"Ночь была лютой и звёзды звенели от холода"

  Эта ночь была лютой и звёзды звенели от холода. А днём, под ослепительным солнцем, всё равно запахло весной. В едва уловимом букете — и будущая сырость талого снега, и терпкость кукурузной стерни, и почти незаметная, но упрямая надежда. Мороз ещё держится, но уже без прежней уверенности — будто сам чувствует, что его время на исходе.

  Поле — ослепительно белое, до самого горизонта. И я, словно по негласному расписанию, снова иду к ферме, к тому самому лоскуту неубранной кукурузы. Три зимы подряд здесь меня встречали хохлатые жаворонки — маленькие, с задорными хохолками, стойкие и не по-птичьи упрямые. В этом году их не видно. Но я всё равно прихожу — а вдруг именно сегодня?

  Зато вокруг — настоящий птичий базар. На силосе шумят ярко-желтые овсянки и рыжешапочные воробьи, пестрые нарядные скворцы перекликаются и перелетают с дерева на дерево. В синем-синем глубоком небе бесшумно парят белоснежные чайки. У кукурузы жизнь кипит по-взрослому: галки и серые вороны налетают стаями; десяток клинтухов держится особняком, почти не покидая свою «житницу»; а немногочисленные чёрные вороны обстоятельно выбирают початки, утаскивают их на снег и расклёвывают с хозяйской неторопливостью.

  Над всей этой суетой — строгий дозор. Пара канюков дежурит на деревьях ближайшего перелеска, а ястреб-тетеревятник, как молчаливая угроза, время от времени срывается со своего насеста и стремительно пикирует в сторону фермы. Его интересуют голуби, в огромном количестве облепившие постройки, — живые мишени, откормленные и беспечные.

  А в самой кукурузе, если присмотреться, скрыта ещё одна жизнь. Целая дюжина косуль. Они стоят так неподвижно, что поначалу принимаешь их за сухие стебли. И лишь спустя мгновение различаешь: вот тонкие рожки, вот настороженные уши. Двенадцать пар глаз смотрят из золотисто-бурой чащи, почти растворяясь в прошлогодней траве. Тихие, осторожные — как неотъемлемая часть самого поля.

  В прежние мягкие зимы всё выглядело иначе. Когда не было ни снега, ни настоящего мороза, поле превращалось в водный перекрёсток: лебеди, гуси, казарки, даже серые журавли кормились у огромной лужи, превратившейся в маленькое лебединое озеро. Крылья шуршали над водой, голоса перекликались в сыром воздухе.

  А этой зимой — тишина. Ни одного водоплавающего.

  И вдруг — прямо на моих глазах — от горизонта, виражируя в прозрачном небе, стремительно прилетает стая. Десять серых гусей и один тундровый — будто случайный спутник. Они опускаются на снег у края поля, вытягивают шеи, настороженно оглядываются. Тут же ложатся и некоторые птицы мгновенно засыпают, спрятав голову под крыло - видно, устали с дороги.

  Неожиданно появляется местный чёрный ворон. Без суеты, с достоинством хозяина. Он слетает прямиком в кукурузные заросли, выбирает крупный золотистый початок, приносит и кладет его на снег возле гусей, демонстративно принимается расклёвывать, словно говоря: «Хватит сомневаться — здесь есть корм».

  И в этом мгновении — всё: мороз, который уже не страшен; белое поле, полное скрытой и явной жизни; птицы и косули, крылья и рога, цепочки следов на снегу.

  Жаворонки пока не показались. Но я знаю — они рядом. И если возвращаться сюда снова и снова, однажды поле поднимет свой маленький хохолок навстречу весне...

        Ирина Балтруниене
       (Фотографии автора)