В Швейцарии будет всего 57 делегаций. Детали в телеграм Конта

Еще немного к вопросу о технике импрессионистов. Воспоминания К.А. Коровина об уроке, данном своему учителю.

14 575
Константин Алексеевич Коровин

Чуть менее месяца назад ilya  разместил статью «Природа – не коробка с карандашами! В ней цветов гораздо больше!», в которой рассказывалось о технике рисования, используемой импрессионистами. Я тогда сразу вспомнил о прочитанном у Коровина рассказе-воспоминании, в котором тот, будучи учеником московского Училища живописи и ваяния, дает урок своему учителю, раскрывая секрет техники живописи импрессионистов.

 Сейчас я хочу поделиться этой короткой главой из книги «Моя жизнь» А. Коровина (взято из книги "Константин Коровин вспоминает...")

ѴIIІ. [ПРОФЕССОР Е. С. СОРОКИН]

Преподаватели московского Училища живописи и ваяния были известные художники: В. Г. Перов, Е. С. Сорокин, П. С. Сорокин — его брат, И. М. Прянишников, В. Е. Маковский, А. К. Саврасов и В. Д. Поленов.

Картины Перова всем известны, и лучшие из них были в галерее Третьякова: «Охотники на привале», «Птицелов», «Сельский крестный ход на Пасхе» и «Суд Пугачева». У Прянишникова там же — «Конец охоты», «Пленные французы». У Маковского — «Вечеринка», «В избушке лесника», «Крах банка», «Друзья-приятели» и «Посещение бедных», у Е. С. Сорокина не помню, были ли картины в Третьяковской галерее[24]. У Саврасова была картина «Грачи прилетели». У Поленова — «Московский дворик», «Бабушкин сад», «Старая мельница», «Больная», «На Тивериадском (Генисаретском) озере» и «Цезарская забава». Но Поленов вступил в Училище как преподаватель пейзажного класса. Он был выбран Советом преподавателей как пейзажист и потому не был преподавателем в натурном классе, где ученики писали тело с натурщиков. За Поленовым, значит, не считалось, что он был чистый жанрист.

В натурном классе были профессора В. Г. Перов, В. Е. Маковский и Е. С. Сорокин.

Сорокин был замечательный рисовальщик, блестяще окончил Академию художеств в Петербурге, получил золотую медаль за программную большую картину и был отправлен за границу, в Италию, где пробыл долгое время. Рисовал он восхитительно. Это единственный рисовальщик-классик, оставшийся в традициях Академии, Брюллова, Бруни, Егорова и других рисовальщиков. Он говорил нам:

— Вы все срисовываете, а не рисуете. А Микеланджело рисовал.

Евграф Семенович писал большие работы для храма. Они многочисленны, и все его работы сделаны от себя. Он умел рисовать человека наизусть. Только платье и костюм он списывал с манекена. Краски его были однообразны и условны. Святые его были благопристойны, хороши по форме, но как-то одинаковы. Живопись была покойной, однообразной. Нам нравились его рисунки углем, но живопись ничего нам не говорила.

Однажды Евграф Семенович, когда я был его учеником в натурном классе и писал голого натурщика, позвал меня к себе на дачу, которая была у него в Сокольниках. Была весна — он сказал мне:

— Ты пейзажист. Приезжай ко мне. Я пишу уж третье лето пейзаж. Приезжай посмотри.

В сад дачи он вынес большой холст, на котором была изображена его дача желтого цвета, а сзади сосны, Сокольники. Тень ложилась от дачи на землю двора. Был солнечный день. Меня поразило, что отражение в окнах, на стеклах удивительно нарисовано верно, и вся дача приведена в перспективу. Это был какой-то архитектурный чертеж, гладко раскрашенный жидко-масляными красками. По цветам неверный и непохожий на натуру. Все соразмерно. Но натура — совсем другая. Сосны были нарисованы сухо, темно, не было никаких отношений и контрастов. Я смотрел и сказал просто:

— Не так. Сухо, мертво.

Он внимательно слушал и ответил мне:

— Правду говоришь. Не вижу я, что ль. Третье лето пишу. В чем дело, не понимаю. Не выходит. Никогда пейзажа не писал. И вот, не выходит. Ты попробуй, поправь.

Я смутился. Но согласился.

— Не испортить бы, — сказал я ему.

— Ну, ничего, не бойся, вот краски.

Я искал в ящике краски. Вижу — «терр де сьенн», охры, «кость» и синяя прусская, а где же кадмиум?

— Что? — спросил он.

— Кадмиум, краплак, индийская, кобальт.

— Этих красок у меня нет, — говорит Сорокин. — Вот синяя берлинская лазурь — я этим пишу.

— Нет, — говорю я, — это не годится. Тут краски говорят в природе. Охрой это не сделать.

Сорокин послал за красками, а мы пошли покуда в дом завтракать.

— Вот ты какой, — говорил Евграф Семенович, улыбаясь. — Краски не те — и его глаза так добро смотрели на меня, улыбаясь. — Вот что ты, — продолжал Сорокин, — совсем другой. Тебя все бранят. Но тело ты пишешь хорошо. А пейзажист. Удивляюсь я. Бранят тебя, говорят, что пишешь ты по-другому. Вроде как нарочно. А я думаю — нет, не нарочно. А так уж в тебе это есть что-то.

— Что же есть, — говорю я. — Просто повернее хочу отношения взять — контрасты, пятна.

— Пятна, пятна, — сказал Сорокин. — Какие пятна?

— Да ведь там, в натуре, разно — а все одинаково. Вы видите бревна, стекла в окне,

деревья. А для меня это краски только. Мне все равно чтО — пятна.

— Ну постой. Как же это? Я вижу бревна, дача-то моя из бревен.

— Нет, — отвечаю я.

— Как нет, да что ты, — удивлялся Сорокин.

— Когда верно взять краску, тон в контрасте, то выйдут бревна.

— Ну уж это нет. Надо сначала все нарисовать, а потом раскрасить.

— Нет, ничего не выйдет, — ответил я.

— Ну вот тебя за это и бранят. Рисунок — первое в искусстве.

— Рисунка нет, — говорю я.

— Ну вот, что ты, взбесился, что ли? Что ты!

— Нет его. Есть только цвет в форме.

Сорокин смотрел на меня и сказал:

— Странно. Тогда что ж, а как же ты сделаешь картину не с натуры, не видя рисунка.

— Я говорю только про натуру. Вы ведь пишете с натуры дачу.

— Да, с натуры. И вижу — у меня не выходит. Ведь это пейзаж. Я думал — просто. А вот, поди: что делать — не пойму. Отчего это. Фигуру человека, быка нарисую. А вот пейзаж, дачу — пустяки, а вот, поди, не выходит. Алексей Кондратьевич Саврасов был у меня, смотрел, сказал мне: «Эта желтая крашеная дача — мне смотреть противно, не только что писать». Вот чудак какой. Он любит весну, кусты сухие, дубы, дали, реки. Рисует тоже, но неверно. Удивлялся — зачем это я дачу пишу, — и Сорокин добродушно засмеялся.

После завтрака принесли краски. Сорокин смотрел на краски. Я клал на палитру много:

— Боюсь я, Евграф Семенович, попорчу.

— Ничего, порти, — сказал он.

Целым кадмиумом и киноварью я разложил пятна сосен, горящих на солнце, и синие тени от дома, водил широкой кистью.

— Постой, — сказал Сорокин. — Где же это синее? Разве синие тени?

— А как же, — ответил я. — Синие.

— Ну хорошо.

Воздух был тепло-голубой, светлый. Я писал густо небо, обводя рисунок сосен.

— Верно, — сказал Сорокин.

Бревна от земли шли в желтых, оранжевых рефлексах. Цвета горели невероятной силой, почти белые. Под крышей, в крыльце, были тени красноватые с ультрамарином. И зеленые травы на земле горели так, что не знал, чем их взять. Выходило совсем другое. Краски прежней картины выглядывали кое-где темно-коричневой грязью. И я радовался, торопясь писать, что пугаю моего дорогого, милого Евграфа Семеновича, моего профессора. И чувствовалось, что это выходит каким-то озорством.

— Молодец, — сказал, смеясь, Сорокин закрывая глаза от смеха. — Ну, только что же это? Где же бревна?

— Да не надо бревен, — говорю я. — Когда вы смотрите туда, то не так видно бревна, а когда смотрите на бревна, то там видно в общем.

— Верно, что-то есть, но что это?

— Вот это-то есть свет. Вот это и нужно. Это и есть весна.

— Как весна, да что ты? Вот что-то я не пойму.

Я стал проводить бревна, отделяя полутоном, и сделал штампы сосен.

— Вот теперь хорошо, — сказал Сорокин. — Молодец.

— Ну вот, — ответил, я. — Теперь хуже. Суше. Меньше горит солнце. Весны-то меньше.

— Чудно. Вот от того тебя и бранят. Все ты как-то вроде нарочно. Назло.

— Как назло, что вы говорите, Евграф Семенович?

— Да нет, я-то понимаю, а говорят, все говорят про тебя…

— Пускай говорят, только вот довести, все соединить трудно, — говорю я. — Трудно сделать эти весы в картине, что к чему. Краски к краске.

— Вот тут-то вся и штучка. Вот что. Надо сначала нарисовать верно, а потом вот как ты. Раскрасить.

— Нет, — не соглашался я. И долго, до поздней ночи, спорил я со своим милым профессором, Евграфом Семеновичем. И посоветовал я ему показать это Василию Дмитриевичу Поленову.

— Боюсь я его, — сказал Евграф Семенович. — Важный он какой-то.

— Что вы, — говорю я, — это самый простой и милый человек. Художник настоящий, поэт.

— Ну и не понравится ему моя дача, как Алексею Кондратьевичу. Чудаки ведь поэты.

— Нет, — говорю. — Он не смотрит на дачу. Он живопись любит, не сюжет. Конечно, дача не очень нравится, но не в том дело. Цвет и свет важно, вот что.

— А ты знаешь, я никогда об этом не думал. Пейзаж — это, я так полагал, — дай попробую, думаю, — просто…

Когда уходил от Сорокина, то он простился со мной, смеясь, сказал:

— Ну и урок. Да задал ты мне урок, — и он сунул мне в карман пальто конверт.

— Что это вы, Евграф Семенович?

— Ничего, возьми. Это я тебе… сгодится.

Я ехал домой на извозчике. Вынул и разорвал конверт. Там лежала бумажка в сто рублей. Какая была радость.


P.S. Мне посчастливилось купить эту книгу еще в 90-м году.
Чтение её - источник радости и душевого равновесия. Есть много других изданий, но это более полное. "Константин Коровин. Моя жизнь" - встречается часто и доступна в электронном виде, но она лишь часть этого издания.

Хороший отзыв на эту книгу (по ссылке выше):

Воспоминания художника Константина Коровина (1861—1939) – воспоминания счастливого человека. От того их легко, приятно и увлекательно читать.

Видимо, это базовое счастье, заложенное в нём с детства, сделало легким и увлекательным всё, к чему Коровин прикасался: «В работе — от живописи и театральных декораций до проектирования домов — чувствуется интерес Коровина к жизни, не только любопытство к натуре как к материалу для творчества, но и любовь к меняющемуся миру. На фоне многих художников Коровина отличают эта живость и душевное равновесие».
Удивительно, что к 70 годам Коровин практически полностью потерял зрение и свои мемуары диктовал. А в тексте об этом ни слова.
Рекомендация: читать в любое время года и оставаться счастливым.


P.P.S. Сейчас в сети можно скачать эту книгу в приемлемом качестве в pdf (отсканированные страницы + текстовый слой) и в формате fb2  (распознанный текст без ошибок (OCR). Например, на рутрекере (задать в поиске “Константин Коровин вспоминает» без кавычек).

В Мадриде наши услышали крик: "Русских бьют!" Когда спасли - оказался молдаванин
  • Hook
  • Сегодня 09:54
  • В топе

В Сети распространился и его обсуждают такой вот рассказ, оставленный в комментариях одним из пользователей. Сорвались и побежали. Трех молодых ребят и двух девчонок какие-то полунегры атаковал...

Суицид как способ стратегического давления

Дети переходного возраста часто романтизируют смерть. Многие известные мемуаристы и выдающиеся писатели — авторы автобиографических произведений — вспоминали, как между двенадцатью и во...

Это конец

«The field is lost. Everything is lost. The black one has fallen from the sky and the towers in ruins lie» «Битва проиграна. Всё проиграно. Чёрный упал с небес и башни...

Обсудить
  • :thumbsup: :thumbsup: :thumbsup:
  • Спасибо, интересно!
  • Да, интересно.
  • Своеобразный и очень талантливый человек. Интересно писал и картины и рассказы! :thumbsup: :thumbsup: :thumbsup:
  • :thumbsup: :thumbsup: :thumbsup: