 298)

Урожденная княжна Ознобишина, последний отпрыск знатного и богатого рода, она раз на всегда решила, что общество ее мужа и детей слишком «мескинно»1 (1 пошло (от фр. mesquin) и «брютально»2 (2 грубо (от фр. brutal), и потому равнодушно «иньорировала»3 (3 игнорировала (от фр. ignorer) его , развлекаясь визитами к архиереям и поддержанием знакомства с такими же, как она сама, окаменелыми потомками родов, уходящих в седую древность. ( «Тапер». Стр. 101)

Об издевательской благотворительности (устроенном приюте для «порочных детей»):

И вот к нам ежедневно приводят детей сотнями, тысячами, но между ними – ни одного порочного! Если спросишь родителей, не порочное ли дитя, - так можете представить – они даже оскорбляются! И вот приют открыт, освящен, все готово – и ни одного воспитанника, ни одной воспитанницы! Хоть премию предлагай за каждого доставленного порочного ребенка. («Гранатовый браслет». Стр. 324)

Ну да, я знаю, мужик беден, невежественен, грязен… Но дайте же ему вздохнуть. У него от вечной натуги грыжа,- историческая, социальная грыжа. («Болото». Стр. 117)

Об отношении к крестьянам как к рабам:

Ну, а впрочем, барин ничего, справедливый. А что касаемо, что девок он портит, ну, это, конечно, не наше дело… («Болото». Стр. 122)

Есть ли у нас история? Ответ по версии Куприна:

У русского народа нет истории.

- То есть как это нет?

- А вот так и нет! История есть у царей, патриархов, у дворян… даже у мещан, если хотите знать. История что подразумевает? Постоянное развитие или падение, смену явлений. А наш народ, каким был во время Владимира Красного Солнышка, таким и остался по сие время. Та же вера, тот же язык, та же утварь, одежда, сбруя, телега, те же знания и культура. Какая тут, к черту, история! («Мелюзга». Стр. 248)

О революции 1905г. и еврейских погромах:

Но уже близились пестрые, переменчивые, бурные времена. Однажды вечером весь город загудел, заволновался, точно встревоженный набатом, и в необычный час на улицах стало черно от народа. Маленькие белые листки ходили по рукам вместе с чудесным словом: «свобода», которое в этот вечер без числа повторяла вся необъятная, доверчивая страна.

Настали какие-то светлые, праздничные, ликующие дни, и сияние их озаряло даже подземелье Гамбринуса. Приходили студенты, рабочие, приходили молодые, красивые девушки. Люди с горящими глазами становились на бочки, так много видевшие на своем веку, и говорили. Не все было понятно в этих словах, но от той пламенной надежды и великой любви, которая в них звучала, трепетало сердце и раскрывалось им навстречу.

- Сашка, марсельезу! Ж-жарь! Марсельезу!

Нет, это было совсем не похоже на марсельезу, которую скрепя сердце разрешил играть градоначальник в неделю франко-русских восторгов. По улицам ходили бесконечные процессии с красными флагами и пением. На женщинах алели красные ленточки и красные цветы. Встречались совсем незнакомые люди и вдруг, светло улыбнувшись, пожимали руки друг другу…

Но вся это радость мгновенно исчезла, точно ее смыло, как следы детских ножек на морском прибрежье. В Гамбринус однажды влетел помощник пристава, толстый, маленький, задыхающийся, с выпученными глазами, темно-красный, как очень спелый томат.

-Что? Кто здесь хозяин? – хрипел он. – Подавай хозяина!

Он увидел Сашку, стоящего со скрипкой.

- Ты хозяин? Молчать! Что? Гимны играете? Чтобы никаких гимнов!

- Никаких гимнов больше не будет, ваше превосходительство,- спокойно ответил Сашка.

Полицейский посизел, приблизил к самому носу Сашки указательный палец, поднятый вверх, и грозно покачал им влево и вправо.

- Ник-как-ких!

- Слушаю, ваше превосходительство, никаких.

- Я вам покажу революцию, я вам покаж-у-у-у!

Помощник пристава, как бомба, вылетел из пивной, и с его уходом всех придавило уныние.

И на весь город спустился мрак. («Гамбринус». Стр. 221-222)

А на окраинах в зловонных каморках и на дырявых чердаках трепетал, молился и плакал от ужаса избранный народ божий, давно покинутый гневным библейским богом, но до сих пор верящий, что мера его тяжелых испытаний еще не исполнена. («Гамбринус». Стр. 223)

В дни погромов Сашка свободно ходил по городу со своей смешной обезьяньей, чисто еврейской физиономией. Его не трогали. В нем была та непоколебимая душевная смелость, та небоязнь боязни, которая охраняет даже слабого человека лучше всяких браунингов . Но один раз, когда он, прижатый к стене дома, сторонился от толпы, ураганом лившейся во всю ширь улицы, какой-то каменщик, в красной рубахе и белом фартуке, замахнулся над ним зубилом и зарычал:

-Жи-ид! Бей жида! В Кррровь!

Но кто-то схватил его сзади за руку.

- Стой, черт, это же Сашка. Олух ты, матери твоей в сердце, в печень…

Каменщик остановился. Он в эту хмельную, безумную, бредовую секунду готов был убить кого угодно – отца, сестру, священника, даже самого бога, но также был готов, как ребенок, послушаться приказания каждой твердой воли.

Он осклабился, как идиот, сплюнул и утер нос рукой. Но вдруг в глаза ему бросилась белая нервная собачка, которая, дрожа, терлась около Сашки. Быстро наклонившись, он поймал ее за задние ноги, высоко поднял, ударил головой о плиты тротуара и побежал. Сашка молча глядел на него. Он бежал, весь наклонившись вперед, с протянутыми руками, без шапки, с раскрытым ртом и с глазами, круглыми и белыми от безумия.

На сапоги Сашке брызнул мозг из Белочкиной головы. Сашка отер пятно платком.

Затем настало странное время, похожее на сон человека в параличе. По вечерам во всем городе ни в одном окне не светилось огня, но зато ярко горели огненные вывески кафешантанов и окна кабачков. Победители проверяли свою власть, еще не насытясь вдоволь безнаказанностью. Какие-то разнузданные люди в маньчжурских папахах, с георгиевскими лентами в петлицах курток, ходили по ресторанам и с настойчивой развязностью требовали исполнения народного гимна и следили за тем, чтобы все вставали. Они вламывались также в частные квартиры, шарили в кроватях и комодах, требовали водки, денег и гимна и наполняли воздух пьяной отрыжкой.

Однажды они вдесятером пришли в Гамбринус и заняли два стола. Они держали себя самым вызывающим образом, повелительно обращались с прислугой, плевали через плечи незнакомых соседей, клали ноги на чужие сиденья, выплескивали на пол пиво под предлогом, что оно не свежее. Их никто не трогал. Все знали, что это сыщики, и глядели на них с тем же тайным ужасом и брезгливым любопытством, с каким народ смотрит на палачей. («Гамбринус». Стр. 223-224)

О священнослужителях:

«Жеманная кислая дьяконица принесла ему жидкого чаю с лимоном и, как всегда по воскресеньям, стакан водки… Шел чин православия в первую неделю великого поста» («Анафема». Стр.327, Стр.329)

«Сербия» - гостиница третьего разбора. Постоянные жильцы в ней редкость, и те – проститутки. Преобладают случайные пассажиры, приплывающие в город по Днепру: мелкие арендаторы, евреи-комиссионеры, дальние мещане, богомольцы, а также сельские попы, которые наезжают в город с доносами или возвращаются домой после доноса. («Река жизни». Стр. 181-182)

Представте себе соседнюю деревню, всю занесенную снегом, представьте себе еще неизбежного в русской деревне дурачка Сережу, который ходит зимою почти голым, попа, который под праздник не играет в преферанс и пишет доносы. («Попрыгунья стрекоза». Стр. 268-269).

О народе и интеллигенции:

Стрекоза отвечает: «Я все пела».

И тут учитель Капитоныч взмахнул одновременно скрипкой и смычком, - о, это был эффект, давно подготовленный! – и вдруг таинственным полушепотом весь хор начал петь:

Ты все пела, это – дело,

Так поди же попляши,

Так поди же, так поди же

Так поди же попляши.

Мне вовсе не трудно сознаться в том, что в это время у меня волосы встали дыбом, как стеклянные трубки, и мне казалось, что глаза этой детворы и глаза всех набившихся битком в школу мужиков и баб устремлены только на меня, и даже больше, - что глаза полутораста миллионов глядят на меня, точно повторяя эту проклятую фразу: «Ты все пела, это – дело так поди же попляши. Так поди же попляши».

Не знаю, как долго тянулось это монотонное, журчащее и в то же время какое-то зловещее и язвительное причитание. Но помню ясно, что в те минуты тяжелая, печальная и страшная мысль точно разверзлась в моем уме. «Вот, - думал я, - стоим мы, малая кучка интеллигентов, лицом к лицу с неисчислимым, самым загадочным, великим и угнетенным народом на свете. Что связывает нас с ним? Ничто. Ни язык, ни вера, ни труд, ни искусство. Наша поэзия – смешна ему, нелепа и непонятна, как ребенку. Наша утонченная живопись – для него бесполезная и неразборчивая пачкотня. Наше богоискательство и богостроительство – сплошная блажь для него, верующего одинаково свято и в Параскеву Пятницу и в лешего с баешником, который водится в бане. Наша музыка кажется ему скучным шумом. Наша наука недостаточна ему. Наш сложный труд смешон и жалок ему, так мудро, терпеливо и просто оплодотворяющему жестокое лоно природы. Да. В страшный день ответа что мы скажем этому ребенку и зверю, мудрецу и животному, этому многомиллионному великану? Ничего. Скажем с тоской: «Я все пела». И он ответит нам с коварной мужицкой улыбкой: «Так поди же попляши…» («Попрыгунья стрекоза». Стр. 272-273).

О презрительном отношении к представителям органов царской власти:

- Вот вы все – «у нас в полку», - говорит, глядя не на поручика, а на хозяйку, надзиратель. – А позвольте полюбопытствовать, почему вы вышли из военной службы?

- Позвольте-с, - возражает обидчиво поручик. –

Однако я вас не спрашиваю, как вы дошли до полиции? Как дошли вы до жизни такой? («Река жизни». Стр. 201)

О дореволюционном школьном образовании:

От семи до десяти лет я пробыл в закрытом благотворительном казенном пансионе с фребелевской системой воспитания. Там классные дамы, озлобленные девы, все страдавшие флюсом, насаждали в нас почтение к благодетельному начальству, взаимное подглядывание и наушничество, зависть к любимчикам и – главное – самое главное – тишайшее поведение; мы же, мальчишки, сами собою, культивировали воровство и онанизм. Потом из милости меня приняли в казенный пансион при гимназии. Там было все, что бывает в казенных пансионах. Обыски и шпионство со стороны надзирателей, бессмысленный зубреж, куренье в третьем классе, водка в четвертом, в пятом – первая публичная женщина и первая нехорошая болезнь. («Река жизни». Стр. 196)

Цитаты взяты из: Куприн А.И. Повести и рассказы. – М: Худож. Лит., 1986.- 351 с. (Классики и современники. Рус. Классич. лит.); Куприн А.И. Гранатовый браслет; Повести и рассказы.- М.: Худож. лит., 1984.-335 с. (Классики и современники. Рус. классич. лит.)

«Никто не будет освобождать Николаев»…

Такое нытье довольно часто встречается в комментариях. Причем речь может идти не только о городе Корабелов, но и о любом другом. Такое пишут некоторые… и про Запорожье, Днепропетровск, Харьков… Давайт...

Иран превратит в фарш американских и британских полковников на Украине

Киевских и натовских карателей накажут персыВ небе над Украиной наконец-то появились иранские дроны — это страшное оружие, которое грозит Киеву скорым проигрышем. Целями иранских беспил...

Зеленский угрожает России отказом от переговоров в случае проведения референдумов

Глава киевского режима Владимир Зеленский заявил, что в случае проведения референдумов о присоединении к РФ в Запорожской и Херсонской областях, любые переговоры с Россией будут невозможны. &la...

Обсудить
  • Прошло сто лет и мы видим те же картины и сейчас.
  • :thumbsup:
  • Забавно.Аффтырь путает художественное произведение с документалистикой?А отчего тогда коммуниЗдам не нДравиццо"Архипелаг Гулаг"?Там ведь тоже,такие страсти понаписаны.
  • Если почитать Пушкина действительно полное собрание сочинений, то там сто-олько интересного! Не говоря про Лермомтова. А любое дело можно изобразить по разному, все зависит от желания. А если посмотреть по факту, то рабочий завода Михельсона на свою зарплату слесаря снимал трехкомнатную квартиру на Выборгской стороне, имел шестерых детей и жена не работала. И на хрена ему была нужна рЭволюция? Наверное Куприна начитался, обидно стало, как ему плохо. И заработал себе голодный паек за колючей проволокой под присмотром пулеметов!
  • В очень ранней юности читал... напрочь забыл, о чëм... помню лишь, что очень нравилось... А так-то он - типичный русский интеллихент - счувством неизбывной выны перед угнетëнными слоями, но безо всяких прагматичных идей, как ситуацию улучшить...