Владимир Луговской, русский Киплинг

22 2166

     Увы, я не пророк.

     Я лишь поэт, который славит время,

     Живое, уплотненное до взрыва,

     Великое для жизни всей земли...

     В 1901 году в Москве в семье Александра и Ольги Луговских родился добрый мальчик Володя. Семья была благополучной и интеллигентной. Отец, преподаватель литературы, знал двенадцать языков. Мать, в прошлом певица, преподавала музыку. А на стенах висели подлинники Левицкого и Саврасова. («Грачи прилетели», помните? Вот эти грачи как раз принадлежали Луговским.)

  С этими картинами связана целая история. В 40 лет Александра Фёдоровича Луговского хватил жесточайший инфаркт. Володя читал ему вслух — отцу запретили даже перелистывать страницы. Бессильные веснушчатые руки поверх одеяла.

  Лежал так целый год. Володя, совсем мальчик, сказал матери: «Я буду вместо отца».  Мать влезла в долги и сделала отцу непомерно дорогой подарок, купив картину Саврасова «Грачи прилетели».

  Раскрыли двери спальни — отец увидел картину и единственный раз во взрослой жизни заплакал. От счастья.  После этого случилось чудо и болезнь пошла на убыль.  Чуть позже, на радостях, Луговские ещё и Левицкого приобрели.

  Мальчик был, действительно, добрым, нежно ухаживал за родившимися после сестренками. Учился, ненавидел математику, но обожал историю, географию, языки (латынь, немецкий, французский, английский), мечтал о плаваниях и путешествиях, был влюблён, начитавшись, в Среднюю Азию. Хорошо пел и играл на рояле. Позже он напишет:

  «Жизнь была ласковая, тоненькая, палевая,

  Плавная, как институтский падекатр.

  Ровными буграми она выпяливала

  Блока, лаун-теннис и Художественный театр».

  А еще мальчик мечтал быть героем.

  Начинается Мировая война. В 1916 году после гимназических уроков Владимир помогает ухаживать за ранеными в госпитале, что неподалеку. А за 1916 годом приходит 1917-й, и он, уже не мальчик, носится по всему городу, стараясь быть свидетелем всего самого важного, болея при этом за большевиков. (Слово «болея» здесь абсолютно точное, «болельщик» сам не играет.) В 1947-м, в юбилейных строчках, опишет, что было так: 

  Я мальчишкой бежал по твоим переулкам, 

  Осень глотал, качался от пуль. 

  Прожектор ворочал белёсыми буркалами. 

  Сыпался первый морозный пух.

  В 1918-ом, окончив гимназию, юноша отправляется на Западный фронт, где пребывает то ли в Полевом контроле (это такая хозяйственно-финансовая служба), то ли в военно-полевом госпитале, но заболевает сыпным тифом. Пролечив все последствия сыпного тифа, Луговской устраивается в милицию и получает должность младшего следователя при Московском уголовном розыске. Участвует в разгроме Хитрова рынка, который стал фактически государством в государстве: сеть притонов и бандитских хаз вступила в противостояние с новой советской властью и милицией. Луговской несколько раз участвует в погонях и перестрелках. Хитровку задавят и рассеют. 

  Он поступает в Главную школу Всевобуча (всеобщее военное обучение трудящихся — по 96-часовой программе в течение восьми недель), заканчивает её (там на выпускном звучит курсантская «Венгерка» — из которой потом вырастет классическое стихотворение Луговского):

Сегодня не будет поверки,
Горнист не играет поход.
Курсанты танцуют венгерку, -
Идёт девятнадцатый год.
В большом беломраморном зале
Коптилки на сцене горят,
Валторны о дальнем привале,
О первой любви говорят.
На хорах просторно и пусто,
Лишь тени качают крылом,
Столетние царские люстры
Холодным звенят хрусталём.
Комроты спускается сверху,
Белесые гладит виски,
Гремит курсовая венгерка,
Роскошно стучат каблуки.
Летают и кружатся пары -
Ребята в скрипучих ремнях
И девушки в кофточках старых,
В чинёных тупых башмаках.
Оркестр духовой раздувает
Огромные медные рты.
Полгода не ходят трамваи,
На улицах склад темноты.
И холодно в зале суровом,
И надо бы танец менять,
Большим перемолвиться словом,
Покрепче подругу обнять.
- Ты что впереди увидала?
- Заснеженный, чёрный перрон,
Тревожные своды вокзала,
Курсантский ночной эшелон.
Заветная ляжет дорога
На юг и на север - вперёд.
Тревога, тревога, тревога!
Россия курсантов зовёт.
Навек улыбаются губы
Навстречу любви и зиме,
Поют беспечальные трубы,
Литавры гудят в полутьме.
На хорах - декабрьское небо,
Портретный и рамочный хлам;
Четвёртку колючего хлеба
Поделим с тобой пополам.
И шелест потёртого банта
Навеки уносится прочь.
Курсанты, курсанты, курсанты,
Встречайте прощальную ночь!
Пока не качнулась манерка,
Пока не сыграли поход,
Гремит курсовая венгерка…
Идёт -
девятнадцатый год. 

  Луговской становится профессиональным военным и проходит полный круг должностей: от курсанта до командира и политработника Западного фронта.

  В 1922 году Луговской возвращается в Москву и поступает на службу в Кремль: гренадерского роста красавцы актуальны во все времена. Он служит в Управлении внутренними делами Кремля и в Военной школе ВЦИКа. Становится свидетелем последнего приезда Ленина в Кремль. В 1924 году демобилизуется с правом ношения военной формы.

  Благополучие семьи уже давно закончилось. Еще в 1918 году, чтобы прокормиться, было продано всё, что удалось продать. Отец, Александр Федорович, сумел организовать в Подмосковье первую в стране колонию для беспризорников. Там они работают в поле, ухаживают за скотиной (чтоб заработать на еду), а в свободное время их ещё и учат.

  А с Владимиром в эти годы происходит нечто... Позднее Луговской вспоминал, что «лет в девятнадцать из меня прямо-таки попёрли стихи». Он их читает дома, семье и друзьям семьи — поэтам В.Брюсову и К.Бальмонту. Те одобряют, но советуют еще поработать над формой и с печатанием пока не спешить. Особенно строг в этом отношении отец. Даже, когда по инициативе Луначарского, в «Новом мире» (1925 г.) было опубликовано одно стихотворение Луговского, отец берет с Владимира обещание не печататься еще, по крайней мере, год. Но чему быть, того не миновать—поэт родился! 

  И волк серый рыщет, и половец свищет,

  И бьётся в кольчугу стрела.

  Но миг… и вот сеча в звериной отваге

  На дальнем безвестном пути.

  Старинные песни, суровые саги

  Опять закипели в груди.                    (из первых стихов, 1919 год)

  Луговской примыкает к группе «конструктивистов» (И.Сельвинский, Э.Багрицкий, В.Инбер и другие). В 1926 году выходит его сборник стихов «Сполохи», в 1929 году — «Мускул». В 1926 году появляется его "Песня о ветре" - стихи классические, одни из лучших в советской поэзии:

Итак, начинается песня о ветре,

О ветре, обутом в солдатские гетры,

О гетрах, идущих дорогой войны,

О войнах, которым стихи не нужны.

Идёт эта песня, ногам помогая,

Качая штыки, по следам Улагая,

То чешской, то польской, то русской речью -

За Волгу, за Дон, за Урал, в Семиречье.

По-чешски чешет, по-польски плачет,

Казачьим свистом по степи скачет

И строем бьёт из московских дверей

От самой тайги до британских морей... 

  Жизнь продолжается, радуя своим разнообразием. В 1930 и 1932 гг. Луговской с группой писателей совершает две поездки в Среднюю Азию, результатом чего явилась книга «Большевикам пустыни и весны». Сестре он пишет в это время: «Пересёк Узбекистан и Средний Таджикистан, был в Самарканде, Термезе, Сталинабаде, Кулябе, Дангаре… Я совсем военизировался, хожу в пограничной форме, при шпалере… Жизнь на лошади.» («Шпалер» — это пистолет или револьвер на жаргоне того времени).

    На закате жизни о самой яркой поре своей молодости поэт напишет стихотворение "Друзьям тридцатого года":

Пусть
Любая мне радость
Приснится,
Постигнет любая невзгода, -
Никогда не забуду
Друзей и товарок
Тридцатого года.
Тех, кто жили
В горячей бессоннице
От напряженья,
В каждый день
Выходили упрямо,
Как ходят в сраженье.
Вы, в холщовых рубахах,
В седых сапогах
Из брезента,
Все дороги узнали
От Мурманска
До Ташкента.
На афганской границе
И на китайской границе
Видел я
Ваши солнцем сожжённые
Лица.
Вы, строители,
Гидротехники,
Агрономы,
Были в каждом ауле,
В кибитке
И в юрте -
Как дома.
Это русские люди,
Как нас называли -
Иваны,
Рыли в снежной
Сибири,
В казахской степи
Котлованы...
Это русские люди,
Как нас называли -
Иваны,
Перекрытья цехов
Поднимали
В степные бураны,
Удивляясь рукам своим мудрым,
Терпенью
И силе.
И за это подачек
У жестокой судьбы
Не просили.
Это русские люди,
Как нас называли -
Иваны,
С нивелиром прошли
Водоёмы,
Хребты
И барханы,
Ничему не сдавались,
За дело стояли
Горою,
Никогда не узнав,
Что они-то
И были герои.
Это русские люди,
Как нас называли -
Иваны,
Приносили
Подмогу и братство
В забытые страны,
Помогали расти
Государствам
В их самом начале
И достойную помощь
По-братски
От них получали.
Это русские люди,
Как нас называли -
Иваны,
Ледовитый и Тихий
Сумели обжить
Океаны,
Пели песни широкие,
Семьями жили
Простыми
В городах,
Что построили сами
В тайге и пустыне.
Это русские люди,
Как нас называли -
Иваны,
Знали радость работы
И горькие знали
Изъяны...
Вы, идущие
В дальние дали
Ряды
Молодого народа,
Вспоминайте почаще
Товарищей старших
Тридцатого года. 

  С успехом проходят его публичные выступления. И не удивительно — высокий (выше Маяковского) красавец, с необыкновенными (у женщин они называются - «соболиные») бровями, часто в военной форме — эдакий символ мужества и надежности. Женщины его любят, а он их любит всех и сразу, и при этом всегда искренне. Поэт, однако, замечает и минусы своей известности и востребованности. В стихотворении 1930 года он пишет:

Меня берут за лацканы,
Мне не дают покоя:
Срифмуйте нечто ласковое,
Тоскливое такое,
Чтобы пахнуло свежестью,
Гармоникой, осокой,
Чтобы людЯм понежиться
Под месяцем высоким.
Чтобы опять метелица
Да тоненькая бровь.
Всё в мире перемелется -
Останется любовь.
Останутся хорошие
Слова, слова, слова,
Осенними порошами
Застонет голова,
Застонет, занедужится
Широкая печаль -
Рябиновая лужица,
Берёзовая даль.
Мне плечи обволакивают,
Мне не дают покоя -
Срифмуйте нечто ласковое,
Замшевое такое,
Чтоб шла разноголосица
Бандитских банд,
Чтобы крутил колёсиком
Стихов джаз-банд,
Чтобы летели, вскрикивая,
Метафоры погуще,
Чтобы искать великое
В кофейной гуще.
Вы ж будете вне конкурса
По вычурной манере, -
Показывайте фокусы
Открытия Америк.
Всё в мире перекрошится,
Оставя для веков
Сафьяновую кожицу
На томике стихов.
Эй, водосточный жёлоб,
Заткнись и замолчи! -
Слова мои - тяжёлые,
Большие кирпичи.
Их трудно каждый год бросать
На книжные листы.
Я строю стих для бодрости,
Для крепкой прямоты.
Я бьюсь с утра до вечера
И веселюсь при этом.
Я был политпросветчиком,
Солдатом и поэтом.
Не знаю - отольются ли
Стихи в мою судьбу, -
Морщинки Революции
Прорезаны на лбу.
Не по графам и рубрикам
Писал я жизни счёт.
Советская республика
Вела меня вперёд.
Я был набит ошибками,
Но не кривился в слове,
И после каждой сшибки я
Вставал и дрался снова.
И было много трусости,
Но я её душил.
Такой тяжёлый груз нести
Не сладко для души.
А ты, мой честный труд браня,
Бьёшь холостым патроном,
Ты хочешь сделать из меня
Гитару с патефоном.
Тебе бы стих для именин,
Вертляв и беззаботен.
Иди отсюда, гражданин,
И не мешай работе. 

    В 1935 году вместе с группой писателей (Сельвинский, Тихонов, Кирсанов, Безыменский) более чем на полгода уезжает в Европу (Варшава, Прага, Вена, Париж, Лондон, Берлин). В этой поездке Луговской, зная языки, ведет себя совершенно свободно, периодически исчезая из группы и появляясь с новыми впечатлениями.

   В Париже у Луговского начинается роман с прекрасной переводчицей, сопровождавшей их группу, — студенткой Сорбонны, большеротой, белозубой красавицей Этьенеттой, жившей на Монмартре.

  Они успевают слетать в Савойю, в курортный городок Белькомб на реке Арно, пробыть там десять дней. Этьенетта называет его «Волк». После их прекрасного путешествия она успеет написать ему одно письмо, где так и будет к нему обращаться. О, этот русский волк, волчище — схватил в зубы, унёс. Щекотал бровями, рычал. Пел волчьи песни. Она трогала его рёбра, недавно переломанные в автоаварии: тут болит? А тут? Давай делать так, чтоб тебе не было больно. Я тебе покажу, не шевелись только.

И жили мы в дешёвеньком отеле  

С огромным телефонным аппаратом…  

Там церковка была, и ресторанчик, 

И лавочки, где продавали вяло 

Парижские открытки и бювары, 

А наверху, как слон, стоял Монблан            (это поэма «Белькомб», Луговской опишет всё это спустя восемь лет).

  Они там едва не погибли — мимо них, совсем рядом, прошла лавина, в таких случаях говорят: успели попрощаться с жизнью.

Спасённые от ярости стихий,  

Мы, обнявшись с тобой, стояли молча.  

Дорога срезана была как бритвой,  

За два шага от нас чернел провал. 

Случайность пожалела нас с тобою.

  В Париже Этьенетта будет провожать его в ночь с вокзала «Gare du Nord». Подарит платок русскому поэту на память. В январе 1936 года три советских поэта будут выступать в Лондоне, всё так же успешно, разве что со скидкой на то, что английская публика традиционно более сдержанна, чем французская.

  Среди других Луговской стоит в толпе, собравшейся под окнами дома, в котором умирал великий британский писатель Редьярд Киплинг, один из кумиров его так и не завершившегося детства.  «Советский Киплинг» станут называть самого Луговского в оставшиеся до войны годы.

  Потом уже нет.

  После войны так будут называть Константина Симонова, и Луговской отдаст своему ученику титул без боя.

  Этьенетту он больше не увидит. Её расстреляют немцы спустя восемь лет — как большевичку и партизанку.

  По возвращении Луговской ведёт чуть ли не самый успешный довоенный поэтический семинар в Литературном институте. Любит своих студентов (Луконин, Долматовский, Симонов, Наровчатов, Межиров, Маргарита Алигер, Гудзенко и другие), всегда готов им помочь, а они «дядю Володю» обожают, толкутся в его квартире. Луговской был отлично образован и даже, в его духе, несколько бравировал своей образованностью. География, астрономия, история, архитектура, музыка — всё укладывалось в число его разносторонних интересов. Читал по памяти Уитмена по-английски, следом — «Легенду об Уленшпигеле», следом — Горация на латыни и тут же «Слово о полку Игореве» — вдохновенно, целыми страницами.

  Трагедия 1937 года зацепила краем и Луговского. Его прорабатывают в печати, вспоминают причастность к конструктивистам и РАППу. Поэт вынужден оправдываться: "Теперь я, русский поэт, органически русский, любящий свою родину так, что и не стоит касаться этого святого для меня дела, жестоко, с огромной болью, отказавшийся во имя Революции от многого бесконечно дорогого для меня, — должен принять на себя обвинение в том, что я ненавидел Россию".

  В довершение ко всему Луговского пару раз вызывают в НКВД пообщаться в целом на тему литературных нравов, выяснить возможность, как бы это сказать тактично, — использования его в качестве информатора. В первый раз он, не в силах справиться с ужасом, выпил бутылку водки и явился пьяный. Разговаривать с ним офицер НКВД не смог, поэта отправили домой.

  Во второй раз он, получив повестку, выпил уже осмысленно — и, явившись к энкавэдэшнику в облаке перегара, первым делом попросил глоток пива. Пиво, как ни странно, у следователя было — Луговскому дали похмелиться. Он отпил и упал лицом на стол.

  Всё это отдаёт анекдотом; но в той эпохе слишком много случалось подобного — когда дурная шутка могла стоить жизни, зато абсурдное поведение спасти от гибели.

  Луговской тогда начал неожиданно быстро седеть.

  Видимо, он догадывается о том, о чём многие не успели догадаться: чем меньше времени проводить дома, тем меньше шансов у непрошеных гостей застать тебя.

  Весной он сматывается из Москвы и не появляется в столице почти полгода. И всё это время фактически не публикуется.

  В 1938 году выходит фильм Сергея Эйзенштейна "Александр Невский", где в хоровом исполнении звучат стихи Луговского(хотя имя автора кинокритиками не упоминается вообще):

Вставайте, люди русские,

На смертный бой, на грозный бой.

Вставайте, люди вольные,

За нашу землю честную!

Живым бойцам почёт и честь,

А мёртвым - слава вечная.

За отчий дом, за русский край

Вставайте, люди русские! 

  К началу 1939 года массовый террор прекращается, и переживших нервные перегрузки литераторов награждают, к награде представляют сразу 172 инженера человеческих душ.

  Все фамилии пропускают через ведомство Лаврентия Берии, оттуда сообщают, что имеют компрометирующие материалы на часть представленных к награде. На Толстого Алексея Николаевича. На Асеева. На Катаева. На Леонова. На Павленко. На Светлова. На Каменского. И на Владимира Луговского.

  Сталин отодвинет эти папки — хватит уже «врагов народа». 

  Луговской был награжден орденом «Знак почета». А осенью вместе с передовыми частями Красной Армии он в Западной Украине. Затем в Прибалтике. Под Таллином они с Долматовским подъехали к небогатой вилле. Там обитал самый популярный в России предреволюционной поры поэт Игорь Северянин. Зайти не решились: свежи были в памяти недавние допросы и посадки. Северянину оставалось жить меньше года. А странная могла бы получиться встреча: первый поэт (один из) прошлой эпохи и первый поэт (один из) эпохи новой. А разница между ними образовалась — словно в целый век. 

  Жизнь снова была разноцветная: у Луговского в конце 1940-го начался роман с удивительной женщиной — Еленой Сергеевной Булгаковой (Шиловской), вдовой Михаила Булгакова, прообразом Маргариты из того романа, который Луговской вскоре прочтёт в рукописи.

Елена Сергеевна Булгакова

  Но вот начинается большая война, и интендант 1-го ранга (это примерно соответствует подполковнику) В. Луговской отправляется на эту большую войну. А дальше?

  А дальше поезд попадает в сокрушительную бомбежку. И вот рассказ самого Луговского в пересказе Константина Симонова: «Когда наш эшелон там, не доезжая Пскова, разнесло в щепы и я вылез из-под откоса, среди стонов, среди кусков людского мяса, только что бывших людьми, я понял, что не смогу сесть на другой поезд и ехать еще раз через все это – туда. Меня рвало раз за разом, до желчи, до пустоты, и я не мог преодолеть себя. Я вернулся в Москву с этой трясучкой, которая и до сих пор не прошла. И врачи мне сказали, что я болен, что у меня после шокового потрясения… – Он употребил латинское название болезни, – Я не просил; они сами, видя мое состояние, отправили меня на комиссию и демобилизовали.»

   14 сентября 1941 года Луговского вместе с больной матерью, сестрой Татьяной и еще десятком членов Союза писателей вывезли из Москвы в Ташкент. В Ташкенте в это время собралось много представителей писательского цеха. Многие из них были примерно такого же возраста, т.е лет сорока, как и Луговской, но то, что они тоже не на фронте — это другое дело. Но он-то! Ведь это он должен был быть и Александром Матросовым, и Алексеем Маресьевым сразу. Разносится слух, что Луговской дезертировал из армии.

  Но дело не только в этом. Да, пост-травматический синдром, такая болезнь действительно существует. Но как примириться самому со всем случившимся? Ведь до этого и разрывы слышал, и в перестрелках с басмачами участвовал. И вдруг понять — нет, для настоящей большой войны ты не создан. Это превыше тебя, героем тебе не быть!

  Слово «трус» для мужчин в Советском Союзе было оскорбительным. Это потом, когда времена стали помягче, Е.Евтушенко напишет: «Тот, кто стыдится своей нехрабрости, уже не трус!»

  Презираемый всеми, и самим собой в особенности, пьёт в это время Луговской страшно. Об этом он напишет в «Алайском рынке», поэме, которую он так и не решился (а скорее всего ему это просто не разрешили) включить в «книгу своей жизни».

Мне, собственно, здесь ничего не нужно,

Мне это место так же ненавистно,

Как всякое другое место в мире,

И даже есть хорошая приятность

От голосов и выкриков базарных,

От беготни и толкотни унылой…

Здесь столько горя, что оно ничтожно,

Здесь столько масла, что оно всесильно.

Молочнолицый, толстобрюхий мальчик

Спокойно умирает на виду.

Идут верблюды с тощими горбами,

Стрекочут белорусские еврейки,

Узбеки разговаривают тихо.

О, сонный разворот ташкентских дней!..

………………………………

Я пьян с утра, а может быть, и раньше…

Пошли дожди, и очень равнодушно

Сырая глина со стены сползает.

Во мне, как танцовщица, пляшет злоба…

  В своей повести "20 дней без войны" Константин Симонов вывел Луговского под именем Вячеслава Викторовича. И вот первый авторский вывод, который Симонов сделал не тогда, когда приезжал в Ташкент(и отказался встречаться с пьяным Луговским), а много позже, когда писал книгу: Луговской «не был похож на человека, струсившего на войне, но счастливого тем, что он спасся от неё. Он был не просто несчастен, он был болен своим несчастием. И те издёвки над ним, которые слышал Лопатин в Москве, при всём своём внешнем правдоподобии были несправедливы. Предполагали, что спасшись от войны, он сделал именно то, что хотел. А он, спасшись от войны, сделал то, чего не хотел делать. И в этом состояло его несчастье».

  …И ни одно слово здесь не оспоришь, и ничего не попишешь, кроме того, что после войны, когда Симонов попал в опалу, его самого сослали в Ташкент.

  Ирония человеческих судеб.

  Из этого чудовищного состояния Луговского вывело новое горе: умерла горячо любимая долго болевшая мать. Всё это время за ней ухаживали сестра Татьяна и вдова Михаила Булгакова - Елена Сергеевна. Луговской перестает пить и начинает лихорадочно работать. В работе спасение! Возобновляется сотрудничество с Эйзенштейном. Все песни для фильма «Иван Грозный» написаны в это время Луговским. В Ташкенте Владимир Луговской начнёт писать — и вчерне напишет одну из самых лучших поэтических книг за всю историю русской поэзии. Позже эта книга будет названа «Середина века».

Я верил в бога, я любил его,

Я видел бога.

Он сидел во тьме,

Старинный, одинокий, непонятный,

Держа в руках модель аэроплана

Работы первых строгих мастеров,

Мечтавших в девятнадцатом столетье

О высшей правде и победе человека

Над безобразным скопищем стихий...

Да, я молился.

Рослый, темнобровый,

Вставал Христос в огнях паникадила

И обещал смирение сердец,

И вечный мир, и тишину, и славу.

Всё детство трепетало в синей мгле...

Ведь я ребёнок был, ребёнок века,

Птенец неоперённый, полный веры

В кинематограф, лифт и телефон,

В трамвай, в Жюль Верна, в лимузины Форда.

Немало лет прошло уже с тех пор.

Я распят был болезнью в трудный час,

И в грозовую ночь мне бог приснился.

Я видел бога.

Он сидел во тьме,

Держа в руках модель атОмной бомбы.

Не тот он был, что в детстве,

нет, не тот,—

Угрюмее, грустнее и тревожней,

И сам дивился он тому, что создал.

Нет, не тому, что создал,

А тому,

Что быстро создали его созданья,—

Печам Майданека, концлагерям,

Неслыханным предательствам и пыткам

И этим полушарьям из урана

В чуть-чуть дрожащей старческой руке.

И стало мне во сне так жалко бога...

За пару месяцев до смерти, весной 1957 года, Владимир Луговской напишет стихотворение "Костры" - как итог прожитой жизни.

Пощади моё сердце
И волю мою
Укрепи,
Потому что
Мне снятся костры
В запорожской весенней степи.
Слышу - кони храпят,
Слышу - запах
Горячих коней.
Слышу давние песни
Вовек не утраченных
Дней.
Вижу мак-кровянец,
С Перекопа принесший
Весну,
И луну над конями -
Татарскую в небе
Луну.
И одну на рассвете,
Одну,
Как весенняя синь,
Чьи припухшие губы
Горчей,
Чем седая полынь…
Укрепи мою волю
И сердце моё
Не тревожь,
Потому что мне снится
Вечерней зари
Окровавленный нож,
Дрожь степного простора,
Махновских тачанок
Следы
И под конским копытом
Холодная плёнка
Воды.
Эти кони истлели.
И сны эти
Очень стары.
Почему же
Мне снова приснились
В степях запорожских
Костры,
Ледяная звезда
И оплывшие стены
Траншей,
Запах соли и йода,
Летящий
С ночных Сивашей?
Будто кони храпят,
Будто лёгкие тени
Встают,
Будто гимн коммунизма
Охрипшие глотки
Поют.
И плывёт у костра,
Бурым бархатом
Грозно горя,
Знамя мёртвых солдат,
Утвердивших
Закон Октября.
Это Фрунзе
Вручает его
Позабытым полкам,
И ветра Черноморья
Текут
По солдатским щекам.
И от крови погибших,
Как рана, запёкся
Закат.
Маки - пламенем алым
До самого моря
Горят.
Унеси моё сердце
В тревожную эту
Страну,
Где на синем просторе
Тебя целовал я
Одну. -
Словно тучка пролётная,
Словно степной
Ветерок -
Мира нового молодость -
Мака кровавый цветок.
От степей зацветающих
Влажная тянет
Теплынь,
И горчит на губах
Поцелуев
Сухая полынь.
И навстречу кострам,
Поднимаясь
Над будущим днём,
Полыхает восход
Боевым
Тёмно-алым огнём.
Может быть,
Это старость,
Весна,
Запорожских степей забытьё?
Нет!
Это - сны революции,
Это - бессмертье моё.

  Поэт скончался в Ялте 5 июня 1957 года — сердечный приступ. На юбилей революции не успел, но свой венок к юбилею Октября 1917-го сплёл.

  25 мая начал последнюю поэму «Октябрь», 27 мая оборвал её на полувздохе, и так, возможно, даже лучше — кажется, что она дышит и ждёт продолжения.

Никто не знал, что это будет.

Мрак.

Иль свет, иль, может, светопреставленье,

Неслыханное счастье или гибель…

  Луговской после войны однажды придумал праздник — День поэзии. Праздник попробовали отметить — и получилось хорошо. Позже День поэзии пошёл из страны в страну, по всему миру. 

  В Ялте установили скромный и суровый барельеф поэта на валунном камне, возле Дома творчества, где, согласно завещанию Луговского, было похоронено его сердце(в украинское время барельеф украли).

  А в Москве на Новодевичьем установлен надгробный памятник работы Эрнста Неизвестного. 

  Только одна из его главных Любовей — француженка Этьенетта — погибла, не могла явиться на похороны, но незадолго до смерти Луговской попросил положить ему в гроб подаренный ею в Париже платок. Так и сделали.

  Как завещание, звучит его стихотворение "В сельской школе" 1956 года. Вот отрывок из него:

Мы
о многом
в пустые литавры
стучали,
Мы о многом
так трудно
и долго
молчали.
Но по нашим следам,
по кострам
и золе
Поколение юных
идёт
на земле. 


Источники: 

1. Захар Прилепин. Непохожие поэты. Трагедии и судьбы большевистской эпохи.

2. Владимир Солунский. Великая и непрочитанная. Владимир Луговской.








"ДЕТЕЙ КЛЕЙМИЛИ ГОРЯЧИМ ЖЕЛЕЗОМ": ТАДЖИКИ УСТРОИЛИ ПЫТОЧНУЮ В ПОДПОЛЬНОЙ ШКОЛЕ В РОССИИ. ЗАДАЧА — НАУЧИТЬ НАСИЛИЮ

В Уфе удалось выявить подпольную школу-пыточную. Два таджика нелегально создали религиозное учреждение и в прямом смысле слова издевались над детьми. Полтора года назад в столице Башкирии уже выявляли...

Оксанка на приёмке в Шереметьево и те самые кружевные панталошки

Здравствуй, дорогая Русская Цивилизация. Ниже ситуация, которая вполне могла случиться в Шереметьево. Ну или ещё случится. История "Оксанки", которая началась с того самого плаката, а з...

В Приморье инородцы-ваххабиты совершили вооруженный налёт на ночной клуб "Пазл" в Андреевке

"В районе полуночи группа мужчин вооруженных шестью пистолетами, напала на ночной клуб "Пазл" в Андреевке. Нападавшие, предположительно охранники базы отдыха "Океан", устроили нале...

Обсудить
  • Спасибо за прекрасную статью, Илья! :thumbsup: :exclamation: :clap: К сожалению, я не была знакома с творчеством Владимира Луговского, Вы меня просветили. Удивительная, яркая судьба и поэзия, как зеркало, отражающая его красивую, сильную и вместе с тем нежную душу. :sparkles: :sparkles: :sparkles: Лимонная ночь Луна стоит на капитанской вахте, На триста верст рассыпался прибой. И словно белая трепещущая яхта Уходит женщина, любимая тобой. Мне нужен сон глубокого наплыва Мне нужен ритм высокой чистоты. Сегодня звезды сини, словно сливы, Такие звезды выдумала ты. Лимон разрезанный на лунный свет походит. Таких ночей светлей и тише нет, Тревожные созвездья пароходов Проносятся в лимонной тишине. Телеграфируйте в пространство, дорогая, Что бриз и рейс вас сделали добрей. И я рванусь за вами, содрогаясь, Как черный истребитель в серебре. 1928
    • Papont
    • 29 октября 2019 г. 18:21
    Киплинг - расист. Прочти его "Бремя белого человека". Хотя в его время это был не минус а плюс
    • kidgv
    • 29 октября 2019 г. 19:58
    Бог ему судья... За "Вставайте люди русские" отдельное спасибо.
  • :thumbsup: :thumbsup: :thumbsup:
  • не знал ничего из жизни этого талантливого человека.. спасибо.. :thumbsup: