• РЕГИСТРАЦИЯ

Дмитрий Миропольский - "Тайна трёх государей"

Validolog
6 июля 2017 г. 13:13 1 10988





Величайшая тайна всех времён и народов уходит корнями в глубь веков.
К ней прикасались библейские пророки и апостолы во главе с Андреем Первозванным, российские государи Иван Грозный, Пётр Первый и Павел, великие писатели и учёные, знаменитые воины и политики.
Пока люди бились над её разгадкой, жернова истории перемололи не один народ и не одну империю. Теперь настало время избранных, которые откроют тайну всему человечеству и круто изменят ход мировой истории.
Это случится в нашей России, в Санкт-Петербурге.
Здесь и сейчас.


Он рыться не имел охоты

В хронологической пыли

Бытописания земли:

Но дней минувших анекдоты

От Ромула до наших дней

Хранил он в памяти своей.

Александр Сергеевич Пушкин


Я сам был пылинкой в составе огромных орудий, которыми действовало Провидение.

Князь Николай Борисович Голицын


Чем менее история правдива, тем больше она доставляет удовольствия.

Сэр Фрэнсис Бэкон


У меня не лежит интерес ни к чему, если только оно не содержит двух убийств на страницу.

Говард Филлипс Лавкрафт

1. Пошлый детектив

В день числа пи майор Одинцов не собирался никого убивать.

Говоря строго, майором он давным-давно не был, про необычную дату узнал случайно и тем более не имел такой привычки – на ровном месте лишать людей жизни. А вот поди ж ты: среди бела дня уложил сразу двоих прямо в центре Петербурга, и что теперь делать – большой вопрос…

Промозглым чёрным утром четырнадцатого марта Одинцов, как всегда, приехал на работу около половины восьмого. Вышел из машины и с неодобрением отметил выглядывающие тут и там из-под снега ледяные бугры, похожие на кляксы застывшего конторского клея.

– Уборочка на троечку, – вслух сказал Одинцов; по старой холостяцкой привычке он иногда разговаривал сам с собой. – На троечку уборочка.

В старом парке рыжие фонари размывали предрассветную мглу. Чёрные деревья царапали небо паучьими лапами веток. Пронзительные порывы ветра вышибали слезу. Одинцов пнул подвернувшуюся ледышку, запахнул куртку и двинулся к стылой громаде Михайловского замка. На служебном входе коротко пожал руку охраннику, обронил обычное: «Как дела?» – и услышал такое же традиционное: «Без происшествий».

Одинцов работал заместителем начальника службы безопасности музея, расположенного в замке, и сейчас оказался за главного – начальник грипповал дома.

Впрочем, временное повышение не нарушило привычного распорядка. В кабинете Одинцов поменял уютный джемпер и джинсы на рубашку с галстуком и тёмно-серый костюм, а высокие ботинки со шнуровкой – на сияющие туфли. До восьми он успел ещё свериться с рабочим журналом, чтобы освежить в памяти предстоящие дела…

…и день начался. Инструктаж и развод охраны, доклад ночной смены, возня с документами, телефонные звонки, совещание… Всё как всегда, привычная рутина.

Первую сигарету Одинцов позволял себе только после обеда. Конечно, он мог дымить и в кабинете – кто бы сказал хоть слово? – но порядок есть порядок. Хочешь спрашивать с других – спроси для начала с себя. Так его учили. Поэтому курил Одинцов на общих основаниях, где положено.

Газета лежала в курилке на диване – видать, оставил кто-то из охранников. Одинцов мельком пролистал её, пока тлела сигарета. Шквал рекламы, старые анекдоты, безграмотные кроссворды, перевранные слухи, скучные гороскопы – одноразовое месиво для размягчённых мозгов…

…но одна статейка всё же привлекла внимание Одинцова благодаря иллюстрации – витрувианскому человеку Леонардо да Винчи: посреди текста на большом рисунке раскинул руки в стороны патлатый мускулистый мужчина, вписанный в круг и в квадрат одновременно. Одинцов пробежал глазами первый абзац.

14 марта – самый необычный праздник в мире: это Международный день числа пи! В западных странах пишут сначала номер месяца, а затем дня, поэтому дата выглядит как 3.14 – то есть как первые цифры удивительного числа.

Дальше автор сообщил Одинцову, что магическая константа была известна ещё древним волхвам, которые использовали её в расчётах Вавилонской башни. Волхвы ошиблись не так уж сильно, и всё же колоссальное сооружение рухнуло. «Для простоты расчётов число пи-военное принимается за три ровно!» – вспомнил Одинцов слова преподавателя из давнего курсантского прошлого. Зато мудрый царь Соломон, продолжала газета, умудрился исчислить пи намного более тщательно – и построил Иерусалимский Храм, равных которому не было в веках.

В статейке упоминались Эйнштейн, которому повезло родиться в День числа пи, и Архимед, сумевший определить миллионные доли константы. Финал звучал патетично.

В наши дни проверено более пятисот миллиардов знаков числа пи. Их комбинации не повторяются – следовательно, число представляет собой непериодическую дробь. Таким образом, пи – не просто хаотическая последовательность цифр, но сам Хаос, записанный цифрами! Этот Хаос можно изобразить графически, а кроме того, есть предположение, что он – разумен.

Одинцов аккуратно погасил окурок, отправил его в урну вслед за газетой и вернулся в кабинет. Его ждало куда более увлекательное чтиво: документация к новой системе видеонаблюдения, которую монтировали в замке.

По экрану компьютера плавала заставка – цифровые часы. В статейке говорилось: число пи – это 3.14159, поэтому праздник в его честь наступает третьего месяца четырнадцатого дня без одной минуты в два часа пополудни. Разумный Хаос, который записан цифрами…

Чушь, одно слово.

Часы на заставке показывали именно час и пятьдесят девять минут, когда раздался стук в дверь. «Без опоздания», – удовлетворённо отметил Одинцов, ценивший пунктуальность, и встал из-за стола. Встреча была назначена на два.

В кабинет вошли двое мужчин – один помоложе и повыше, атлетического вида, другой постарше и покоренастее, с глазами спаниеля. У обоих к волосам на макушке заколкой крепилась маленькая чёрная кипа.

– Shalom! Nice to meet you, gentleman. I am… – начал было Одинцов, демонстрируя вполне приличный английский, но коренастый с вежливой улыбкой прервал его:

– Здравствуйте, мы говорим по-русски.

В Михайловском замке готовились к представительной международной конференции. Уровень участников предполагал вооружённую охрану. Израильские коллеги приехали к Одинцову, чтобы урегулировать формальности.

Говорил и действовал старший, напарник молча подавал ему бумаги. Обычная процедура. Только когда Одинцов собрался поставить подпись на документах, молодой попросил воспользоваться их ручкой со специальными чернилами.

– Вы же понимаете, – извиняющимся тоном сказал он.

Одинцов понимал.

– Враги не дремлют, и мы стараемся не отставать, – добавил старший израильтянин. – Они всё время что-нибудь придумывают, и мы тоже. Безопасность – это святое.

Молодой добыл из атташе-кейса кожаный пенал и передал старшему. Тот открыл крышку и положил пенал на стол. Одинцов вынул оттуда винтажную массивную ручку с золотым пером и с удовольствием повертел в пальцах.

– Солидная вещь, – оценил он, расписался несколько раз там, где ему указали, и вернул ручку в пенал.

Проводив гостей, Одинцов снова бросил взгляд на часы – время пришло! – и набрал номер мобильного. «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети», – сообщила ему безразличная механическая барышня. Ещё несколько звонков дали тот же результат.

– Варакса, – укоризненно сказал Одинцов, глядя на трубку, – ты решил теперь вообще не работать?

Варакса был старинным другом Одинцова, увлечённым рыбаком и вдобавок – преуспевающим владельцем сети станций автосервиса с лаконичным названием, состоявшим всего из двух цифр – 47. Пару дней назад Варакса умотал за корюшкой на Ладогу. А в головной мастерской сети «47» чинили машину Одинцова, поймавшую колесом открытый люк на заснеженной улице.

То ли укор подействовал, то ли хитрый Варакса всё же получал уведомления о вызовах, но вскоре со станции Одинцову позвонили с радостной вестью: машина готова, можно забирать.

Ползти вечером через пробки совсем не хотелось, и Одинцов решил поехать в мастерскую прямо сейчас. Начальник он, в конце концов, или не начальник?! Основные дела сделаны, служба работает… Одинцов отдал кое-какие распоряжения, вернул костюм на вешалку, снова натянул джинсы, сунул ноги в высокие ботинки на толстой рубчатой подошве – и поспешил убыть.

С неопрятного белёсого неба сыпал обычный для Петербурга мартовский коктейль: то ли снег с дождём, то ли дождь со снегом. Одинцову пришлось вытащить из багажника щётку и почистить машину: на время ремонта он позаимствовал внедорожник «вольво» у сердобольного Вараксы. Тот утюжил сейчас обледенелые ладожские берега на могучем «лендровере», над которым хорошенько поколдовали в мастерской «47».

Одинцов заканчивал махать щёткой, когда увидел Мунина. Нескладный сутулый парень медленно брёл от замка в его сторону. Он прижимал к животу матерчатую сумку, висевшую через плечо на длинном ремне, внимательно глядел под ноги – и всё же оскальзывался.

– Привет, наука! – крикнул Одинцов.

Мунин озябшими пальцами приподнял край капюшона. Мокрый снег тут же залепил стёкла больших очков.

– Я здесь! – Одинцов помахал рукой, и Мунин его увидел. – Могу подбросить.

– Здравствуйте, – сказал Мунин, подходя к машине. – Мне бы до метро, если вас не затруднит.

– До метро само собой. А вообще куда надо?

Им оказалось по пути.

Молодой историк работал в научной части музея. Знакомство Мунина с Одинцовым было недавним и шапочным: они разок-другой пообедали за одним столиком в служебной столовой, перекинулись несколькими фразами и теперь здоровались при встрече. Но для замкнутого Мунина даже это выглядело достижением.

Одинцов ему нравился. Во-первых, потому, что не только задавал вопросы по делу, но и слушать умел. Во-вторых, потому, что не чувствовалось в его поведении вахтёрской снисходительности, обычной для охранников. В-третьих – чего греха таить? – тщедушный очкарик Мунин безнадёжно мечтал быть таким же уверенным в себе, статным и плечистым; научиться носить костюм и не отводить взгляда в разговоре… Колоритный образ Одинцова довершали седой клок в аккуратной причёске и наполовину седая левая бровь.

В машине Мунин с удовольствием устроился на подогретой коже переднего сиденья. Одинцов вырулил на Фонтанку, и они поехали вдоль замка по набережной.

– Как дела на интеллектуальном фронте? – спросил Одинцов. – Затяжные бои с оппонентами? Окопная война?

– Хватит, насиделись мы в окопах, – в тон откликнулся Мунин и ладонью похлопал по сумке, лежащей на коленях. – Наметился прорыв.

Учёный, надо же… Одинцов прикинул: парнишка недавно окончил университет, в армии наверняка не служил – то есть ему от силы лет двадцать пять. В пятьдесят с копеечкой у Одинцова вполне бы мог быть сын такого возраста. Только вряд ли близорукий – и уж точно спортсмен, а не рохля.

– Проры-ы-ыв? – Одинцов приподнял полуседую бровь и кивнул на сумку. – Нарушение охраняемого периметра? Стащили какой-нибудь раритет?

– Что вы, что вы, – снова подыграл Мунин, – красть грешно! Тут всё своё, родное.

Царь Иван Четвёртый Грозный.
Император Пётр Первый.
Император Павел.

Он откинул клапан сумки и вынул толстую тяжёлую папку в красной обложке. Видно было, что ему не терпится похвастать.

– Это как у Пушкина: «Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний», – продекламировал историк и, глядя на папку с любовью, взвесил её в руках. – Я пока не могу рассказывать, не имею права. Хотя вы человек от науки далёкий, вам можно. Вы ведь никому?.. В общем, получается, что как минимум три русских царя занимались одним и тем же.

– По-моему, все цари занимались примерно одним и тем же, – сказал Одинцов, – разве нет?

Мунин досадливо поморщился.

– Я не то хотел сказать. Мне удалось обнаружить и документально подтвердить, что Иван Четвёртый, Пётр Первый и Павел действовали по единой схеме. Как будто решали одну и ту же задачу. Каждый в своё время и каждый в своих обстоятельствах, но всё-таки… Более того, не только задача была общая, но и способы решения. Ощущение такое, что они действовали по инструкции, где сказано: делай так, так и так. Понимаете?

– Нет, – легко признался Одинцов.

– Это неудивительно. Даже я сначала не понимал, – заявил Мунин.

Одинцов посмотрел на него с иронией из-за этого даже, но историк взгляда не заметил и продолжил:

– Вообще никто ничего не понимал и внимания не обращал! Вы правильно говорите, что все цари занимались примерно одним и тем же. И эти трое тоже, но только до определённого момента. А потом вдруг начинали совершать похожие поступки. Парадоксальные и необъяснимые.

– Может, они для вас парадоксальные, – предположил Одинцов, – а для современников – ничего особенного.

– То-то и оно, что современники сомневались, в своём ли уме государь! – Мунин раздухарился и сел боком, повернувшись к Одинцову. – Иван, и Пётр, и Павел даже самых близких пугали. Сначала вроде вели себя привычно, а потом – щёлк! – и словно включалась какая-то другая программа, непонятная и потому особенно страшная. Вот из-за чего этих троих боялись и ненавидели, как никого другого.

– Погодите. Иван Четвёртый – это ведь Иван Грозный?

Мунин кивнул.

– Ну, тогда вопросов нет, почему боялись и ненавидели. Он же редкий кровосос. Родного сына убил? Убил. И людей казнил без разбора направо и налево…

– Не был Иван кровососом! – возмутился Мунин. – И сына не убивал, и казнил только тех, с кем иначе нельзя было. Вы повторяете сплетни, которым четыреста лет с хвостиком! Их ещё при жизни Ивана Васильевича сочинять начали. И в учебниках до сих пор врут, и никто правды не знает!

– А вы, получается, знаете? – Одинцов снова лукаво глянул на Мунина.

– Знаю.

Свернув за разговором у заснеженного Летнего сада, они переехали мост через Фонтанку, поблёскивающий золотом перил; миновали терракотовую с белыми прожилками глыбу Пантелеймоновской церкви – памятника первой морской победе Петра Первого, – и покатили к Литейному проспекту.

Мунин уже успокоился.

– Видите ли, – сказал он, – есть как бы две правды. Это нормально в любой науке, а в истории особенно. Есть правда для обывателей. Для вас, извините, и для них.

Историк махнул рукой в сторону прохожих за окном машины, и Одинцов уточнил:

– Для массы? Для народа?

– Для народа. А я имею в виду правду для специалистов, которые знают предмет более глубоко и разносторонне. То, что вам известно про Ивана Грозного, – это примитивная схема, которая грубо слеплена, проста для запоминания и удобна в использовании. Но мы, историки…

– Вы только сейчас говорили, что кроме вас никто не знает правды. Теперь оказывается, что её знают все историки. Противоречие, однако!

– Нет никакого противоречия. Любой мой коллега, если он действительно профессионал и притом неангажированный, с документами в руках за пять минут объяснит вам, почему Иван Грозный – не кровосос. В отличие от обывателей, которые получают сразу готовую схему, нам полагается собрать факты, потом проверить их на достоверность и только тогда уже складывать один к другому. Проблема в том, что учёный обычно стремится подтвердить или опровергнуть какую-то гипотезу – свою собственную или своих предшественников. Поэтому интерпретирует события с заданным результатом, и картина получается необъективной.

Одинцов с интересом взглянул на Мунина:

– Чем же вы в таком случае отличаетесь от остальных?

– Тем, что я поставил принципиально другую задачу, – с гордостью сообщил историк и поправил на носу съехавшие очки. – Я не пытался ничего доказать или опровергнуть. Мне было не важно, Иван Грозный – это исчадие ада или святой. Точно так же Пётр Первый мог быть агентом Европы или патриотом России, а Павел – безумным солдафоном или титаном духа, который опередил своё время. Я знал о них то же, что и другие. Просто обратил внимание, что действия Ивана Васильевича, Петра Алексеевича и Павла Петровича очень отличаются от действий остальных государей, зато очень схожи между собой.

Мунин погладил папку.

– Поступки каждого человека, – сказал он, – это его личное дело. Мало ли что кому взбредёт в голову? Но когда странные и притом одинаковые поступки совершают руководители страны, живущие в разные времена, да ещё совершают не вынужденно, а преднамеренно – тут уж извините. Это не может быть случайностью. Очевидно, есть какая-то закономерность, есть система!

– И эту систему вы… – начал Одинцов, а Мунин подхватил:

– …и эту систему я попытался описать. Просто сложить и сопоставить исторические факты, ничего не доказывая и не опровергая.

Машина пересекла Литейный проспект, обогнула по дуге акварельный кулич Спасо-Преображенского собора вдоль ограды, набранной из трофейных пушечных стволов, и скоро вывернула на Кирочную улицу.

– Спасибо. Где-нибудь здесь остановите, пожалуйста, – попросил Мунин.

Спасо-Преображенский собор.

Вдоль поребрика всё было занято, но чуть впереди мигала левым поворотником припаркованная машина. Одинцов притормозил за ней; включил аварийку, перекрыв полосу и давая водителю выехать, а потом ловко нырнул на освободившееся место.

– Это что значит? – спросил он, глянув на обложку папки, поверх которой красовалась большая жёлтая этикетка с надписью: Urbi et Orbi.

Мунин смутился и принялся запихивать папку в сумку.

– Урби эт орби? Да так…

– Ну а всё же? – не отставал Одинцов.

– Это значит «Городу и миру» на латыни. Овидий… поэт был такой древнеримский… Овидий писал, что другим народам на земле даны границы, а у римлян протяжённость города и мира совпадают. В общем, обращение такое древнеримское – ко всем и каждому. Урби эт орби.

Мунин справился с папкой; попрощался, вылез из машины, накинул капюшон и побрёл в сторону пешеходного перехода.

Одинцов посмотрел историку вслед. Из рассказа Мунина он толком не понял – что за открытие тот сделал и в чём состоит прорыв. Давно умершие цари, повторяющие нелогичные поступки друг друга… Кому какое теперь до них дело?

С другой стороны – хорошо, что парнишке это интересно. Глаза вон как горят! Непросто набить битком такую толстенную папку – видать, и вправду серьёзный труд. Зато теперь обращается ко всему прогрессивному человечеству, ко всей Вселенной. Urbi et Orbi, на мелочи не разменивается. И правильно – в его-то возрасте… Эх, молодость!

Одинцов набрал на мобильном номер Вараксы и сунул руку в карман за сигаретами. Дозвониться опять не удалось, и курева при себе не оказалось: наверное, оставил пачку в пиджаке, когда наскоро переодевался перед уходом с работы.

– Непорядок, – пожурил себя Одинцов, заглушил двигатель и вылез из машины. Места знакомые, центр Петербурга; и как раз неподалёку, помнится, был хороший табачный магазин.

Одинцов перешёл через улицу. Впереди возле арки он увидел Мунина, который говорил по мобильному, и уже приготовился пошутить – мол, мы стали чаще встречаться, и это радует. Но тут рядом с историком появились два крепких молодца в серых куртках, взяли его под локотки и буквально внесли в подворотню.

– Интересно девки пляшут, – Одинцов нахмурился, – по четыре штуки в ряд…

Он свернул следом. В тесном дворике-колодце один из мужчин тянул сумку с плеча Мунина. Историк цеплялся за ремень и выкрикивал срывающимся голосом:

– Что вам надо? Что вам надо?

Одинцов неторопливо шёл к ним.

– Ребята, какие-то проблемы? – спросил он.

– Никаких проблем, – ответил второй крепыш. – Проходите, проходите, всё в порядке.

– По-моему, как раз не всё в порядке, – возразил Одинцов. – Сумочка-то, я смотрю, чужая. А чужое брать нехорошо. Зря вы это затеяли. Ей-богу, зря. Давайте, может быть, как-то по-хорошему…

– Шёл бы ты, мужик, – снова сказал второй, отпустил Мунина и шагнул навстречу.

Эти двое не были уличной шпаной. «Но и не полиция», – подумал Одинцов: удостоверений не предъявили, хотя действовали очень слаженно. То, как двигался разговорчивый крепыш, тоже выдавало профессионала. И всё же Одинцов сумел усыпить его бдительность – простецкой болтовнёй, расслабленной походкой и, конечно, руками в карманах. Руки в карманах обычно успокаивают лучше всего. Просто надо уметь их мгновенно вынуть.

Одинцов умел.

Удар открытой ладонью в уличном бою эффективнее, чем кулаком: зона поражения больше, не промахнёшься. Молниеносная оплеуха, особенно тяжкая на противоходе, стала для крепыша полной неожиданностью. Имея дело с обычными хулиганами, Одинцов удовлетворился бы шоком от оплеухи. Но здесь рисковать не стал и несколькими мощными ударами вырубил нападавшего.

Нокаут оказался настолько быстрым и сокрушительным, что мужчина, который отнимал сумку, тоже совершил ошибку. Остолбеневший Мунин мог послужить прикрытием, но крепыш оттолкнул его, вроде бы изготовился к бою – и вдруг сунул руку за пазуху серой куртки.

Одинцов же не останавливался и оказался прямо перед мужчиной, когда тот выхватил пистолет: ни времени, ни дистанции не хватило для того, чтобы направить оружие на Одинцова и спустить курок…

….а в следующее мгновение крепыш вскрикнул, заглушая хруст своего запястья. Выкрутив пистолет в руке противника, Одинцов развернул короткий ствол ему под рёбра и стиснул кулак, чужими пальцами нажимая на спуск – раз, другой, третий…

Выстрелов не было слышно. Пистолет только глухо лязгал, выбрасывая гильзы. Крепыш выпучил глаза, длинно засипел и стал оседать на снег.

Одинцов выпутал оружие из скрюченных пальцев умирающего и обернулся. Первый боец со свёрнутой челюстью, лёжа на спине, шевельнул рукой и попытался дотянуться до поясной кобуры, которая выглянула из-под задравшейся куртки.

– Эк же ты быстро очухался, – с удивлением и некоторой досадой произнёс Одинцов.

Выбора не было. Он подошёл к лежащему и выстрелил ему в лоб. Пистолет снова лязгнул.

– Я оглох, – услышал Одинцов за спиной голос Мунина. – Я оглох. Я сошёл с ума.

Историк стоял на прежнем месте, заткнув пальцами уши и мотая головой из стороны в сторону. Злополучная сумка лежала у его ног.

– Ничего, ничего, – Одинцов приговаривал себе под нос. – Не оглох и не сошёл. Погоди чуток, я быстро…

Под блуждающим взглядом Мунина он натянул перчатки и подчистую выгреб всё из карманов убитых: бумажники, запасные обоймы к пистолетам, сигареты, жвачку… Мобильные телефоны отшвырнул в сугроб, стреляные гильзы и оружие рассовал по карманам своей куртки; остальное, не разглядывая, сложил в сумку Мунина. Сноровка, с которой действовал Одинцов, выдавала немалый опыт.

Быстро закончив дело, он забросил сумку на плечо, хлопнул Мунина по спине, приводя в чувство; поймал под длинным носом историка соскользнувшие очки, нацепил их обратно, крепко взял парня за рукав повыше локтя и скомандовал:

– А теперь – бегом!

2. Мародёр и розенкрейцер

В народе говорят: бег не красен, да здоров.

Их спасением стали петербургские проходные дворы. Одинцов подгонял Мунина и неведомым чутьём определял дорогу. О том, чтобы выйти обратно через арку, речи быть не могло. Бежали в противоположную сторону. Из первого дворика, где на снегу остывали тела нападавших, ход вёл в следующий. Здесь через скособоченную низенькую дверь беглецы протиснулись на чёрную лестницу соседнего дома, поднялись на пол-этажа, из окна лестничной площадки шагнули на заснеженную кирпичную ограду помойки – и спустились в ещё один двор, перетекавший в точно такой же, через который выскочили на соседний тихий бульвар.

Там Одинцов ненадолго притормозил, пожалев Мунина.

– Отдышись пока. И мобильник давай.

– Звонить… в полицию… будете? – сквозь кашель спросил историк.

Одинцов угукнул, взял у Мунина телефон, вытащил аккумулятор и сунул себе в карман. Само собой, возвращаться к припаркованной машине тоже было нельзя – наоборот, Одинцов уводил Мунина всё дальше. На проспекте Чернышевского он остановил старенькие «жигули», втолкнул Мунина на заднее сиденье, сам сел рядом с водителем азиатского вида и велел ехать на Московский вокзал.

– Ма-а-асковский ва-а-акзал, – нараспев повторил водитель и сделал чуть потише музыку, гремевшую в салоне. – Сколько денег, уважаемый?

– Гони, разберёмся, – сказал Одинцов.

– Поехали, иначе он вас убьёт, – подал голос Мунин и нервно хихикнул.

– Шутка, – Одинцов подмигнул таксисту. – Поехали, поехали! Время дорого.

Время действительно было дорого. Мунин уже начинал отходить от шока. Раньше, чем начнётся истерика, его нужно доставить в какое-нибудь спокойное уединённое место, где Одинцов сможет задать нужные вопросы и обмозговать ситуацию.

До Московского вокзала – от силы десять минут. Пусть шофёр думает, что они опаздывают на поезд, решил Одинцов. Даже если случится чудо и преследователям удастся вычислить этого любителя громкой музыки – о пассажирах он расскажет немного: очень торопились, вышли на Лиговке, а дальше – ищи-свищи…

…потому что ни на каком поезде, конечно, Одинцов и Мунин не поехали. В привокзальной толчее Лиговского проспекта Одинцов поймал ещё одну замызганную машину и назвал сидевшему за рулём кавказцу адрес в двух кварталах от своего дома. Более подходящего места придумать так и не удалось.

Всё это заняло минут сорок – сорок пять. Вроде бы только что Одинцов хлопнул дверцей машины, выйдя за сигаретами на Кирочной, – и вот он уже распахнул дверь квартиры, кивком приглашая Мунина: заходи!

С этим жильём давным-давно помог оборотистый Варакса: тряхнул связями, провернул многоходовый обмен, ссудил деньгами, перепланировку и ремонт заставил сделать… В результате Одинцов оказался владельцем просторной трёхкомнатной хоромины в доме послевоенной постройки, где бытовал с тех пор по-армейски аккуратно и по-холостяцки незамысловато.

– Сумку верните, – потребовал Мунин, озираясь в прихожей.

До начала истерики Одинцов успел запереть замок, сбросить ботинки и повесить куртку на вешалку. Он переложил из сумки в полиэтиленовый пакет всё, что забрал у нападавших. Просмотреть документы можно позже, важнее сперва разобраться с Муниным.

– Вы мародёр и подлец, – отчеканил историк, забирая сумку. – Только мародёр и подлец может грабить мёртвых. Они же были ещё тёплые. Вы понимаете? Тёплые! Они, может быть, ещё живые были! А вы их ворочали, как мешки, и по карманам у них шарили!

– Конечно, они бы наши трупы обыскивали намного деликатнее, – согласился Одинцов. – Раздевайся, проходи, разговор есть.

Голос Мунина сорвался.

– Я с убийцами не разговариваю! Выпустите меня сейчас же! Выпустите, иначе я не знаю, что сделаю… Убийца! Мясник!

Дальше Мунин понёс какую-то сбивчивую околесицу. Одинцов не стал ждать, пока он выкричится и хоть немного придёт в себя, а кончиками пальцев коротко ткнул историка в диафрагму. Тот задохнулся и обмяк.

Одинцов вытряхнул Мунина из куртки и в ванной сунул головой под струю холодной воды. Потом наскоро вытер парню волосы махровым полотенцем, под руку довёл до гостиной и толкнул на диван. Мунин близоруко щурился и периодически издавал звук раковины, всасывающей остатки воды. Дыхание возвращалось.

На кухне, которую от гостиной отделяла только барная стойка, Одинцов откупорил бутылку виски. Вернулся к Мунину и сунул ему в руку стакан:

– Пей!

– Я… не… пью, – просипел Мунин.

Одинцов сходил к холодильнику за пакетом яблочного сока и долил стакан доверху.

– Пей! Это не просьба, это приказ.

Мунин опасливо сделал первый глоток, а потом залпом выпил смесь до дна. Выпучив глаза, задышал часто, как маленькая собачка, и уселся на диване поудобнее.

Одинцов снова налил ему виски с соком. Мунин тут же прильнул к стакану. Свой виски Одинцов разбавлять не стал и уселся в кресле напротив дивана.

– Будем здоровы! – сказал он, отхлебнул немного и закурил. – А теперь всё же давай поговорим.

Уже захмелевший Мунин нацепил очки и посмотрел на Одинцова:

– Что это было?

– Не-е-ет, парень, – покачал головой Одинцов, – это как раз мой вопрос: что это было? Что это было, твою мать?

– Я не знаю, – всхлипнул Мунин.

– А кто знает? Кто эти люди? Чего они хотели?

По щекам историка потекли слёзы.

– Я не знаю, не знаю! Я просто стоял, а они взяли меня и потащили. Они не говорили ничего. Один держал, другой сумку отнимал.

Одинцов принёс из прихожей сумку Мунина и вывалил на журнальный столик её содержимое – увесистую папку с этикеткой Urbi et Orbi в окружении шариковых ручек, блокнота, кабеля для зарядки телефона, прочей мелочи и бумажного мусора.

– Им не нужен был мобильник, часы или деньги, они хотели забрать сумку, – рассудил Одинцов. – Сумка тоже дрянь. Значит, им нужно было это.

Он взял папку в руки и принялся листать прозрачные пластиковые кармашки, набитые распечатанными текстами, отсканированными страницами старинных рукописей и цветными картинками.

– Вопрос – зачем им это нужно?

– Я не знаю, – повторил Мунин, снова сняв очки и кулаком утирая глаза.

– Хорошо, – сказал Одинцов и вытащил отнятый пистолет, который, придя домой, сунул сзади за ремень. – А это что такое, знаешь?

Историк пожал плечами.

– Пистолет.

– Не простой пистолет, а Пэ-эС-эС. Пистолет самозарядный специальный. Там, во дворе, ты выстрелы слышал?

Мунин вспомнил: когда Одинцов стрелял, грохота не было; он даже подумал, что оглох.

– Нет.

– А глушитель видишь?

О глушителях Мунин имел смутное представление. В кино бандиты, перед тем как застрелить кого-нибудь исподтишка, рукой в перчатке вкручивают в ствол толстый чёрный цилиндр…

– Не вижу, – неуверенно сказал он.

– Правильно. Не видишь, потому что глушителя здесь нет. Глушителем работает сама гильза. Особая конструкция. Наши делают эти пистолеты уже лет тридцать, но ни у кого в мире ничего подобного не появилось до сих пор. Даже в Израиле повторить не смогли. Оружие редкое и мало кому известное, потому что используют его только спецподразделения. Вот и объясни мне: откуда взялись эти бойцы с Пэ-эС-эСами и почему хотели отнять папку? Чего в ней такого интересного?

– Ничего такого, – Мунин помотал головой. – То есть, как ничего… Там всё интересное! Это материалы моего исследования. Я же вам говорил. Сравнительный анализ действий Ивана Грозного, Петра Первого и Павла. Их нелогичные поступки заставляют предположить, что существовала некая предопределённость…

– Документы какие-нибудь секретные здесь есть? – перебил Одинцов.

– Нет. Всё из открытых источников. Кое-что было трудно разыскать – иллюстрации, рукописи редкие… Но для специалистов – нет, ничего секретного. Просто выводы, которые я сделал, сильно выходят за рамки обычных представлений.

– Ты это добро всегда с собой таскаешь?

– Нет, – повторил Мунин. – Часть у меня дома была, часть на работе, часть на флешке… Я только вчера остатки распечатал и утром сегодня окончательно всё собрал.

– Кто знал, что готовая папка будет при тебе?

– Кто… Нет, она не могла!

– Кто – она? – быстро спросил Одинцов.

Пистолет самозарядный специальный.

Мунин упёрся в него мутнеющим от алкоголя взглядом и покачал головой.

– Не скажу. Она тут ни при чём. И вообще речь идёт о чести дамы… Не скажу, нет. А почему вы всё время говорите мне ты?

– Та-а-ак, – протянул Одинцов, – товарищ не понимает, товарищу надо объяснить кое-что.

Он поднялся и начал прохаживаться перед Муниным, размышляя вслух.

– На тебя наехали крутые ребята. Исторические документы – явно не их профиль. Значит, ребят послал кто-то, кому нужна была папка. Если бы кроме папки был нужен ты, эти бойцы не во двор бы тебя потащили, а в машину. Ты говоришь, нащупал что-то, но окончательно сложил документы только сегодня. Значит, детали никому не известны. Если в бумагах обнаруживаются неясности, тебя всегда можно прижать и допросить. А пока задача – только отобрать сумку, и всё. Ну придёшь ты в полицию на хулиганов жаловаться. Максимум заявление примут – и забудут. Подумаешь, распечатки какие-то пропали! Кому охота ерундой заниматься?

Мунин следил за вышагивающим Одинцовым, силясь поспевать за рассуждениями, и прихлёбывал из стакана.

– Но тут появился я, – продолжал Одинцов. – Полез тебя защищать, на свою голову. Если бы тот придурок оружие не достал – мы бы с тобой просто ушли. А так – или он меня, или я его, без вариантов. Уложив одного, оставлять в живых второго тоже нельзя. Кстати, если бы меня всё-таки подстрелили – ты бы стал свидетелем. А хороший свидетель – мёртвый свидетель. Так что можешь сказать мне спасибо.

Мунин не сказал.

– Итак, что мы имеем? – Одинцов остановился напротив Мунина и почесал наполовину седую бровь. – Первое: в твоей папке есть что-то очень важное, чего мы не знаем. Второе: про это очень важное знает кто-то очень важный. Такой важный, что может послать за папкой вооружённых бойцов. Третье: вместо заявления о мелком хулиганстве у полиции появилось два трупа с огнестрельными ранениями из спецоружия. Четвёртое: пару часов назад я был законопослушным гражданином, а теперь, как ты хорошо заметил, я убийца и мародёр. Пятое: из всех, кто нас будет искать, меня больше других беспокоит тот, кто послал бойцов. Шестое: о том, где и когда ты появишься с папкой, знала какая-то женщина. И, наконец, седьмое: как ты думаешь, насколько ещё хватит моего терпения? Не скажет он, видите ли, не имеет права… Давай, выкладывай!

– А если я откажусь, что тогда? – нахально ухмыльнулся Мунин и залпом допил остатки виски. – Что вы мне сделаете?

– Для начала прострелю ногу, – Одинцов показал пистолет. – Пуля калибра семь шестьдесят две в упор – это очень больно. Расскажешь даже то, чего не знал.

– Вы не посмеете! – Историк заёрзал на диване. – Я буду кричать!

– Сколько угодно. Ты уже кричал только что. И как, много народу прибежало? Старый дом, толстые стены… А пистолет вообще бесшумный.

У Мунина снова перехватило дыхание.

– Вы не посмеете!

– Посмею. Ты же сам сказал, что я хладнокровный мясник. На твоих глазах пристрелил двоих симпатичных парней, которые просто интересовались историей и не делали ничего плохого. А ты пытаешься меня разозлить. Ещё как посмею! Спрашиваю последний раз: какого рожна ты туда попёрся и кто знал про папку?

Одинцов резко шагнул к историку и, свирепо глядя ему в глаза, ткнул коротким стволом пистолета в колено.

– Ну!

Мунин заговорил, шмыгая носом.

– Она… Не надо, не надо, я расскажу… Она голландка, по-моему, или откуда-то из Европы… или из Штатов… Я правда не знаю. Пришла в музей, назначила встречу… Ей розенкрейцеры поручили со мной работать.

– Стоп-стоп-стоп, – Одинцов нахмурился. – Что ты несёшь? Какие розенкрейцеры?

– Из «Лекториума». Я же говорю…

– Стоп, – сказал Одинцов ещё раз. – Тормози.

Он сунул пистолет обратно за ремень, опять налил Мунину виски с соком, а себе чистого и уселся в кресло.

– Теперь давай с самого начала, – велел он, – как в школе учили. С толком, с чувством, с расстановкой… Что за лекториум, при чём тут розенкрейцеры и каким ты к ним боком.

Рассказывал Мунин довольно сумбурно: иногда у него заплетался язык, а малозначительным деталям он уделял слишком много внимания.

Одинцов слушал не перебивая. Курил, пригубливал пряный шотландский самогон и обдумывал услышанное. История обрастала подробностями, но яснее не становилась – даже наоборот, путалась ещё больше.

Со слов Мунина, в Петербурге с начала девяностых официально действовало подразделение международного духовного центра под названием Lectorium Rosicrucianum. Однажды розенкрейцеры проводили какую-то выставку в музее-квартире Пушкина; Мунин туда завернул – и стало ему интересно. Историк прекрасно знал об ордене Розы и Креста, через который за шестьсот лет прошла череда великих: естествоиспытатели Парацельс и Бэкон, физики Паскаль и Фарадей, математики Декарт и Лейбниц, композиторы Сати и Дебюсси, писатель Рабле…

– Они же гении! А гениям плевать на всякие таинственные ритуалы и надуманную романтику, – говорил Мунин и подкреплял слова неуклюжими широкими жестами. – Антураж – это так… мишура, мусор. Главное – свобода мысли, свобода творчества! Орден помогал гениям раздвигать границы познания. Я вам больше скажу. Они получали интеллектуальное и духовное пространство, в котором гармонично сочетаются наука и мистика, понятно?

Не дожидаясь ответа, историк пустился в разъяснения.

– В мире существуют два порядка. Первый – это круговорот природы, земная диалектика. А второй – это божественная статика. Незыблемые основы мироздания. С одной стороны – жизнь и смерть, а с другой – вечность. Задача розенкрейцеров – силой знания связать диалектику и статику, то есть Хаос и Абсолют. Теперь понимаете?

Одинцов на всякий случай кивнул – это, мол, само собой…

– Не понимаете, – ухмыльнулся историк. – Ладно, попробуем ещё раз. Представьте себе квадрат и круг. Квадрат – простой, как… я не знаю, что. Как квадрат. А круг – штука иррациональная и магическая. Казалось бы, что их может связывать? А связывает их число пи. Вы же про квадратуру круга слыхали?

Леонардо да Винчи, «Витрувианский человек».

Мунин раскинул руки, едва не расплескав напиток и пытаясь изобразить витрувианского человека. В памяти Одинцова всплыла статья с рисунком Леонардо и визитёры-израильтяне, которые прибыли минута в минуту к началу Международного дня числа пи. «Чушь какая», – снова подумал Одинцов.

– Человечеству далеко до божественной статики, – продолжал вещать Мунин, – но её следы сохранились в некоторых людях. Такие следы розенкрейцеры называют духовной искрой. Задача ордена – собрать хранителей духовной искры, чтобы с их помощью преодолеть земной порядок и прийти к порядку небесному.

– И что тогда? – спросил Одинцов.

– Как это – что?! – удивился Мунин. – Тогда нас всех примет изначальный неизъяснимый Свет! Свет с большой буквы. Как несчастный Одоевский писал: «Из искры возгорится пламя». Для этого розенкрейцеры объединяются в Духовную Школу, которая создаёт Магнитное Тело.

Насчёт искры – Одинцову казалось, что это стихи Пушкина. А насчёт Магнитного Тела историк пояснил:

– Это просто красивое название. Можно сказать проще: орден собирает массив научной информации, которая поможет установить канал между земной динамикой и небесной статикой. Между Хаосом и Абсолютом. Как вам объяснить-то… В общем, розенкрейцеры строят мост. Интеллектуальный мост от человека к мирозданию. На одном конце – мир людей, а на другом – Вселенная в целом.

Мунин рассказал, что петербургский Lectorium регулярно устраивал открытые доклады, где розенкрейцеры не только делились результатами некоторых исследований, но и рассказывали о своей Духовной Школе. Любопытный историк стал ходить на эти собрания, а со временем вступил в члены Школы. Постепенно романтика рыцарского ордена, честолюбие и смутные ощущения перспектив привели Мунина к желанию стать Ревнителем. Это первая степень в орденской иерархии, где на десятом уровне пребывает Верховный Маг.

Лиха беда начало. Пройдя положенные испытания, молодой Ревнитель пожелал получить следующую степень. Однако для этого полагалось сделать личный вклад в Магнитное Тело – то есть решить полезную научную задачу. И Мунин занялся анализом деятельности российских государей.

– У нас в ордене строго, – историк погрозил Одинцову пальцем, глядя поверх перекошенных очков. – Если Ревнитель считает, что решил задачу, – он сообщает об этом директорату. А директорат сигналит в Амстердам, потому что там сидит Русская комиссия ордена.

Дальше, со слов Мунина, механизм такой: комиссия направляет из-за границы в Петербург розенкрейцера достаточно высокого ранга, который должен дать независимую оценку работе соискателя. Если оценка положительная – приезжий делает по этой работе закрытый доклад в Школе. Адепту низшей степени самостоятельно докладывать не полагается.

Несколько дней назад в Михайловском замке историка разыскала женщина – посланница Русской комиссии, которой на рецензию переслали автореферат исследования. Она дала благожелательный отзыв и рассказала, как полагается оформлять материалы для доклада.

Сегодня утром на работе Мунин закончил собирать папку с патетичным названием Urbi et Orbi, позвонил посланнице и поинтересовался, где можно передать документы. Женщина назначила встречу в кафе на Кирочной. А когда Мунин пришёл, куда было сказано, – появились те два крепких парня.

– Женщину как зовут? – спросил Одинцов. – Электронная почта, номер телефона, адрес?

– Там визитка должна быть, – Мунин вяло махнул в сторону журнального столика. – Ева её зовут. По-русски хорошо говорит, красивая очень, и кожа такая… кофе с молоком. Где живёт, не знаю. Наверное, где-то рядом, на Кирочной. Сказала, чтобы я позвонил, когда доберусь, и она сразу подойдёт.

Одинцов разметал по столику содержимое сумки. Среди неопрятных бумажных обрывков и выцветших кассовых чеков действительно обнаружилась визитная карточка. Пластиковый прямоугольник с чуть скруглёнными краями. На лицевой стороне вытиснен логотип каких-то биотехнологических лабораторий, латиницей набрано имя с докторской степенью и в два столбца – контактные координаты в Амстердаме и Нью-Йорке. На обороте от руки написаны цифры: номер петербургского мобильного телефона.

Ого! Доктор наук, значит. Плюс к тому – красивая негритянка… и почерк у неё красивый… Одинцов снова посмотрел на имя в карточке. Eve Hugin.

– Как это читается? – спросил он. – Ева Хагин? Хьюгин? Хаджин?

Мунин ответил невнятным бульканьем. Одинцов обернулся. Историк похрапывал во сне, уронив голову на грудь и сползая набок по спинке дивана.

– Укатали сивку крутые горки, – констатировал Одинцов.

Можно понять: парню сегодня крепко досталось, да и выпил он прилично. Что ж, так даже лучше. Пусть восстанавливается. Одинцов стянул с Мунина потрёпанные зимние кроссовки, уложил его на диван и укрыл пледом. Давно пора познакомиться поближе с нападавшими – благо их документы под рукой.

Одинцова отвлекла трель мобильника: из всевозможных рингтонов он признавал только звук архаичного телефона.

– Привет! – раздался в трубке жизнерадостный сочный баритон Вараксы. – Я возвращаюсь. Ладога – просто сказка. Надо нам с тобой на днях ещё разок сгонять, а то лёд скоро таять начнёт… Сам-то куда пропал?

– Никуда не пропал, дома сижу.

– Интересное дело, – возмутился Варакса, – то-то мои мастера жалуются! Говорят, обещал за машиной заехать, и не едешь.

– Планы поменялись неожиданно. Прости, забыл предупредить. А ты мобильник выключил.

Варакса – вот кто сейчас нужен Одинцову! И срочно. Только не скажешь ведь уважаемому человеку по телефону открытым текстом: мол, пока ты на корюшку охотился – я тут пристрелил кое-кого и дворами ушёл от погони; у меня на руках два ПСС и вдупель пьяный розенкрейцер; я ещё не решил, как быть, и давай-ка ты сейчас не домой поедешь, а как можно скорее ко мне в гости – обмоем это дело…

Как объяснить Вараксе, что случилось нечто из ряда вон и надо немедленно встретиться?

– Слушай, – сказал Одинцов, – у меня с утра песенка в голове крутится. Привязалась и дóлбит, а я всего две строчки вспомнил, и дальше – хоть тресни. Что-то такое: «А в России зацвела гречиха. Там не бродит дикий папуас. Тара-та-та-тара…» Не подскажешь?

Варакса должен был понять, и он понял.

– Хм… Папуас, говоришь? – после некоторой паузы отозвался в трубке его по-прежнему ровный весёлый голос. – Чёрт его знает… Первый раз слышу. Ладно, бывай здоров. У меня тут рыбы целый мешок. Надо спешить, пока не протухла.

Варакса отключился. Одинцов сгрёб обратно в сумку имущество Мунина, оставив только папку, а из пакета вытряхнул на журнальный столик вещи нападавших. Ещё там, во дворе, ему показалось, что бумажники у бойцов похожи. Теперь стало ясно, что они просто одинаковые. Дурной знак, который не предвещал ничего хорошего…

…а оказалось ещё хуже.

Вроде ничем уже нельзя было сегодня удивить Одинцова. Но внутри бумажников-близнецов он обнаружил приклёпанные большие номерные жетоны в форме геральдического щита. На щите наподобие знаков инь и ян сплетались лев и единорог. Изображение венчал вензель – буквы АБ.

Академия Безопасности. Вот, значит, как. Вот кто напал на Мунина и погиб от руки Одинцова.

Академики.

3. Хан и Третий

Просторный особняк в центре Петербурга они снимали вскладчину.

Об этом сообщали таблички возле входной двери. Судя по надписям, на четырёх этажах исторического здания расположились несколько ветеранских организаций, юридическое бюро, клуб интернациональной дружбы, охранное агентство, кафе, транспортное предприятие и общественная организация – Академия Безопасности, чья вывеска никак не выделялась среди остальных.

Выскобленный тротуар вдоль особняка смотрелся армейским плацем. Коренастый шатен в светлом шерстяном пальто потопал перед дверью, стряхивая с остроносых туфель остатки снега, и нажал кнопку звонка на домофоне.

– Слушаю вас, – раздался из динамика мужской голос.

– Салтаханов, к Третьему, – ответил гость, глядя в рыбий глаз объектива.

Динамик мелодично запиликал. Салтаханов с усилием потянул на себя входную дверь, которая с виду не казалась массивной, и вошёл в небольшой тамбур. Следующая дверь открылась только после того, как стальная плита входной с тихим чмоканьем вернулась на место.

Салтаханов оказался в тамбуре попросторнее, одна стена которого была полупрозрачной. Он протянул в окошечко за толстым стеклом раскрытый бумажник с геральдическим щитом, вынув из бокового кармашка пластиковую карту удостоверения. Охранник провёл картой по считывающему устройству и глянул сперва на монитор компьютера, а потом на гостя, сличая его внешность с фотографией. Порядок есть порядок – тем более посетитель следует к товарищу Третьему.

В аккуратном безликом фойе и коридорах не было указателей: те, кого сюда впускали, прекрасно ориентировались и без них.

Салтаханов доехал на лифте до последнего этажа, но там не пошёл к высокой тёмной двери прямо, а повернул налево, огибая лифтовую шахту. За поворотом под видеокамерой обнаружилась другая дверь – едва заметная, в тон стенам. Гудение электрического замка оборвалось щелчком, давая понять, что проход открыт. По лестнице, на которую вела дверь, Салтаханов поднялся ещё на один этаж.

В стене очередного тамбура, как в камере хранения универсама, из дверец пронумерованных ячеек торчали ключи с брелоками. Салтаханов оставил в свободной ячейке пистолет, запер дверцу и под бесстрастным взглядом охранника прошёл через рамку металлоискателя в круглую приёмную. Центр каменного пола здесь украшала мозаичная эмблема Академии Безопасности: лев и единорог с вензелем АБ. Вдоль стены изгибался длинный диван.

Из-за стойки регистрации Салтаханова приветствовала симпатичная женщина средних лет в облегающем строгом костюме.

– Обождите немного, вас вызовут, – сказала она. – Чай, кофе?

Таблички у входа в особняк не обманывали насчёт арендаторов. Но мало кто знал, что интернационалисты – друзья народов братских стран – и ветераны органов правопорядка занимают лишь скромный офис в бескрайнем полуподвале, остальное пространство которого отдано под серверы, мерцающие разноцветными огоньками. Мало кого интересовало, что охранное агентство имеет основным объектом охраны сам особняк и держит в первом этаже комнату оружия, больше похожую на полковой цейхгауз, а юридическая фирма не берёт заказов со стороны. Мало кому было дело до транспортников, которые тоже ютились в паре кабинетов и обслуживали только местных обитателей…

…и, пожалуй, даже в самом особняке не все знали, что кроме этажей, видимых с улицы, здесь есть ещё один полноценный этаж – огромная мансарда с отдельным лифтом и потайным лестничным маршем, по которому прошёл Салтаханов. Практически целиком здание занимали подразделения Академии Безопасности, а в мансарде устроил свой просторный офис товарищ Третий.

Третьим именовался основатель и бессменный глава Академии, генерал госбезопасности Псурцев. Он вышел в отставку в девяностых и формально попал в категорию БС – бывших сотрудников или бээсов, как они сами себя называли. Бээсы любят повторять, что бывших не бывает. А отставной генерал Псурцев разговорами не ограничился – и принялся за дело.

Делом стало создание Академии Безопасности. Её устав сообщал: «Основной задачей общественной организации является обеспечение выживания и развития российской нации путём предотвращения, выявления и устранения внутренних и внешних угроз. Академия ведёт непрерывный мониторинг основных направлений жизнедеятельности нации; осуществляет сбор и анализ всей необходимой информации; поддерживает постоянные контакты с органами государственной власти и силовыми структурами по вопросам безопасности».

Псурцев изрядно гордился тем, что лично сочинял устав; юристам он доверил уточнить лишь деликатные формулировки. Что касается контактов Академии с властями и получаемой поддержки… Говоря об этом, обычно поднимали глаза и указывали куда-то вверх – не иначе имея в виду силы небесные в лице товарища Второго и товарища Первого, поскольку дела у товарища Третьего чудесным образом сразу пошли в гору, всем на зависть и удивление.

По уставу детище Псурцева являлось «добровольным, самоуправляемым, некоммерческим формированием, созданным по инициативе граждан согласно их свободному волеизъявлению с целью реализации своих прав и законных интересов».

Среди прав и интересов, реализуемых Академией, не последнее место занимало силовое и юридическое сопровождение бизнеса. Сотрудники генерала контролировали крупные сделки и масштабные коммерческие проекты, которые предварительно помогали готовить: с мониторингом и анализом информации в Академии прекрасно управлялись не только на словах.

Весьма прибыльным оказался ещё один вид деятельности, предусмотрительно включённый в устав: «Продвижение и реализация через заинтересованные государственные структуры прогрессивных научных и технических разработок, отвечающих задаче обеспечения безопасности нации».

Так что Псурцев имел все основания гордиться не только уставом, но и особняком, и здешними структурами, которые он же создал, не афишируя их функции – прикрытие и обслуживание разнообразных нужд Академии Безопасности.

Отдельным предметом гордости генерала были собственно члены организации, попросту именуемые академиками. В штате, конечно, числились только бээсы, которые получали солидную прибавку к офицерским пенсиям. Но колоссальные возможности Псурцеву давал статус Академии именно как общественной организации, позволявший состоять в её рядах действующим сотрудникам любых силовых структур…

…и одним из таких сотрудников был Салтаханов, голубоглазый шатен лет тридцати пяти, расположившийся на гостевом диване в приёмной.

Когда секретарша пригласила его к генералу, Салтаханов сделал комплимент её идеальной причёске, поблагодарил за кофе и вошёл в полутёмный кабинет.

– Здравия желаю, – сказал он.

– И тебе не хворать, – просто ответил Псурцев, пожимая гостю руку. – Присаживайся, потолкуем.

Хватка у генерала была стальная. Несмотря на свои шестьдесят с хвостиком и абсолютную седину, Псурцев пребывал в отличной форме. Поговаривали, что в послужном списке у него – не только кабинетные победы, но и солидная боевая практика: официальная генеральская биография пестрела многозначительными провалами.

Высокий и широкоплечий, чуть грузноватый хозяин кабинета сел за стол для переговоров, кивком указав Салтаханову место напротив.

– Дело такое. У нас два «двухсотых», – без предисловия сообщил Псурцев и замолчал, ожидая реакции гостя.

Сердце у Салтаханова ёкнуло. Воевать ему не довелось, но всем известно, что «грузом двести», или просто «двухсотыми», со времён войны в Афганистане называют погибших. На казённом языке отчётов – безвозвратные потери личного состава. Только Салтаханов-то здесь при чём? К нему-то это какое имеет отношение?

Псурцев – небожитель, человек из легенды. Салтаханов видел его лишь дважды: первый раз на торжественном вечере, когда получал знаки члена Академии, и второй – здесь, в особняке, на рабочем совещании. Почему генерал срочно вызвал именно его? Вроде бы общественная организация решает вполне мирные задачи. Откуда вдруг «двухсотые»? Салтаханов был в недоумении.

– Слушаю, товарищ генерал, – сказал он.

– Ты не удивляйся, – посоветовал Псурцев. – У меня, во-первых, гриппом народ повыкосило хуже пулемёта. Во-вторых, негоже всё время гонять на задания одних и тех же – у каждого должен быть шанс отличиться. В-третьих, дело деликатное, и речь идёт о чести мундира. В-четвёртых, дело особо важное и абы кому его поручать нельзя. А я про тебя справки навёл. Прозвище – Хан, оно и понятно. Хан Салтахан… Единственный чеченец в петербургском бюро Интерпола. Образцовый офицер, безукоризненная служба, прекрасные навыки оперативной и аналитической работы, отличная память, хорошая физическая подготовка, награды, поощрения и так дальше, как полагается, вплоть до баб твоих… А как ты думал? Опять же опыт работы с музеями по линии Интерпола у тебя есть, тоже может пригодиться. Смекаешь?

– Пока нет, – честно ответил Салтаханов.

– Ха! Знамо дело, – неожиданно развеселился генерал, – потому что я ещё ничего толком не сказал. Наш устав помнишь? «Одним из первоочередных условий обеспечения безопасности нации Академия считает постоянное взаимодействие с ведущими научными организациями и передовыми учёными различных стран». Вот мы и взаимодействуем. Что ты знаешь о розенкрейцерах?

– Ну как, – замялся Салтаханов, – в общих чертах… Это ведь масоны?

Псурцев задумчиво потёр старый шрам на подбородке.

– Ладно. Что сразу надо – я тебе сейчас устно доведу, остальное сам в поисковиках нароешь или в библиотеке.

Речь генерала произвела на Салтаханова сильное впечатление – в том числе обилием информации, которой легко оперировал Псурцев, и фамилиями знаменитостей, странно звучавшими в его исполнении.

За несколько лет до Первой мировой войны, говорил генерал, в Петербурге появилась российская ложа рыцарского ордена Розы и Креста – розенкрейцеров то есть. Позже к ним и вправду примкнула местная масонская ложа. Однако те и другие – совсем не одно и то же. Розенкрейцеры считают масонов излишними прагматиками, а масоны упрекают розенкрейцеров в избытке мистики.

– Розенкрейцеры действительно занимались научными исследованиями пополам с мистикой, – Псурцев поднялся. – Оккультизм тогда вообще был в моде, об этом ещё Бердяев писал. Поэтому кроме масонов с розенкрейцерами гужевались, а то и прямо вступали в орден люди достаточно известные. Поэты Цветаева с Пастернаком, например. Или режиссёр Эйзенштейн с Чеховым за компанию… Чехов не тот, который писатель Антон Палыч, а тот, который актёр знаменитый, Михаил. Ещё Луначарский, кстати – слыхал? Он потом в первом советском правительстве культурой заведовал. Тоже туда же. Учёные, инженеры – всех там хватало.

Борис Зубакин.
Яков Брюс.

Генерал неслышно ступал по туркменским коврам, устилавшим пол. За скошенными мансардными окнами сгущались ранние сумерки, а в бескрайнем кабинете горела только настольная лампа и россыпь мелких декоративных лампочек под потолком. Неверный свет и скользящая по стенам тень Псурцева добавляли рассказу театральности.

Главным петербургским розенкрейцером, говорил генерал, был Борис Зубакин. Фамилия русская, но вообще он – потомок древнего шотландского рода. Предки Зубакина появились в России среди прочих иностранцев, приглашённых на службу, а расцвели во времена Петра Первого.

– Как у Пушкина? – улучив момент, вставил реплику Салтаханов и осёкся под тяжёлым взглядом начальника. – В смысле арапа же Петру из Африки привезли, а потом он обрусел… И у его потомков Пушкин родился… Александр Сергеевич…

Он понял, что лучше не перебивать, а молчать и слушать. Генерал дождался, пока эта запоздалая мысль дошла до Салтаханова, и подтвердил:

– Да, как у Пушкина. Так вот…

Розенкрейцеры исследовали человечество как единый организм, который вырабатывает всякие ценности – нравственные, культурные и научные. Под руководством Зубакина в петербургском отделении ордена дружно изучали славянскую мифологию, еврейскую Каббалу, средневековую философию, теософию, археологию и так дальше. Довольно пёстрый набор и, что называется, безобидная видимость на поверхности. А серьёзную суть по большому счёту знал только сам Зубакин. Вероятно, это знание передавалось по шотландской линии, от предков к потомкам. Что-то он шифровал в своих записках, но основное держал в голове.

– Зубакина первый раз арестовали в начале двадцатых годов, при большевиках уже, – говорил Псурцев. – Только или плохо допрашивали, или просто не знали, что спросить. Помяли рёбра, ничего не выяснили, плюнули и сослали куда подальше. Но не слишком далеко. Потому что в тридцать седьмом взяли снова. И расследованием уже интересовался лично товарищ Сталин. Особенно после того, как выплыла связь предков Зубакина с Яковом Брюсом.

– Этот Брюс, – генерал остановился, – не только у Петра Первого в любимчиках ходил, но и чернокнижником был первостатейным. То ли учёным вроде Леонардо да Винчи, то ли колдуном, то ли и тем, и другим сразу… Про Сухареву башню в Москве слыхал? Тоже дело рук Брюса, он там секретную лабораторию организовал. Такие об этой лаборатории чудеса рассказывали – у-у, что ты! А в тридцать четвёртом году по личному указанию товарища Сталина башню уничтожили. Как думаешь, зачем?

– Метро строили? – осторожно предположил Салтаханов. – Не знаю… Проспекты новые прокладывали, или разваливаться стала, вот и снесли.

– Сухареву башню не снесли. Её бережно, по кирпичику разобрали. Потому что искали архив Брюса. Записи его искали, ту самую Чёрную Книгу чернокнижника. Но не нашли. Зато вспомнили про Зубакина, предки которого были связаны с Брюсом.

Товарищи из органов понимали, продолжал Псурцев, что Зубакину что-то известно. Понимали, что есть какая-то древняя тайна, которую шотландцы привезли в Россию и передают из поколения в поколение, да ещё по нескольким линиям, чтобы не потерять. Пытались у Зубакина выведать – без толку. Он им одно твердил: верю, мол, в бессмертие и космическое значение человеческого духа, который суть психическое начало. Душа, мол, бессмертна не только мистически, но и физически, поскольку её основа – Свет, с большой буквы. И поэтому, мол, розенкрейцеры – это рыцари Света.

– Короче говоря, надоел этот Зубакин чекистам хуже горькой редьки, – подытожил Псурцев, – и в начале тридцать восьмого расстреляли его к чёртовой матери. А следом и остальных, кого вместе с ним подмели. Тогда ведь как было?

Генерал на мгновение умолк, а потом вдруг продекламировал, наслаждаясь удивлением Салтаханова:

В тюрьме – одна дорога

(И кто её не знал?):

По лестнице отлогой

Из камеры – в подвал.

– Это Зубакина стихи. Не устал ещё?

– Нет-нет, – поспешил ответить Салтаханов, – я слушаю.

– Ну, слушай дальше. Как говорится, Зубакин умер, но дело его живёт. Через пятьдесят лет с гаком розены – розенкрейцеры то есть – опять у нас объявились. Открыли что-то вроде научного кружка под названием «Лекториум Розикрусианум». Знамо дело, органы сразу взяли их под контроль.

– А исследования?

– Молодец, – похвалил Псурцев, – соображаешь. Рыцари эти новоявленные давай снова скрещивать науку и мистику. Опять затеяли муру, которой Зубакин следователей доводил: космическая душа, космический свет и так дальше. Теперь смотри. Раз они проводят исследования – значит, информация нужна. Доступ к архивам нужен, к тем же документам, которые у них в тридцать седьмом изъяли, к записям Зубакина… На дворе начало девяностых, Советский Союз уже рухнул, КГБ упразднили, кругом один большой бардак. А документы и записи где? У нас и у коллег наших по Комитету – там, сям, но в надёжных руках. Система-то не девалась никуда! Органы-то как были, так и есть! И постепенно, постепенно мы эту братию прикормили. Тут и Академия очень кстати пришлась: розены взаимодействуют вроде как не с гебистами кровавыми, а с уважаемой общественной организацией. У меня ведь из разных ведомств бээсы собраны: из КГБ, из милиции, из ГРУ… Полный интернационал! И главное, все довольны. Господа рыцари получают что им надо, и мы всегда в материале. Они ещё только чихнуть собираются, а у нас уже платок наготове.

Генерал снова умолк, и Салтаханов использовал паузу.

– Разрешите вопрос? Вы говорили, что Зубакин знал какую-то древнюю шотландскую тайну, и розенкрейцеры… розены с ней работали. А вам удалось выяснить, что это за тайна?

– В том-то и дело, что нет, – генерал опять уселся напротив гостя. – Сами мы выяснить ничего не могли, потому что вводных не было. Или было слишком много, что одно и то же. Но и розены, похоже, не знали точно, чего ищут. Копали сразу в десятке направлений. Ты про распределённые вычисления слыхал?

Салтаханов покачал головой, и Псурцев продолжил:

– Это у компьютерщиков такой приём. Допустим, есть задача, которая требует очень сложных расчётов. Триллионы, триллионы и триллионы операций. Можно, конечно, зарядить это дело в обычную машину – и пусть пыхтит. Но если, например, перехвачена шифровка противника, нельзя ждать до морковкина зáговенья. Вдруг за это время враги уже ядерными ракетами шарахнут? Суперкомпьютеров у нас – раз, два и обчёлся. На всех не хватает. Значит что? Используешь распределённое вычисление. Дробишь свою задачу на миллион маленьких задачек, с каждой из которых может справиться твой ноутбук или секретарши моей компьютер, на котором она пасьянсы раскладывает. И вместо одного суперкомпьютера по сети работает миллион обычных. Они выдают ответы, а тебе остаётся их только просуммировать. Это тоже может сделать обычная машина. Вжик! – и результат готов. Нация в безопасности.

– Я к тому веду, – пояснил Псурцев, – что с розенами аналогичная история. Они сами своей главной задачи ни хрена не понимают. Шифровка – она шифровка и есть. Но у них задан алгоритм и определено поле деятельности – пусть очень широкое, но всё-таки ограниченное. Поэтому розены пока решают маленькие задачки. А в конце концов сумма результатов даст им – и нам с тобой! – ответ на вопрос: что ж это за тайна такая шотландская?

Генерал прервал разговор, по интеркому вызвал секретаршу и велел приготовить кофе. Вскоре на столе уже лежали тканые салфетки с логотипом Академии. Поверх львов и единорогов обладательница модельной причёски расставила антикварный серебряный сервиз: чашки, вазочку с восточными сладостями, сахарницу и большой кофейник необычной формы. Его матово блестящие бока покрывал орнамент из цветов и арабских лигатур.

– Нравится? – спросил генерал, поймав оценивающий взгляд Салтаханова. – Из Афгана. В нём у кофе особенный вкус какой-то. Ты действуй, не стесняйся.

Салтаханов наполнил чашки раскалённым душистым напитком. Псурцев одобрительно заметил, что гость не опошлил свой кофе сахаром, и продолжил рассказ.

– У розенов есть иерархия. Кто хочет перейти на следующую ступень – выполняет определённую научную работу. У них это называется вкладом в Магнитное Тело. А каждая такая работа – это и есть маленькая задачка в распределённом вычислении. Доклады по результатам работ мы просматриваем все до единого, поэтому постоянно в курсе.

– А сегодня что-то пошло не так? – предположил Салтаханов.

Лев и единорог на спинке костяного трона царя Ивана Четвёртого Грозного.

Рассказ генерала был познавательным, но так и не дал ответа на вопрос о двух погибших. Похоже, Псурцев увлёкся. Надо было подталкивать его к переходу от общеобразовательной части к конкретике предстоящей работы.

– Сказать «пошло не так» – ничего не сказать! – Генерал выругался. – Мы знали про научную тему, которая у розенов мелькала уже давно. И тут выискался один парнишка…

– Виноват, – снова вмешался Салтаханов, – а о чём в этой теме речь?

– Тоже ничего примечательного, практически в пределах средней школы. Иван Грозный и Пётр Первый – два величайших реформатора. Оба принимали нелогичные и необъяснимые решения, которые приводили к неожиданным качественным изменениям в стране и мире… Короче говоря, немного науки и много мистики. И тут за эту тему взялся начинающий розен, молодой историк – Мунин его фамилия. Чёрт знает как, но, похоже, он раскопал что-то новенькое. К Ивану с Петром ещё Павла Первого приплёл, в предках Ивана хорошенько разобрался… Суть в том, что три царя делали похожие вещи, причём не наобум, а выполняли какую-то программу, которую для них кто-то составил. Я дам тебе автореферат, посмотришь.

– А целиком работы нет?

– То-то и оно-то, – Псурцев недобро сверкнул глазами из-под пегих бровей. – Сотрудники, которые у меня за это направление отвечают, обратили внимание на несколько особенностей. Например, у Мунина понаписано про льва и единорога. А это, между прочим, эмблема Академии. Наш герб!

Псурцев постучал пальцем по разукрашенной салфетке на столе.

– Наверняка совпадение, – сказал он, – хотя… Там всякой всячины хватает: военные дела, артиллерия… Но в целом обычная работа. Спецы говорят – чуть пошире и чуть поглубже других, не более того. Мунин, значит, сообщил розенам, что работа готова. А доклад по ней должна была делать одна баба из Штатов.

– Почему так? Вы же говорили, что розенов и здесь хватает.

– Это у них вроде независимой экспертизы. Чтобы никто любимчиков не проталкивал. Приезжает посторонний человек, смотрит бумаги – и даёт оценку, чего стóит эта писанина. Но мы всегда получали материал первыми. Находили способ. Мало ли что? Вдруг там действительно открытие какое. Или документы окажутся в руках товарища из-за кордона – и пропадёт что-нибудь. Или важная информация уйдёт на сторону до того, как мы решим: отдавать её или нет.

– Обычно у нас было какое-то время, – добавил Псурцев, сжимая и разжимая могучие кулаки. – А тут историк-разгильдяй, дотянул до последнего момента. Обещал, обещал… Наконец утром сегодня материалы для доклада сложил по-человечески – и сразу намылился американке отдать. Вот ребята и поспешили. Грипп, народу не хватает. Отправили эфэсбэшников, а надо было ментов. Обычный сценарий: хулиганы дают по роже и отнимают сумку. Думали посмотреть, чего там у него есть интересного, – и потом обратно подбросить. Только номер не прошёл.

– Так это они «двухсотые»?! – изумился Салтаханов. – Вы хотите сказать, что студент завалил двух академиков?!

– Он не студент, он в Михайловском замке научный сотрудник, – с досадой поправил генерал. – А кто их завалил – большой вопрос. Бойцы-то мои были не фантики какие-нибудь. Проверенные офицеры, в «горячие точки» ездили…

Псурцев снова поднялся и зашагал по коврам.

– Историк не при делах. Обычный дохляк, очкарик… Там профессионалы работали. Сам прикинь: одному челюсть сломали, другому руку, и потом обоих расстреляли в упор из их же Пэ-эС-эСов! Оружие забрали, документы, стреляные гильзы – всё. Следов никаких. Мобильник Мунина выключен, не проследить.

– Пэ-эС-эС – это что такое? – спросил Салтаханов.

Псурцев поморщился. Вопрос был неприятный. В уставе Академии говорилось, что действует она в строгом соответствии с Конституцией и российским законодательством. Но…

– Это пистолеты спецназовские, – сердито буркнул генерал. – Бесшумные.

– Ого! Виноват… Хорошо у нас Академия упакована.

– Незарегистрированные они были! – Псурцев дал волю раздражению. – Что, не знаешь, как военные склады по стране горят? Под это дело снарядов и взрывчатки тысячи тонн списывают, ракет и патронов горы… Пистолеты – вообще мелочь. И нам они для дела нужны. Коллеги по старой памяти удружили. Стволы числятся сгоревшими, номера сбиты. Ну ты ж не зелёный, как хрен у лягушки! Понимать должен.

– Я понимаю, – успокоил генерала Салтаханов. – Но вы же сами сказали – дело деликатное. И мне с самого начала надо кое-что для себя уяснить, чтобы потом сюрпризов не было.

Псурцев тяжело облокотился кулаками на стол напротив гостя, наклонившись в его сторону.

– Сюрпризов у тебя будет выше крыши, – пообещал он, – уж ты мне поверь. У меня на это дело чуйка знаешь какая?.. Проморгали мы Мунина. Думали, обычная кабинетная крыса. Копается себе в бумажках – и пусть копается. А крысу, оказывается, плотно пасут. Причём намного плотнее, чем мы. Мунин, видать, нарыл что-то такое, за что двух человек завалить – раз плюнуть. Наши расслабились, нюх потеряли – и тут же огребли по самое некуда. Теперь пятками в грудь стучат: отомстим за погибших товарищей! Из-под земли достанем, на пятачки нарежем…

– А мне тут истерики бабские не нужны, – Псурцев убедительно помахал толстым пальцем перед лицом Салтаханова. – Потому что мы обязательно отомстим, достанем и нарежем, но спокойно, понял? Спокойно, профессионально и без жертв… с нашей стороны.

Генерал выпрямился и пошёл к письменному столу, продолжая бросать через плечо рубленые фразы.

– Действовать начинай немедленно. Задача – вычислить Мунина; понять, кто его пасёт, и найти документы. Самому не подставляться, ясно? Работай тихо, на рожон не лезь. Враг начеку и ловит каждое наше движение, так что… Всё необходимое будешь получать в приоритетном порядке: информацию, людей, ресурсы. С начальством твоим я решу, чтобы по службе не особо загружали. Все силы – на это дело. Записей никаких. Не обсуждать ни с кем. Докладывать только мне лично. Если справишься – сразу очередное звание, орден и так дальше. А если не справишься…

Псурцев сел за письменный стол и выдержал паузу.

– Если не справишься, – сказал он наконец, – я тебе не завидую. Потому что мы не имеем права не справляться. Там, где речь идёт о безопасности нации, офицер должен умереть, но справиться. Всё понял?

– Так точно, – ответил Салтаханов, поднимаясь.

– Ну вот и молодец, – генерал бросил ему пластиковую папку с документами, которая скользнула по длинному столу. – Если понял, иди работай.

Салтаханов взял папку, чётко развернулся через левое плечо и вышел из генеральского кабинета.

4. Дорогой гость

Варакса ехал дольше, чем хотелось бы, но появился быстрее, чем можно было предполагать.

Одинцов открыл дверь на звонок, и с порога услышал весёлый голос:

– А вот кому рыбки свежей ладожской?

Варакса шагнул в прихожую, молниеносно мазнул глазами по сторонам и одной рукой протянул товарищу мешок с рыбой, другой поддерживая его снизу: пахучий подарок прикрывал семидюймовый чёрный клинок боевого ножа Ka-Bar.

– Всё чисто, – поспешил сказать Одинцов и взял мешок.

Варакса расстегнул охотничью куртку, привычным движением убрал оружие в ножны и проворчал:

– Если чисто, чего было звать? Мы люди пожилые, нам нервничать противопоказано. Ничего себе, шуточки! Песенку он, понимаешь, забыл…

А в России зацвела гречиха,

Там не бродит дикий папуас.

Есть в России город Балашиха,

Есть там ресторанчик «Бычий глаз»…

Этот самодеятельный куплет на мотив старого танго звучал давным-давно, в прошлой – нет, даже в позапрошлой жизни. Неожиданное упоминание гимна их молодости в речи Одинцова прозвучало сигналом опасности.

Что представляет собой Вараксин любимый Ka-Bar? Для понимающего – нож на все случаи жизни. Для профессионала – ещё и оружие скоротечного, без фехтования, ближнего боя. А такого мастера, как Варакса, ещё поискать…

…и он примчался, готовый к схватке прямо в квартире. Старая школа! Хотя насчёт своего возраста Варакса кокетничал: всего-то пять лет разницы с Одинцовым.

– Я уж думал, тебя от грабителей каких-нибудь спасать надо… Так, а это ещё кто? – спросил он, увидев на диване в гостиной спящего Мунина.

– Сын полка, – хмыкнул Одинцов. – Тут такое дело…

Его рассказ Варакса выслушал, не перебивая.

– Интересно девки пляшут, – обронил он старую присказку, когда история закончилась. – Ну что… Влип ты, майор. Давай разбираться, из каких таких яиц нам такая радость вылупилась.

Одинцов оценил и то, что Варакса привычно назвал его майором, и то, что сказал нам, а не тебе: значит, они вместе.

– Ты с этим давно знаком? – Варакса мотнул головой в сторону Мунина. – Может, подставили?

– Подставили – зачем? Кому я нужен?

– А ты подумай, подумай, – настаивал Варакса, пристально глядя на Одинцова. – Может, виделся за последнее время с кем-то, с кем не надо? Может, письма какие-то были странные, или звонки… Может, узнал что-то такое, чего лучше не знать… Старенькое не ворошил, нет?

– Вот заладил! Какие письма? Какое старенькое? Уж ты-то про меня точно всё знаешь. И сколько лет я не при делах, и почему.

– Знаю, знаю… Так откуда, говоришь, перчик этот взялся?

Нож Ka-Bar.

Пару недель назад злокозненный вирус гриппа не только свалил начальника Одинцова, но и проделал зияющие бреши в рядах экскурсоводов Михайловского замка. Тогда нескольких учёных помоложе, среди которых был Мунин, выудили из музейных запасников – и бросили на растерзание туристам.

Одинцов осматривал замок, уточняя места для размещения новых видеокамер. В зале, где Мунин принимал боевое крещение в роли гида, он притормозил на несколько минут: слишком уж необычно держался этот нервный очкастый парнишка.

Михайловский замок Одинцов знал не только по работе. Он и книги по истории почитывал, и экскурсии здешние посещал из любопытства – слушал, как усталые женщины снова и снова повторяют туристам заученный текст.

В отличие от них Мунин сильно волновался. Но не в публике было дело: он действительно переживал то, о чём рассказывал. Ему действительно было интересно, его переполняли знания и желание ими поделиться, – и он не скрывал симпатии к императору Павлу, волею которого спешно возвели и с невиданными торжествами открыли Михайловский замок, новую резиденцию государя.

– Злой рок преследовал Павла Петровича всю жизнь, – рассказывал Мунин. – Он появился на свет в царствование Елизаветы Петровны, дочери Петра Первого. Императрица тотчас же забрала его к себе на воспитание. Однако Елизавета прожила недолго. На престол взошёл отец Павла, император Пётр Третий, которого вскоре свергла собственная жена. Эта германская принцесса не имела никаких прав на российский престол, но короновалась под именем Екатерины Второй. Её любовники сначала совершили переворот, а потом убили отца Павла. Он так никогда и не простил матери двойного предательства.

Михайловский замок.

– Воцарившись, Павел не пожелал жить в покоях Екатерины, и велел строить новый дворец, – рассказывал Мунин. – Вернее, строить изначально стали не дворец, а именно замок, названный Михайловским в честь небесного покровителя государя. Но злой рок преследовал Павла Петровича и здесь. Рок и магия цифр, которой он придавал большое значение. Павел царствовал четыре года, четыре месяца и четыре дня. Четвёрка – сакральное число в большинстве древних культур. Три четвёрки – двенадцать. Двенадцать – тоже сакральное число. Государя убили двенадцатого марта. Заговорщиков было двенадцать человек.

– Замок строили четыре года, – рассказывал Мунин, – а прожил в нём император сорок дней. И сорок, все мы знаем, тоже сакральное число. На фронтоне можно видеть надпись, сделанную по велению императора. До сих пор продолжаются споры, что Павел хотел этим сказать, а написано там: «Дому твоему подобаетъ святыня Господня въ долготу дней». Сорок семь букв по правилам старой орфографии. Сорок семь дней отделяют дату рождения Павла Петровича, двадцатое сентября, от вступления на престол шестого ноября. Всего сорок семь лет жизни напророчили Павлу, и он действительно был убит в этом возрасте.

– Проект замка Павел Петрович разрабатывал сам, – рассказывал Мунин, – и современники терялись в догадках: что натолкнуло государя на такое странное архитектурное и планировочное решение? Вас, видимо, провезли по городу, и вы могли заметить, что ничего подобного в Петербурге нет. Раньше к замку прилегала ещё обширная застроенная территория, тянувшаяся вдоль Фонтанки в сторону Невского проспекта. В древности так выглядели монастыри или храмовые комплексы. Если посмотреть на главное здание с большой высоты – вы увидите квадрат с круглым двором посередине. Это тоже необычно и нефункционально. Странностей, связанных с замком, вообще было много. В высшем свете крепла молва о том, что император обезумел. Сейчас мы уже знаем, что эти сплетни распускали будущие цареубийцы. Но тогда к ним очень внимательно прислушивались.

– Павел торопился с постройкой замка, – рассказывал Мунин. – Новоселье справляли, когда ещё не просохла штукатурка. Попробуйте представить: за окнами трещит морозом петербургский февраль, а в комнатах сквозь пелену сырого тумана пробивается тусклый свет сальных свечей… Мрачная картина, способная погрузить в депрессию кого угодно. При закладке замка император сказал: «Здесь я родился, здесь и умру». В последнюю же ночь на пороге спальни он пророчески произнёс: «Чему быть – того не миновать». Жестоким убийством Павла Петровича окончилось царствование, которое историк Василий Ключевский называл самым блестящим выходом России на европейской сцене.

Через час-другой Одинцов увидал экскурсовода в служебной столовой и подсел к нему за столик. Тут они с Муниным и познакомились, и поговорили между борщом, спагетти болоньезе и компотом.

– Не знал, что Павел сам проектировал замок, – сказал Одинцов.

Мунин охотно подхватил близкую тему.

– Об этом редко рассказывают. Хотя у любого сооружения всегда есть заказчик. За свой счёт можно картину написать. И то даже великие художники спонсоров искали. А с архитекторами просто: их нанимают и командуют – где строить, что строить, как строить…

– …и на какие деньги, – добавил Одинцов. – Кто девушку ужинает, тот её и танцует?

Дворец императрицы Елизаветы Петровны.

Мунин согласился.

– Нюансы только в том, какую степень свободы заказчик оставляет автору, – сказал он. – А с замком всё ясно. Павел Петрович работал над проектом много лет, ещё не будучи императором. Перебрал больше десятка вариантов. Постоянно что-то уточнял, исправлял… Окончательный вариант надо было соблюсти в исключительной точности. Наверное, наш Баженов потому и увильнул: уж больно сложно. Проще отказаться, чем отвечать. А итальянец Бренна стал строить.

– Он внакладе не остался, – проявил осведомлённость Одинцов. – Я читал, как на этой стройке воровали, – аж дух захватывало! Деньги рекой, а материалов постоянно не хватало, всё втридорога… Ну и так далее. Хуже, чем сейчас. Бренна, конечно, тоже не за пуговицы работал. Но он всегда был кто? Скромный гастарбайтер на государевой службе. И вдруг после сдачи замка у него состояние огромное обнаружилось.

– Наверное, это российская традиция, – предположил историк. – Чем важнее стройка, тем отчаянней крадут. А для Павла Петровича важнее ничего не было, и он спешил невероятно. Другие стройки останавливал, мрамор со старого Исаакиевского собора велел для замка использовать… Спешил так, что при всём своём педантизме даже на воровство сквозь пальцы смотрел! Торопился построить замок во что бы то ни стало и как можно раньше. Интересно почему…

Мунин замолчал, глядя в тарелку.

– Павел сказал, что здесь родился, здесь и умрёт, – немного подождав, снова заговорил Одинцов. – Как это понимать? Он Петербург имел в виду? Тогда чего в этом примечательного?

Историк поднял глаза на Одинцова, неохотно отвлекаясь от своих мыслей и спагетти.

– Павел Петрович имел в виду именно это место, – для большей наглядности он дважды стукнул черенком вилки по столу. – Тут стоял дворец его бабушки, императрицы Елизаветы Петровны. Огромный деревянный дворец, в котором прошли детские годы Павла Петровича. Михайловский замок построили на его развалинах, на старом фундаменте. А вот почему это было настолько важно, я понять не могу…

Одинцов рассказал Вараксе о знакомстве с Муниным и добавил, что теперь понятна задумчивость историка: он как раз в это время заканчивал исследование для розенкрейцеров.

– А память у парня просто великолепная, – добавил Одинцов.

– Ну, память мы проверим, – пообещал Варакса, метнув очередной взгляд на спящего Мунина. – Такой он у тебя расписной весь, аж противно… Сам-то бумаги в папке смотрел?

– По диагонали.

– И что?

– Да ничего. В смысле про царей более-менее понятно. Картинки красивые. Но почему вдруг такой сыр-бор…

– Ладно, разберёмся, – Варакса потянул с журнального столика папку Мунина. – Давненько не брал я в руки шашек… Гостеприимство проявишь?

Одинцов отправился на кухню. Ночь впереди долгая, крепкий кофе будет в самый раз.

5. Долгая ночь: Курс истории для офицера

Работать надо на рабочем месте.

Салтаханов старательно соблюдал это правило: дверь кабинета была для него границей, за которой оставалось всё, что не связано с делом.

Однако до границы надо ещё добраться. Академия – в историческом центре города; бюро Интерпола – на другом берегу Невы, на Выборгской стороне. Обычно в машине Салтаханова погромыхивала какая-нибудь попсовая радиостанция. Но сейчас он полз по сутолоке вечерних пробок в тишине, обдумывая разговор с товарищем Третьим.

Кадровый офицер Салтаханов не удивился, что его вызвал к себе отставной генерал-общественник и приказал взяться за секретное расследование, связанное с двойным убийством.

Одна из хитростей Псурцева состояла в удобной схеме работы. Действующие сотрудники спецслужб получали деликатные задания по общественной линии. Формально их начальников это не касалось. В то же время осведомлённое начальство либо не мешало выполнять задания Псурцева, либо помогало – поскольку зачастую тоже имело отношение к Академии. А если и не имело, то чувствовало некоторую связь между своим положением и успехами подчинённого-академика: с безопасностью нации шутки плохи.

Ясно, почему Псурцев использовал новичка: ему нужен человек со стороны, интересы которого не связаны с личной местью, а взгляд не замылен. Расчётливый генерал выбрал энергичного и честолюбивого кавказца, уже проверенного в нескольких простых делах и теперь получившего шанс из разряда «или грудь в крестах, или голова в кустах». Так что ближайшая перспектива для Салтаханова – по-любому дырки: или в парадном кителе – под орден и новые звёзды на погонах, или…

Впрочем, вероятность второго или Салтаханов не рассматривал. Прозрачный намёк Псурцева – мол, офицер должен либо справиться с поставленной задачей, либо умереть, – он воспринял как ритуал и дань обычаю, не более того. «Двухсотые», о которых генерал объявил для начала разговора, Салтаханова тоже не напугали. Скорее поручение показалось ему странным. Что это за вводные? Какие-то детали отсутствующего документа, составленного пропавшим автором, могут представлять интерес для неизвестного противника…

Вообще от разговора у Салтаханова осталось ощущение недосказанности. Хотя вполне возможно, что Псурцев решил просто не перегружать первую встречу избыточной информацией. Велено контактировать с ним напрямую – значит, всегда можно задать дополнительный вопрос. А пока надо приниматься за дело.

Спартанскую обстановку кабинета Салтаханова разнообразила коллекция. Одни сотрудники декорируют рабочие места патронами к всевозможному стрелковому оружию, другие – галереями портретов известных преступников, третьи – рамочками с грамотами и дипломами, четвёртые – советскими плакатами вроде «Не болтай! Болтун – находка для шпиона» и «Береги оружие – к нему тянется рука врага»…

Салтаханов коллекционировал изображения волков: какие угодно, от значков и фотоальбомов до экзотических резных фигурок. Поговаривали, что в нём самом есть что-то от любимого зверя – и во внешности, и в профессиональной хватке.

Волк, даже если охотится в стае, действует сам по себе. И Салтаханов оставался единоличником. Волк, особенно нападая на крупную добычу, не тратит силы зря: он старается прокусить жертве горло, чтобы она скорее сама задохнулась. И Салтаханов, приступая к работе, сразу сосредоточивался на главном.

В каждом новом деле с чего-то надо начинать; Салтаханов начал с того, что заварил крепкого чаю, наполнил кружку с изображением оскаленной пасти и включил компьютер. На экране всплыл снимок техасского красного волка.

Листы со скудной ориентировкой на Мунина, полученные от генерала, до поры легли в сторону. Как искать исчезнувшего историка, в целом понятно. А первым делом предстояло разобраться с рефератом, который Академия получила от розенкрейцеров, и составить представление об основном тексте. Не зря говорят мудрецы: в жизни стереть ничего нельзя, но дорисовать можно.

Поначалу Салтаханов отвлекался от чтения и лазал в интернет за справками, но скоро понял, что такими темпами далеко не уедешь. Придёт время и для деталей. А сейчас волку надо не кусок-другой урвать: его цель – овладеть добычей целиком. То есть попытаться нащупать тайну трёх государей, которая стоила жизни паре академиков. И Салтаханов принялся внимательно изучать страницу за страницей.

Конечно, Псурцев слукавил – исследование выходило далеко за рамки школьного курса истории. А сведения о жизни Ивана Четвёртого, Петра Первого и Павла, собранные Муниным, подтверждали: государи настолько же похожи друг на друга, насколько отличаются от остальных правителей.

Царь Иван Четвёртый Грозный (реконструкция по черепу).
Император Пётр Первый.

Информацию о выдающейся троице историк разложил по полочкам. Полочек оказалось двенадцать: рождение, образование, правление, законотворчество, отношения с духовенством, артиллерийская тема, война, рыцарство, лев с единорогом, строительство, семейная жизнь – и, наконец, итоги царствования.

Салтаханов пошёл от полочки к полочке вслед за Муниным, прихлёбывая чай и составляя конспект.

Иван Васильевич родился в 1530 году. С трёх лет он – великий князь московский, а мать – регентша при малом сыне. Однако на деле страной управляла семибоярщина. В шестнадцать лет Иван обрёл реальную власть, венчался на царство по строгому византийскому обряду и стал первым русским царём. Из великого княжества Московского создал новое государство – Россию, династическую наследницу Византии. Прожил пятьдесят три года. Умер скоропостижно от обострения хронической болезни.

Пётр Алексеевич родился в 1672 году. Венчан на царство десятилетним мальчиком, регентшей стала его старшая сестра. Сперва у власти сменялись временщики, а семнадцати лет Пётр начал править самостоятельно. Возвёл Россию в ранг империи и стал первым российским императором. Прожил пятьдесят три года. Умер скоропостижно от обострения хронической болезни.

Император Павел.

Павел Петрович родился в 1754 году. В возрасте восьми лет после убийства отца оказался единственным законным претендентом на престол. Мать сперва предполагала стать регентшей малолетнего сына, однако позже всё-таки воцарилась под именем Екатерины Второй. Вопреки ожиданиям она не передала власть по достижении Павлом совершеннолетия. Корона досталась ему только в сорок два, после смерти матери. Павел успел совместить титулы императора и главы Русской православной церкви. Четыре года спустя его убили заговорщики, однако, по официальной версии, смерть государя наступила от обострения хронической болезни.

В умелых руках Салтаханова реферат постепенно превращался в привычное досье, с которым удобно работать. Портреты подследственных необходимы – куда же без них?

Иван Четвёртый получил великолепное образование, знал иностранные языки, обладал феноменальной памятью и редкой эрудицией. Он был тонким стилистом, талантливым писателем и поэтом: в православном церковном каноне до сих пор сохранились его литургические тексты. Славился как блестящий оратор. Друзья и недруги сходились на том, что царь Иван – «муж чюдного разсуждения, в науке книжного поучения доволен и многоречив зело». О библиотеке Ивана Грозного по сию пору ходят легенды, а первые российские книги напечатаны на его собственные деньги.

Пётр Первый говорил на нескольких языках, прекрасно знал математику, военное и морское дело. Всю жизнь глубоко интересовался науками, был выдающимся инженером и фортификатором – его называли одним из самых образованных государей Европы. Ганноверская курфюрстина утверждала: «Если бы Пётр получил лучшее воспитание, то из него вышел бы человек совершенный, потому что у него много достоинств и необыкновенный ум».

Павел славился не только блестящим образованием. Его заслуженно считали выдающимся интеллектуалом, отмечали весёлый нрав и остроумие: «Шутки Павла никогда не носят дурного характера». Иностранные современники восхищались его памятью и талантами ещё в молодые годы. «По остроте своего математического мышления Павел мог бы быть российским Паскалем», – писал один. «Французский язык и литературу знает в совершенстве, изящно понимая все тонкости, – отмечали другие. – Ничто полезное и поучительное не оставляется им без осмотра и подробного и тщательного изучения». Прусский великий герцог заявлял, что Павел Петрович, «кроме большого ума, дарований и рассудительности, обладает талантом верно постигать идеи и предметы». При французском дворе сокрушались: «Павел воспитан лучше, чем наши принцы»…

Чем дальше читал Салтаханов, тем больше удивлялся. Пётр – ещё куда ни шло, но Иван и Павел у Мунина выглядели совсем непривычно. Умные, образованные, талантливые – эти двое мало напоминали садиста и дегенерата из школьного учебника.

Семнадцатилетний Иван Васильевич превратил великое княжество Московское в царство Российское, а через два года радикально изменил систему управления. До него великие князья принимали все решения в узком кругу приближённых. Царь Иван созвал первый Земский собор – что-то вроде совета народных депутатов. Салтаханов не удержался от смешка, прочитав один из вопросов собора: «Как покончить с чиновничьим произволом и взятками?» Всё-таки почти пятьсот лет прошло, а толку-то… С тех пор Земские соборы участвовали в обсуждении самых острых государственных проблем. И ещё молодой царь ввёл в обиход «Судебник». Сотня статей нового уголовно-административного кодекса перевернули российскую жизнь – или, лучше сказать, привели её в порядок: в стране появился единый для всех Закон.

Из крутых реформ государя Петра Алексеевича в школе упирают на мелочь – европейскую одежду и стриженые бороды. А на самом деле Пётр создал Российскую империю, учредил Коллегии – первые министерства, и Сенат как высший законодательный орган власти. И уже с помощью сенатских законов, а не по произволу, через Коллегии-министерства принялся изменять страну.

Павел Петрович перещеголял обоих предшественников. Он каждый день издавал по нескольку новых законов. Многие касались государства в целом, однако в первую очередь Павел наводил порядок в столице – вплоть до указаний, какую носить одежду, когда звонить к обеду и когда гасить свет. Он обязал всех дворян служить, а заплывшей жиром гвардии напомнил о строгой дисциплине и крепко прижал хвост…

Конечно, реферат Мунина выглядел очень познавательным, но на расшифровку тайного знания не тянул.

Салтаханов посмотрел в настенный календарь и, вздохнув, передвинул указатель даты на пятнадцатое марта. Романтическую встречу, назначенную на минувший вечер, пришлось отменить ещё по дороге в офис. Здорово всё-таки поддел его генерал насчёт баб! Водился такой грешок за Салтахановым – был он любвеобилен и пользовался ответным женским вниманием. Но о том, что коллеги, их языком выражаясь, берут на карандаш подробности его личной жизни, Салтаханов до разговора с Псурцевым особо не задумывался. Зачем жить с оглядкой холостому-неженатому?

Ладно. Как в студенчестве говорили: любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Салтаханов здорово проголодался. Самое время навестить круглосуточный магазинчик неподалёку, купить чего-нибудь из еды, а заодно проветрить голову – и вгрызаться в дело дальше. К утру надо закончить разбор писанины Мунина, чтобы набросать план действий.

Салтаханов глянул в зябкую снежную темень за окном, надел пальто и зашагал к выходу по безлюдному ночному коридору петербургского бюро Интерпола.

6. Долгая ночь: Hierophantes

Иерофант.

Тот, кто разъясняет священные понятия. Учитель учителей. Толкователь тайн. Главный из посвящённых, чьё имя запрещено произносить вслух…

…и Псурцев называл своего ночного гостя – Иерофантом, хотя прекрасно знал, кто он.

Генерал не стал рассказывать Салтаханову, как в девяностые годы среди новых русских розенкрейцеров у него постепенно появились свои люди. Не стал рассказывать, как сделал ставку на самого толкового – с обоюдной выгодой: розенкрейцер получал беспрепятственный доступ к документам в секретных архивах, а генерал – информацию о работе влиятельной международной структуры.

И тем более не стал рассказывать Псурцев, как самый толковый за два десятка лет прошёл всю иерархию ордена снизу доверху – при постоянной поддержке генерала. Оба давно привыкли к агентурным псевдонимам, а теперь уже и статус требовал называть розенкрейцера Иерофантом.

Роль ордена Розы и Креста в истории человечества окутана многовековыми легендами. Розенкрейцеры – это армия из сотен тысяч Ревнителей, Учеников, Теоретиков, Практиков, Философов, Младших Адептов, Старших Адептов, Свободных Адептов, Магистров, Магов… На высшей ступени стоят Верховные Маги. Но целиком братство подвластно лишь двенадцати Иерофантам. Они царят над всеми – от Ревнителей до Верховных Магов – и незримо управляют орденом.

Один из Иерофантов сидел сейчас напротив Псурцева в мансарде потайного этажа Академии. На голову наброшен капюшон куртки, лицо закрыто медицинской маской, руки в перчатках, на глазах – тёмные очки, странно выглядящие ночью в полумраке кабинета.

– Вам же неудобно, – сказал Псурцев. – Снимайте весь этот маскарад и поговорим нормально. Я предпочитаю смотреть собеседнику в глаза.

– А я предпочитаю встречи в более укромных местах, – глухо откликнулся из-под маски Иерофант. – Пришлось бросить все дела по вине ваших людей, которые полезли туда, куда лезть было не надо. Не узнаю вас, генерал. Что произошло?

– Именно это меня сейчас больше всего интересует, – Псурцев буравил взглядом стёкла очков Иерофанта. – Погибли два моих сотрудника. Поэтому я жду объяснений: за что их убили?

Под маской булькнул смешок.

– Вы считаете, я должен это объяснять? Вместо того чтобы контролировать происходящее, ваши люди инсценировали уличное ограбление. Я мало знаком с этой областью деятельности, но даже по закону больших чисел грабителям не может везти постоянно.

– Мне не нравится ваша ирония.

– Это не ирония, – Иерофант закинул ногу на ногу. – Мы давным-давно договорились о порядке обмена информацией. Сегодня американка должна была получить материалы исследования, а я – передать их вам вместе с результатами анализа. Именно в такой последовательности. Но, оказывается, вы за моей спиной влезаете в цепочку первым. Причём, как я понимаю, это происходит систематически, просто система вдруг дала сбой.

– Иерофант! – прорычал Псурцев. – Давайте договоримся ещё раз. Во всём, что связано с национальной безопасностью, я буду поступать так, как считаю нужным, и не спрашивать у вас ни совета, ни тем более разрешения.

– С каких пор открытые данные о событиях двухсот-трёхсотлетней давности стали вопросом национальной безопасности?

– И это тоже позвольте мне решать самостоятельно. Сейчас речь о другом. Вы уверяете, что исследование Мунина не содержит никакой тайны и не представляет особого интереса. А по-моему, вы пытаетесь меня обмануть.

Удивление Иерофанта было неподдельным:

– С чего вы взяли?

– С того, что просто так из-за стопки бумаги с цитатами из школьного учебника людей не убивают. Я мог бы допустить, что Мунин расправился с уличными грабителями. Чёрт его знает – у народа сейчас по карманам чего только не напихано: электрошокеры всякие, травматика… Да хоть отвёртки заточенные. Но мои-то – не шпана какая-нибудь! – Псурцев грохнул кулаком по столу. – Это были офицеры, прошедшие спецподготовку и вооружённые! А их разделали, как свиней на бойне! Мунина прикрывала группа ещё более крутых парней, которые были не против того, чтобы материалы попали к вам, но не хотели, чтобы они достались кому-то ещё. И я спрашиваю снова: почему?

Свиток Торы.

Иерофант чуть сдвинул маску и помолчал, теребя кончик носа.

– Всё это для меня полная неожиданность, – наконец сказал он. – Темой, которую разрабатывал Мунин, до него занимались многие. Ничего такого, на что стоило бы обратить особое внимание, никто ни разу не обнаружил. Я просмотрел автореферат исследования – это разве что немного шире и немного глубже, чем у других, не более того. Но если дело обстоит так, как вы говорите, мне нужен весь комплект материалов. Всё исследование целиком. И желательно – вместе с автором.

– Мои люди уже работают над этим. А вас я бы попросил теперь уже внимательно изучить автореферат и выдать заключение о причинах такого пристального интереса третьей стороны.

– Вы знаете, что Коран только на арабском языке считается в полном смысле священной книгой? – помолчав ещё немного, вдруг спросил Иерофант. – Как Тору переписывают, знаете?

– Понятия не имею, – признался озадаченный генерал.

– В переводе неминуемо уходят тончайшие нюансы, заложенные автором. Ускользает идеально выверенный смысл. Вдобавок при чтении вслух на другом языке звук имеет совсем другую мелодику. Изменяется механизм физического взаимодействия с пространством, смещается точка резонанса. Это что касается Корана. Что же касается Торы – есть типографские книжечки, с которыми всё понятно, а есть свитки, которые хранятся в синагогах. С ними проводят службы и совершают обряды, их выносят к людям на праздники… Так вот, это не книги, а именно многометровые свитки, которые по сей день пишут на тончайшей выделанной коже. Вернее, не пишут, а переписывают, или даже перерисовывают: сначала наносят тонкий контур буквы, а потом её закрашивают. Причём переписчиком не может стать простой прихожанин, даже очень старательный и грамотный. Это должен быть специалист, который прошёл многолетнее обучение. Скажем, в Торе есть нечитаемые знаки, вроде короны над буквами. Евреи спорят – то ли это украшения, то ли ещё что-то, но всё равно воспроизводят их в мельчайших деталях. Поэтому Тора в сегодняшней синагоге выглядит в точности как Тора, написанная тысячу лет назад или даже больше.

– Благодарю за лекцию, – с усмешкой кивнул Псурцев, – но вы обратились не по адресу. Тора, синагога… К чему весь этот Ветхий Завет?

– К тому, что порой исключительную важность имеет не только – чтó написано, но и – кáк написано. В таких случаях требуется не имитация, а оригинал или прецизионно точная копия. Возможно, работа Мунина представляет самостоятельную ценность – именно в том виде, в котором он её собрал. Получается, мы это проморгали, а кто-то…

Иерофант снял тёмные очки и взглянул из-под капюшона в глаза Псурцеву.

– Вы сказали о третьей стороне, которая проявила к исследованию повышенный интерес. Очевидно, вам не известно, кто это. Но хотя бы предположения есть?

– Я всё-таки жду от вас экспертного заключения о содержании автореферата, – сказал Псурцев, не отвечая и не отводя взгляда: его устраивало то, к чему пришёл разговор. – Как только появится какая-то информация по Мунину, тоже сообщу немедленно.

7. Долгая ночь: Как в старые добрые времена

– Ни хрена себе! Я и не знал, что у них по религиозной части так сурово было, – сказал Варакса.

Он сидел в кресле у журнального столика, обложенный бумагами из папки Мунина, и задумчиво перебирал чётки. Одинцов знал эту его привычку – постоянно вертеть что-нибудь в цепких сильных пальцах.

Не с пистолетом же играть Вараксе! Это удел безмозглых мальчиков с YouTube, рыночных охранников или ваххабитов из теленовостей. Бывалый воин принял из рук Одинцова захваченный ПСС, осмотрел, разобрал, собрал, перезарядил – и сунул сзади за пояс. А взамен появились чётки.

Странная это была вещь, сделанная по никому не ведомым канонам. На прочную толстую нить Варакса нанизал резные нефритовые камни из Китая, похожие на сморщенные сухие финики; колючие косточки индийской рудракши и серебряные кубики с буквами иврита на гранях; сгустки тёмного янтаря, напоминающие фундук, и египетских скарабеев из бирюзы… Вся эта всячина то замирала, то текла у Вараксы между пальцев.

– Я тоже думал, что цари всегда заодно с попами, – Одинцов отложил в сторону очередной прочитанный лист. – Религия – опиум для народа и всё такое, как на политзанятиях учили. А тут, оказывается, вон что…

Содержимое папки Urbi et Orbi уводило всё дальше от привычных представлений об истории. Первые несколько глав про Ивана Грозного, Петра Первого и Павла остались позади. Одинцов с Вараксой добрались до раздела, где Мунин описал своеобразную религиозную активность трёх монархов и пришёл к выводу о явном конфликте. Государи методично утверждали божественное происхождение своей власти, а церковь возвращали к исходной функции – обслуживать эту власть по идеологической и ритуальной части.

Великий князь Иван Васильевич начал с того, что принял царский венец. По древнему обычаю его голову помазали священным миром – особой смесью благовоний. То есть первый русский царь обозначил себя помазанником Божьим и прямым наследником византийских владык. Византийцы, в свою очередь, наследовали ветхозаветному царю Давиду. А Давид получил власть напрямую от Всевышнего – он был не только правителем, но и священником.

Стало быть, царь Иван первым в российской истории нарушил границы многовекового церковного владычества. Посягнул на монополию.

Дальше он устроил совещание религиозных иерархов, которое назвали Стоглавым собором, потому что в принятом своде церковных законов оказалось ровным счётом сто глав.

На соборе Иван Васильевич обвинил служителей церкви в безнравственности. Запретил церковникам давать людям хлеб и деньги в долг под проценты. Запретил вмешиваться в государственные дела. Запретил скупать земли, а те наделы, которые бояре роздали монастырям за время его малолетства, забрал обратно…

– Короче говоря, врезал этим ребятам по карману со всей дури, – просто сформулировал Одинцов. – Могу себе представить, что там началось.

– При таком раскладе Ивана заживо сожрать должны были, – согласился Варакса. – Тем более пацан совсем, двадцать лет… Но ведь смотри-ка ты, не сожрали!

– Боец, – резюмировал Одинцов, и они стали читать дальше.

Пётр Алексеевич продолжил дело своего дальнего родственника Ивана Васильевича. Но не только тем, что сменил царский венец на императорский и встал вровень с влиятельнейшими монархами Европы.

По указу Петра Первого церковные земли передали в государственное управление. А потом и самой церковью вместо патриарха стал управлять Синод – всех сотрудников которого, вплоть до главы, назначал император. То есть руководящие церковники стали чиновниками, которые приносили присягу государю.

– Выходит, патриарха не в семнадцатом году отменили? – удивился Варакса, и чётки извивались в его пальцах. – Не при большевиках, а чёрт-те когда, при Петре?!

Павел Петрович, правнук Петра Первого, пошёл ещё дальше. Одежды, которые он заказал для коронации, походили на платье первосвященника. Павел изменил церемонию коронации и, как получивший власть от Всевышнего, сам возложил на себя императорскую тиару. Предыдущие российские государи носили титул покровителей церкви – император Павел объявил себя её главой.

И даже это не всё. Новоявленный глава православной церкви возглавил древний орден рыцарей-госпитальеров и стал участвовать в католических богослужениях. А ещё – уравнивал права сословий, общался с протестантами и мусульманами, выступил судьёй в историческом еврейском споре, запретил преследовать старообрядцев и вернул из ссылки масонов…

– Толерантный был товарищ, – заметил Одинцов. – И вашим, и нашим. Но Академии-то какое до всего этого дело?

Они с Вараксой выкарабкались из религиозных дебрей и подкрепили силы порцией кофе с бутербродами. Посыту дело пошло веселее – тем более следующие разделы касались царской артиллерии и военных кампаний.

– На хрена козе баян, – поддержал Варакса. – А ты обратил внимание, что твой приятель документы в архиве ГРАУ заказывал?

Действительно, на многих копиях стояли архивные штампы Главного ракетно-артиллерийского управления.

– Само собой, – пожал плечами Одинцов, – а чему тут удивляться?

– Недавно архив ГРАУ вдруг то ли закрыли, то ли уничтожили. Ты не знал?

– Нет, а почему я должен об этом знать?

– Ну мало ли, – уклончиво ответил Варакса и снова смерил Одинцова взглядом. – Может, академики через архив Мунина зацепили?.. Ох, как мне всё это не нравится! Ладно, что там насчёт артиллерии?

Молодой царь Иван штурмом взял Казань под громовые раскаты своих пушек – за это ему дали прозвище «Грозный». Он первым в мире создал полковую артиллерию и сделал её отдельным родом войск. Шпионы доносили властителю Священной Римской империи: «К бою у русских постоянно готовы не меньше двух тысяч орудий». О громадных московских гаубицах, стрелявших ядрами по двадцать пудов, в Европе рассказывали с ужасом. И особенно отмечали невероятную долговечность орудий, отлитых по приказу царя Ивана: они служили десятилетиями.

Пётр Первый с младых ногтей числился гвардейцем-бомбардиром. В Европу ездил инкогнито именно как артиллерийский офицер, а когда шведы под Нарвой уничтожили русскую артиллерию – велел снять колокола с церквей и перелил их в новые орудия. С помощью ближайшего сподвижника, потомка шотландских королей Якова Брюса, он снова сделал своих пушкарей лучшими в мире.

Павел тоже увлёкся артиллерией с ранних лет, когда по примеру Петра держал потешные полки. Его первейшим приближённым стал артиллерист Аракчеев. Вместе с ним Павел Петрович третий раз в истории сделал русские пушки лучшими, причём настолько, что и после его смерти они ещё долго наводили страх на всю Европу.

– Интересное дело, – сказал Одинцов. – Помнишь анекдот про мужиков с лопатами?

– Нет.

– Идут они по газону один за другим, землю роют. Их старушка спрашивает: «Что вы делаете? Первый выкапывает ямку, второй закапывает… Зачем это?» А мужики отвечают: «Ты, бабка, ничего не понимаешь. Второй – на самом деле не второй, а третий. Второй должен был сажать деревья, только он не пришёл».

Варакса хохотнул так, что Мунин заворочался во сне.

– Хорошая байка, очень российская… Только к чему?

– К тому, что у царей то же самое получается, – пояснил Одинцов. – Иван Грозный сколько правил? Больше тридцати лет. И наворотил за это время – мама не горюй. То есть ямки он выкопал, но деревья так никто и не посадил. Следующие цари только закапывали ямку за ямкой. Считай, Петру заново пришлось многое делать. После него опять что-то профукали, а Павел восстанавливал… Может, Мунин прав, и у этих троих была какая-то инструкция?

Похожие странности в делах военных наводили на ту же мысль.

Когда Иван Грозный взял Казань – все понимали: главный враг ещё южнее, в Крыму, откуда волнами катятся набеги на Московию. Ждали, что Иван Васильевич соберётся с силами и после разгрома Казанской орды навсегда покончит с ордой Крымской.

Однако царь вдруг двинул войска в противоположную от Крыма сторону и затеял изнурительную Ливонскую войну на Балтике. Понадобились тамошние земли? Вроде так. В списке захваченных и построенных городов обнаружились названия, хорошо знакомые Одинцову с Вараксой: Выборг, Иван-город, Нарва, крепость Орешек – это же вокруг да около нынешнего Петербурга…

…но потом за мир с потревоженной Польшей царь неожиданно предложил отдать почти всё, что завоевал. Значит, интерес его был в другом. А в чём? Он ведь и престол готовился переносить из Москвы на север: отъехал со всем двором в Александровскую слободу, потом вдруг принялся строить новую столицу в далёкой Вологде – и столь же внезапно бросил.

Через полтора столетия Пётр Алексеевич весьма последовательно воплотил в жизнь планы Ивана Васильевича. Он тоже сперва двинулся на юг Азовскими походами. Однако основную войну до конца дней вёл всё на той же Балтике. Снова осаждал Выборг, снова бился под Нарвой и штурмовал крепость Орешек… Иван Грозный начинал строить флот в Вологде – и первые корабли Петра сделаны вологодскими мастерами.

Правда, не в северную Вологду переехала из Москвы столица, а в совсем уж неожиданное место, на северо-запад. Пётр отвоевал у шведов землю вдоль Невы, которая течёт из моря Ладожского в море Балтийское. В дельте могучей реки он спешно заложил город и заставил придворных обживать невские болота.

Зато когда дела по этой части были закончены, Пётр снова повернулся к югу. Отправил войско даже не к Чёрному морю, а дальше, в Азию. И если бы не смерть его внезапная – как знать, докуда дошли бы русские солдаты? Мунин приводил мнения учёных: мол, самая успешная европейская армия, вооружённая самой передовой артиллерией, могла шутя перекроить карту тогдашнего мира.

– Много эти гражданские понимают! – Варакса фыркнул. – Шутя перекроить…

– Кашу заварили бы – это точно, – сказал Одинцов. – Тем более с хорошими пушками. Но слишком далеко. И по дороге турки, персы, Ирак, Афган… А там за триста лет ничего не поменялось. Как не было порядка, так и нет.

– И не будет, – мрачно подытожил Варакса, играя чётками. – Сам знаешь.

Одинцов знал.

– Ладно, – вздохнул он, – с Иваном и Петром понятно. А с Павлом как у нас?

Император Павел необычным образом взялся за город, который оставил ему Пётр. Он стал приводить столицу и столичную жизнь в порядок настолько идеальный, что взвыли все – от светской публики до лощёной гвардии.

В южных краях Павел тоже продолжил дело Петра. Созданный прадедом флот воцарился на Средиземном море. Русские моряки захватили остров Корфу и высадили морские десанты в Италии. Суворов со своими чудо-богатырями громил французов на швейцарской земле. И ещё Павел отправил экспедиционный корпус в Азию – точно так же, как Пётр. И точно так же поход в самом начале прервала внезапная смерть императора…

Варакса потёр кулаками глаза и отложил бумаги.

– Слушай, завтра денёк у нас – ого-го, – сказал он. – Давай так: сейчас отбой и сто двадцать минут крепкого здорового сна. Потом трясём твоего парнишку – и решаем, что дальше. Идёт?

Возражать Одинцов не стал.

– Идёт. Только дальше у нас по-любому встреча с прекрасным. Надо на рыцаршу заграничную посмотреть.

8. Долгая ночь: Рыцарские игры разума

То, что Ева не хотела спать, было и плохо, и хорошо.

Плохо потому, что она специально прилетела в Петербург за несколько дней до начала научного семинара, чтобы успеть адаптироваться к разнице во времени.

Хорошо потому, что в Нью-Йорке сейчас – разгар дня, и Ева была в хорошем тонусе. Ничто не мешало покопаться в записках русского историка.

Собственно, доклад по его работе она и собиралась готовить в ближайшие дни. Мунин прислал реферат и обещал передать папку со всеми материалами. Однако получилось по-дурацки. Он позвонил и сказал, что подходит к кафе, где Ева назначила встречу. Она скоро тоже была на месте, но историк будто сквозь землю провалился и ещё мобильный выключил.

До сих пор таких шуток с ней никто себе не позволял. Ева прождала впустую битый час, в мыслях несколько раз изощрённо уничтожила нахального лузера – и, отведя душу, выбросила его из головы. Мальчик, считай, поставил крест на карьере в ордене, зато у неё высвободился лишний день для знакомства с Петербургом, который русские называют своей культурной столицей.

Из кафе Ева вернулась в квартиру, снятую неподалёку. Раскрыла макбук, порыскала в интернете и составила себе шикарную экскурсионную программу. Она решила лечь спать пораньше, чтобы хорошенько выспаться, встать утром не по нью-йоркскому, а уже по здешнему времени – и начать увлекательное путешествие. Съездить в Гатчину или в Царское Село, потом обратно…

Насыщенный план стал рушиться с первым же телефонным звонком. Глава местной Духовной Школы розенкрейцеров спросил, как продвигается работа над докладом по исследованию Мунина, – и очень удивился, когда узнал, что автор исчез вместе с документами. Расспросил о деталях, принёс извинения за случившееся, назвал всё досадным недоразумением и обещал скоро перезвонить.

Ева успела сделать несколько расслабляющих упражнений тайчи, принять душ и наложить на лицо косметическую маску. Следующий звонок был из Амстердама. На этот раз Муниным интересовался уже глава Русской комиссии ордена, от которого Ева получила поручение встретиться с историком. Пришлось повторить рассказ про пустое ожидание в кафе.

– Будьте добры, пришлите мне реферат, по которому вы давали заключение, – попросил на прощание глава комиссии.

Ева снова раскрыла макбук и отправила в Амстердам файлы, полученные от Мунина. Она занималась математикой, а об истории – тем более истории России – имела разве что самое общее представление. Однако кто ясно мыслит, тот ясно излагает – это ещё Шопенгауэр заметил. Если бы соображения Мунина показались Еве путаными или надуманными, ни о каком докладе не было бы речи. Но логика её вполне устроила, и положительное заключение историк заслужил.

Интерес председателя Русской комиссии к творчеству Мунина выглядел необычно. Инициатива всегда исходит от соискателя, а не наоборот. Желает он подняться на следующую ступень? Орден предоставляет такую возможность. Мунин свой шанс не использовал, и это его проблемы.

Конечно, председатель мог сделать реверанс в сторону Евы: она-то поставленную задачу выполнила. Но иерарху такого уровня делать реверансы не пристало. Да и откуда в Амстердаме узнали о случившемся, к тому же настолько быстро? Неужели глава Школы поспешил сообщить? Странно, что серьёзные люди придают значение такой мелочи.

Ева, аналитик до мозга костей, по привычке принялась разбирать ситуацию, но тут же одёрнула себя. Ей-то что? Нужные файлы отправлены, Мунин снова выброшен из головы; сейчас надо смыть маску и лечь спать, а завтра…

Макбук запиликал сигналом вызова. Хельмут Вейнтрауб, который связался с Евой по защищённому аудиовидеоканалу, имел право сделать это в любое время. Вечному благодетелю отказывать не принято.

– Доброй ночи, – сказала Ева, нажав кнопку «Ответить» с нарисованным микрофоном. – Простите, что не включаю камеру, я не одета.

– Лишаете старого Хельмута невинного удовольствия – поглазеть на ваше совершенство, – продребезжал Вейнтрауб; он говорил по-английски с отчётливым немецким акцентом. – Это вы меня простите, здесь-то солнце вовсю… Что произошло с документами, которые вам должны были сегодня передать?

Упс. Вот сюрприз, так сюрприз. И он туда же?! Ещё секунду назад Ева поклялась бы чем угодно, что Вейнтрауб не может знать про Мунина. Конечно, интересы старика почти безграничны, как и его возможности. Но любой из дюжины самых неожиданных вопросов, которые только можно себе представить, удивил бы Еву меньше этого.

Вейнтрауб сказал про солнце. То есть звонит из Штатов или ещё откуда-то из-за океана. И он никогда не тратит время зря. Если старик интересуется документами – значит, это действительно важно. Очень важно. Тогда понятными становятся предыдущие звонки. Выходит, есть в исследовании Мунина что-то такое…

– Человек не явился на встречу, – ответила Ева.

– Вы пытались с ним связаться?

– Да. У него выключен сотовый.

– Другие каналы связи?

– Я не пробовала, – призналась Ева. – Не думала, что это необходимо. Собственно, каналов немного, телефон и электронная почта. Сейчас отправлю ему запрос.

– Будьте добры, отправьте, – подтвердил старый немец. – И очень прошу, если он ответит или проявится любым способом, воздержитесь от претензий, постарайтесь договориться про новую встречу и немедленно дайте мне знать. Какое вообще у вас о нём впечатление?

– Мы общались недолго, и меня интересовала его работа, а не он сам. Впечатление? Типичный ботаник. Эрудированный. Молодой. Нервничает, стесняется, легко краснеет…

– Дорогая Ева, в вашем присутствии даже у такого старика, как я, закипает кровь, – Вейнтрауб снова не удержался от двусмысленности. – Неудивительно, что молодой человек оробел. А как вы думаете, могло с ним что-нибудь случиться? Ничего подозрительного или необычного не заметили?

– Нет, – ответила Ева и запнулась. – Хотя…

Когда после долгого сидения она вышла из кафе, у тротуара стояли две полицейские машины с включёнными проблесковыми маячками. Рядом толпились люди, а в дворовую арку сдавала задним ходом карета «Скорой помощи». Но Ева была раздражена потерей времени и не обратила на это особого внимания.

– Уже кое-что, – похвалил Вейнтрауб. – Когда начнётся семинар?

– Послезавтра.

– Прекрасно. Значит, время есть, и у меня к вам ещё одна маленькая просьба.

Так Вейнтрауб разом отменил сон и музеи.

Ева босиком прошлёпала в ванную, смывать маску. Сбросила большое махровое полотенце, в которое закуталась после душа, и с удовольствием посмотрела на себя в зеркало.

Вейнтрауб не зря расточал комплименты. В свои тридцать восемь Ева могла дать фору девочкам вдвое моложе. Идеальная фигура, и под гладкой кофейной кожей – упругие мускулы, ни грамма лишнего жира. Точёное лицо в обрамлении копны длинных, слегка вьющихся смоляных волос; под высокими тонкими бровями – ультрамарин огромных глаз… Яркая экзотическая красота, мало кого оставляющая равнодушным.

История Евы вполне годилась для слащавого женского глянца. Дочь эмигрантов из Северной Африки, рано потерявшая родителей. У дальней родни, тоже осевшей в Штатах, не было на неё ни времени, ни сил, ни денег. Угловатый переросток со слишком длинными тощими ногами. Злая кличка «Марабу», полученная от округлившихся созревающих одноклассниц. Удивительно высокий IQ и блестящие способности, которые обнаружил случайный тест. Неожиданные победы в турнирах по математике и физике…

…и ещё более неожиданный расцвет женской красоты. Во вчерашней Марабу вдруг увидели новую Иман, победительницу Наоми Кэмпбелл и соперницу Тайры Бэнкс. Неполных семнадцати лет Ева подписала первый контракт с модельным агентством, а в восемнадцать на вечеринке в Майами у какого-то кинопродюсера познакомилась с таинственным и могущественным Хельмутом Вейнтраубом. Это он заставил её окончить школу и поступить в колледж, а потом в университет. Это он рекомендовал студентку Еву в престижный научный центр и устроил в перспективную исследовательскую группу. После выпуска Вейнтрауб тоже не оставлял её вниманием – и постепенно роковая дикарка-манекенщица превратилась в именитого учёного-аналитика.

Вот в анализе-то и состояла нынешняя маленькая просьба Вейнтрауба. Он хотел проверить злосчастный реферат на внутреннюю суть и взаимосвязь деталей. Ева не знает российской истории, поэтому информация Мунина для неё – достаточно абстрактный массив данных. Свежий глаз и объективность обеспечат чистоту эксперимента. Времени мало, но Ева уже знакома с материалом, поскольку писала заключение для ордена. К тому же она хорошо знает русский, и голова у неё золотая.

– Я не жду от вас каких-то удивительных откровений, – сказал на прощание старик. – Просто хотелось бы знать, почему исследование может интересовать круги, весьма далёкие от науки.

Ева натянула уютный спортивный костюм и устроила в кровати рабочее место. Обложилась подушками, на тумбочку под рукой поставила большую бутылку воды, насыпала в стеклянную мисочку смесь орешков и сухофруктов, глубоко вздохнула – и застрекотала тонкими тёмными пальцами правой руки по клавиатуре макбука. При этом левой рукой Ева делала быстрые записи в большом разлинованном жёлтом блокноте. Она была амбидекстром и одинаково хорошо владела обеими руками, а левой могла вдобавок писать зеркально, справа налево, как Леонардо да Винчи. В школе, заметив такое редкое умение, предложили нелюдимой девочке пройти интеллектуальные тесты, результат которых изменил её жизнь; Вейнтрауб возник позже.

Мунин неплохо потрудился. Еве импонировал его системный подход: между всеми частями работы существовала корреляция – изменения в одной части влекли изменения в других. А ещё она сразу обратила внимание, что историк рассортировал данные по двенадцати разделам. Сознательно он так поступил или нет, но классификация выглядела стройной: ни убавить, ни прибавить. А двенадцать – число непростое.

Двенадцать одинаковых малых сфер образуют большую сферу, внутри которой можно спрятать тринадцатую. Двенадцать плотно пригнанных друг к другу видимых сфер и одна центральная, тайная – есть выражение гармонии Вселенной.

В Древнем Египте рождённого богом Луны фараона Тутмоса окружали двенадцать родственников-жрецов. Маг и пророк Моисей создал Израиль из двенадцати племён, объединённых вокруг Завета Всевышнего. Двенадцать олимпийских богов почитали древние греки. Двенадцать животных, которые пришли на день рождения Будды, превратились в тотемы восточного календаря. Двенадцать апостолов обступали учителя Иисуса. Двенадцать имамов управляли двенадцатью часами дня у мусульман. Двенадцать знаков составляют зодиак, двенадцать месяцев – год и двенадцать полутонов – музыкальную октаву… Даже древний обычай считать дюжинами есть проявление всё той же абсолютной гармонии Космоса.

Обо всём этом знала Ева и как учёный, и как розенкрейцер – ведь Иерофантов, которые возглавляют орден, неспроста тоже двенадцать.

«Гармония естественного закона свидетельствует о Высшем Разуме, – говорил Эйнштейн. – Этот Разум превосходит человека настолько, что по сравнению с ним любое систематическое мышление и любая деятельность – лишь незначительное подражание». Пусть так, но почему бы не подражать совершенному идеалу?

Мунин образовал двенадцать информационных сфер. Вейнтрауб хотел, чтобы Ева вычислила закрытую со всех сторон тринадцатую, нащупала тайну. И она стала рассуждать.

Предположим, российские монархи в самом деле выполняли некую программу. Но любая программа имеет своей целью конечный результат. А Мунин описал только процесс – кто и что делал, но не ответил на вопрос: зачем? Даже если у него и были предположения на этот счёт, в реферате о них не говорилось ни слова…

…зато взаимосвязь разделов у Мунина позволяла Еве легко использовать систему маркеров. Опыт сложился ещё в студенчестве, когда с подачи Вейнтрауба она обрабатывала материалы биологических исследований. В геноме человека больше трёх миллиардов пар нуклеотидов. Отслеживать все их взаимные влияния – немыслимо. Поэтому генетики маркируют один удобный признак и по нему следят за изменениями группы других признаков, с которыми он связан. Дальше берут другой признак, по нему работают со следующей группой, и так далее. Использование маркеров позволяет не утонуть в безбрежном потоке данных.

По маркерам в реферате Ева определила тренд – основную тенденцию развития событий. Каждый следующий участник программы подхватывал сделанное предыдущим, закреплял – и развивал дальше.

Великий князь Иван повысил свой статус до царского, усилил светскую власть и начал регулировать духовную жизнь. Он создал новое государство – Россию, добился его признания европейцами; пытался построить новую столицу и переменить жизненный уклад страны.

Царь Пётр повысил свой статус до императорского, утвердил Россию в Европе и сделал церковь частью государственного аппарата. Он решительно изменил уклад российской жизни, построил новую столицу – Петербург – и пытался навести там порядок.

Император Павел добавил себе статус духовного лидера, навёл в столице порядок и обозначил его невиданными торжествами на открытии Михайловского замка.

Вряд ли это было целью программы, которая длилась несколько веков. Однако с убийством Павла хронология Мунина оборвалась. Ева сделала естественный вывод: программа не завершена, а значит, предстоит выяснить – кто, когда и какую точку должен в ней поставить.

Мунин предположил, что сходство в действиях трёх монархов – результат выполнения ими определённой инструкции. Если так, рассуждала Ева, то возникает следующий вопрос: как они передавали эту инструкцию от одного к другому?

Пётр появился на свет через сто сорок лет после Ивана, Павел родился через восемьдесят лет после Петра – такие интервалы практически исключают передачу знания напрямую. Должен существовать какой-то материальный носитель, какая-то запись инструкции. И эту запись придётся поискать.

Ева высыпала из мисочки в рот остатки орешков с сухофруктами, запила минеральной водой и опустила крышку макбука. Хорошо сказано у Роберта Шекли, читанного в детстве: чтобы задать правильный вопрос, надо знать бóльшую часть ответа.

Задача, поставленная Вейнтраубом, состояла в том, чтобы нащупать части каких-то важных ответов, которые содержатся в работе Мунина, а потом подобрать к ним правильные вопросы…

…но для начала Ева решила хорошенько выспаться.

9. Долгая ночь: Интрига за ужином

Жизнь в штаб-квартире Интерпола не замирала ни на минуту.

Для международной уголовной полиции, которая имеет свои бюро во всех часовых поясах, работать с девяти утра до шести вечера по среднеевропейскому времени – непозволительная роскошь. У структуры, в базу данных которой за год поступает около восьмисот миллионов запросов, не может быть выходных…

…однако делать перерывы в работе иногда надо любому сотруднику. Президент Интерпола – не исключение.

Стремительным, но чётким почерком она расписалась на бланке. Правый верхний угол документа занимала эмблема на красном фоне: земной шар поверх меча и весов правосудия. Скоро этот красный циркуляр окажется в национальных бюро ста девяноста стран. И по всему миру начнут искать человека, указанного в документе, который завизировала президент Интерпола госпожа Жюстина де Габриак.

Штаб-квартира Интерпола (Лион, Франция).

Она недавно вступила в должность и за день смертельно уставала. Это дело вполне можно было оставить на завтра. Но Жюстина после встречи с эфиопами всё же вернулась в стеклянно-гранитный квартал с лаконичной надписью INTERPOL на фасаде. Едучи по ночному Лиону, она велела шофёру повернуть с набережной Шарля Де Голля к работе – вместо того чтобы махнуть через мост на другой берег Роны, поскорее добраться до дому и выспаться. В конце концов с годами женщине становится всё труднее хорошо выглядеть, так что сон – уже не просто отдых, а незаменимое косметическое средство…

…но женское любопытство толкнуло Жюстину сначала на секретные переговоры в клубном ресторане, а потом на полуночное сидение в безликом кабинете в обществе тощей папочки с бумагами и массивной мраморной пепельницы. Хотя, казалось бы, чего высиживать? Ведь процедура проста и отработана годами.

Эмблема Интерпола.

В запросе из Эфиопии не было ничего особенного. Страна оформила ордер на арест преступника и через Интерпол инициировала международный розыск. Интерполу запрещено вмешиваться в политические, военные или религиозные дела, но это дело не нарушало запрета – оно было уголовным: судя по ордеру, речь шла о крупном хищении культурных ценностей.

На этом и подловил Жюстину глава МВД Эфиопии. Хитрый полицейский знал, что долгие годы следователь де Габриак занималась именно преступлениями, связанными с предметами искусства. Эфиопы выполнили все формальности, необходимые для международного уголовного розыска, и отчего бы президенту Интерпола не отужинать в интересной компании по приглашению коллеги из Северной Африки?

В этот ресторан избранные могли попасть лишь по заявке, сделанной очень заблаговременно, если повезёт, или по личной договорённости с владельцем. Остальным дорога сюда была закрыта – большинство даже не знали о существовании заведения.

В отдельном кабинете Жюстину встретили два улыбчивых чернокожих господина в безукоризненных костюмах. Полицейский министр представил Жюстине своего спутника – министра иностранных дел. Важность их миссии не оставляла сомнений: государственные деятели такого ранга прибыли в Лион инкогнито и попросили о встрече частным порядком.

За ужином говорили ни о чём и присматривались друг к другу. Обслуживание было безукоризненным, меню – идеальным. Серьёзный разговор начался, когда официанты унесли посуду от последней перемены блюд, подали гостям кофе и оставили их одних. Тему обозначил дипломат.

– Мы глубоко признательны за согласие на эту встречу, мадам де Габриак, – сказал он. – Нет ни малейшего сомнения, что возглавляемая вами организация сработает должным образом. Преступник будет найден и передан в руки правосудия. Однако мы просили бы вас взять его розыск под личный контроль, учитывая значение, которое в Эфиопии придают этому делу.

– Возможно, наши коллеги в других странах воспримут красный циркуляр несколько более формально, чем того хотелось бы, – продолжил министр внутренних дел. – Нас же интересует в первую очередь Россия. А у русских, как все мы знаем, правоприменительная практика… гм… имеет определённую специфику.

– Своя специфика есть в любой стране, – осадила его Жюстина, – и Эфиопия не исключение. Однако чем вызван такой интерес? Я ознакомилась с документами, которые вы представили для оформления красного циркуляра. Дело показалось мне вполне обычным. Или вы желаете сообщить какие-то дополнительные сведения?

– Безусловно, – подтвердил полицейский. – Мы разыскиваем человека, который весной девяносто первого года захватил и вывез из Эфиопии… э-э… одну исключительно ценную вещь. Нам преступник известен под именем кубинского офицера Эрнандо Борхеса, однако есть основания полагать, что на самом деле он русский.

– Почему? – спросила Жюстина.

Министры быстро переглянулись, и глава МВД признался:

– Мы проводили расследование совместно с Моссад.

– Даже так?! Что ж, мнение израильской разведки – весомый довод. А какую ценность похитил Эрнандо Борхес?

Министры переглянулись ещё раз, и теперь заговорил дипломат:

– Мы не вправе отвечать на этот вопрос. Всё, что связано с похищением, составляет государственную тайну. Во всех документах, включая материалы следствия и суда, объект именуется Артефактом. Однако если я скажу, что Артефакт важен для нас даже больше, чем «Кебра Нагаст», – вы, без сомнения, поймёте значение утраты.

Ещё бы! Много лет назад юная студентка Жюстина изучала в университете историю искусств и древние языки. Само собой, она знала «Кебра Нагаст» – священную книгу «Слава Царей». Там рассказывалось о династии, правившей в Эфиопии на протяжении двадцати девяти веков; об эфиопских императорах, которые происходили от мудрого израильского царя Соломона и легендарной царицы Савской. Книга содержала множество тайн, по сию пору не дающих покоя учёным.

Когда Жюстина стала следователем де Габриак и занялась розыском произведений искусства, она узнала о детективных приключениях «Кебра Нагаст». Полтораста лет назад британцы завладели единственным оригиналом книги. Тогда император Эфиопии написал жёсткое письмо графу Гранвилю, английскому министру иностранных дел.

У вас есть книга под названием «Кебра Нагаст», которая содержит законы Эфиопии, в этой книге есть имена царей, названия церквей и провинций. Я прошу вас безотлагательно установить, в чьей собственности находится эта книга, и отослать её мне, так как без этой книги народ в моей стране не будет мне повиноваться.

– Британцы быстро вернули «Кебра Нагаст», – сказал полицейский министр. – Однако император точно знал – кто и куда её увёз. А мы лишь предполагаем, что Артефакт был похищен Борхесом и переправлен в Советский Союз.

– К тому же прошло больше двадцати лет, – добавил министр иностранных дел. – Союз давно распался, и с человеком что угодно могло произойти, и с похищенным. Поэтому мы возлагаем такие надежды на Интерпол и ваше личное участие.

Теперь Жюстина сидела в штаб-квартире и задумчиво курила, глядя на папку с документами по запросу из Эфиопии. Резоны просителей лежали на поверхности. Если преступник будет обнаружен в стране, законов которой он не нарушал, его формально задержат – и вскоре освободят. Само собой, он снова скроется, но намного более тщательно. Эфиопам, ведущим дело государственной важности, упускать похитителя никак нельзя. Поэтому они очень рассчитывают на помощь президента Интерпола в аресте Эрнандо Борхеса, кем бы он в действительности ни был. А для этого необходимо выполнить три условия.

Во-первых, Интерпол должен распространить по всему миру красный циркуляр с данными преступника. Во-вторых, как только разыскиваемый будет обнаружен и задержан, – высшее руководство Интерпола должно письменно ходатайствовать о его аресте. В-третьих, придётся продублировать это ходатайство национальному бюро Интерпола в той стране, где найден преступник. И лишь тогда дипломаты смогут согласовать процедуру экстрадиции арестанта в Эфиопию.

Если израильские разведчики не ошиблись и Борхес – действительно бывший советский офицер, который сейчас находится в России, добиться его выдачи будет почти невозможно. Русские в подобных случаях демонстрируют редкое упрямство. Договориться с ними можно только благодаря солидным личным связям, и роль главы международной полиции в таком деле сложно переоценить.

Всё это понятно; Жюстину занимало другое.

Эфиопы говорили о похищении Артефакта. Но что скрывается под этим названием? При всей изощрённости ума, профессиональном опыте и недюжинной эрудиции президент Интерпола не могла придумать ничего сопоставимого с «Кебра Нагаст».

Если украсть у французов, например, Эйфелеву башню, собор Нотр-Дам и в придачу аббатство Сен-Дени с мощами Меровингов из королевской усыпальницы – даже это не такой удар, как для эфиопов потеря «Славы Царей»…

Жюстина раздражённо вонзила окурок тонкой сигареты в мрамор пепельницы. Что же, чёрт возьми, украл в Эфиопии этот русский с кубинским именем?!

10. До рассвета

Спросонья Мунин был похож на контуженую сову.

По крайней мере Одинцов и Варакса, не сговариваясь, подумали об этом, стоя посреди гостиной и глядя на всклокоченного историка. А Мунин сел на диване и переводил похмельный взгляд с одного на другого, силясь понять: где он, как он сюда попал и кто эти немолодые мускулистые дядьки в облегающих футболках. Одинцова вспомнить удалось, но вот второй…

– Вы что, тоже? – спросил Мунин бритого наголо незнакомца, морщась от боли в висках.

– В каком смысле – тоже? – не понял Варакса.

– Тоже людей убиваете?

– Первые проблески сознания, – удовлетворённо кивнул Одинцов и двинулся на кухню.

– Я тоже, – подтвердил Варакса догадку Мунина, насупив косматые брови. – Ещё как тоже! Дневная норма: двоих с утра, двоих после обеда и двоих перед ужином. Суббота и воскресенье выходной.

– Господи, какая дичь, – вздохнул историк. – Скажите, когда я смогу отсюда уйти?

Мунин пошарил рукой по дивану в поисках очков, нацепил их на нос и снизу вверх посмотрел на бритоголового. Тот ответил:

– Видишь ли, маленький дружок, сам по себе ты меня мало волнуешь. Но если тебя сейчас отпустить, скоро здесь будут ненужные гости. Так что потерпи.

Мунин застонал и стиснул пальцами гудящий череп, в котором роились обрывки вчерашних воспоминаний. Одинцов протянул историку стопку виски.

– Это не просьба, это приказ? – скривился Мунин. – Как хотите, но меня стошнит.

– Соберись, – велел Одинцов. – Надо проглотить и удержать в себе.

Мунин с трудом проглотил и, помучившись, удержал. Соком запить отказался.

– Который час? – сквозь зубы спросил он.

– Пять тридцать семь, – Одинцов поцокал ногтем о стекло наручных часов. – Марш в ванную. Я тебе там полотенце положил, зубную щётку новую и футболку. Через десять минут завтрак. Время пошлó.

Глоток виски, а следом горячий душ сотворили чудо. За стол Мунин сел румяным и умиротворённым. Футболка Одинцова ниспадала с тощих плеч крупными складками, как древнеримская тога, – в ней могли уместиться двое таких, как он. Забыв про несусветную рань, историк с аппетитом принялся уплетать богатырскую порцию сосисок с макаронами.

Молчание за едой нарушил Варакса.

– А скажи-ка мне, родное сердце, – поинтересовался он у Мунина, – вот ты пропал вчера среди бела дня, домой ночевать не пришёл… Когда тебя хватятся и начнут искать?

– Кто? – переспросил Мунин с набитым ртом.

– Да кто угодно, – Варакса пожал широкими плечами. – Родственники.

– Не, искать никто не будет, – историк помотал головой, продолжая расправляться с едой, – если только с работы. У меня же нет никого.

– Погоди, – нахмурился Одинцов, – что значит – нет?

– То и значит. Я детдомовский.

– Это хорошо, – некстати ляпнул Варакса. – В смысле хорошо, что искать не будут… А живёшь ты где?

– Комнату снимаю.

– С хозяевами?

– Хозяева в отъезде, их вещи во второй комнате, она закрыта.

Одинцов предположил:

– Там уже побывали наверняка. И компьютер вывезли.

– У меня нет компьютера, – успокоил его Мунин. – Вернее, есть, но на работе.

Варакса выразительно посмотрел на Одинцова.

– Надо будет его почистить.

– А что там чистить? – Историк небрежно дёрнул плечом. – Там служебное только. Мои файлы и почта у меня на флешке. В детдоме знаете, как говорили? Пóпа встала – место потеряла. Закон джунглей: что не при тебе – то не твоё.

– Это хорошо, – опять некстати вырвалось у Вараксы.

Одинцов поспешил перевести разговор на другую тему, чтобы загладить неловкость. Он кивнул на листы из папки, разложенные в гостиной по журнальному столику, креслам и по полу вокруг.

– Сам-то что со всем этим добром думаешь делать?

– Диссертацию напишу, – заявил Мунин, аккуратно вымазывая опустевшую тарелку кусочком хлеба. – Ну когда проблемы закончатся… Они ведь закончатся?

Одинцов с Вараксой промолчали, а Мунин продолжил:

– Материала навалом, за годик можно управиться. В кандидатской сформулирую проблему, а потом в докторской предложу пути решения. Это ещё годик-полтора. Сейчас я вижу, что три монарха работали по какой-то программе. Если покопаться – станет понятно, зачем эта программа была нужна.

– Видать, не ты один покопаться хочешь, – заметил Одинцов. – Мы тут ночью тоже… Я вот чего не пойму. Допустим, царю, чтобы отнять у церкви землю, достаточно было издать указ.

Мунин чуть не подавился.

– Да ничего подобного!

– Вот именно, – поддержал историка Варакса. – Я всё-таки двадцать лет в бизнесе и докладываю: официальным путём, по закону отнять имущество непросто. Получаешь для начала спор хозяйствующих субъектов, суды и остальную хрень в придачу. Тем более церковные земли – не какой-нибудь ларёк. Втихаря не отнимешь, и по доброй воле их тебе не отдадут. Цену вопроса прикинь! А тут, кроме денег, ещё и религия до кучи.

– Ясное дело, – согласился Одинцов, – и про землю плохой пример, но я не об этом. Отнять – всё же решение политическое. Юридическую базу подвёл, интригу дожал – и порядок. В папке сказано, что Иван, а потом Пётр и Павел сумели создать лучшую артиллерию в мире. Верно?

– А как это получалось? – продолжил он после кивка Мунина. – Ты пишешь, что русские пушки были лучше, стреляли точнее и служили дольше. Но тут законы с интригами ни при чём. Тут наука нужна. Технология нужна, производство, специалисты… Получается, три раза всё это появлялось ниоткуда? Ни у кого нет, а у наших вдруг – раз! – и есть?

Мунин отставил вылизанную до блеска тарелку и заявил:

– Я в артиллерии ничего не понимаю. Есть исторические факты. Пушки у Ивана Васильевича появились не вдруг. У него был дедушка – великий князь Иван Третий. Тоже, кстати, по прозвищу «Грозный». Он выписал из Италии мастера, Аристотеля Фиораванти. А старик Фиораванти был кто? – Историк многозначительно воздел палец. – Мурóль и пушечник нарочúт!

– Переведи, – потребовал Варакса.

– Так в летописях сказано, – историк почувствовал превосходство. – Слово «замуровать» знаете? Муроль – это строитель, архитектор. Фиораванти вообще-то Московский Кремль построил. Инженером он был гениальным. А ещё пушечником нарочитым – то есть знал, как пушки делать и как в бою применять. В общем, Иван Четвёртый Грозный доводил до совершенства то, что создал Аристотель Фиораванти ещё при его дедушке, Иване Третьем Грозном.

Одинцов, продолжая хозяйничать, налил кофе в большие кружки.

– Итальянец создал русскую артиллерию? – усомнился он. – Что это вдруг он не для своих, а для наших так старался?

– Со своими, по правде говоря, у него проблемы были, – сказал Мунин. – И вы напрасно ждёте от меня каких-то домыслов. Факты – пожалуйста. Но за язык тянуть не надо.

– Действительно, не наседай на парня, – Варакса повернулся к историку. – А ты мне лучше про Ивана Грозного растолкуй. Того, который Четвёртый. Царь, не царь… Мальчишка в двадцать лет набрался духу, чтобы разом все законы в стране поменять и с церковью переругаться – это как? Это что, власть у него такая была особенная? Или просто глупая смелость по молодости?

Мунин помедлил с ответом.

– Особенной власти не было, – сказал он. – И молодость ни при чём. Всё, что он делал, на удивление тщательно продумано. Каждый шаг выверен. Как и у Петра, и у Павла…

– Тщательно продумано, говоришь? – снова вклинился Одинцов. – Пётр ни с того ни с сего устроил столицу на самой границе. Это продуманное решение?! До Москвы тогда неделями добирались, а здесь – два шага. И Павел тоже красавец. Каждый день – новые дурацкие указы, над которыми смеялись все!

– Давайте не будем забывать, что Павел готовился стать императором не меньше тридцати лет, – холодно парировал Мунин, – и времени даром не терял. Вы же читали про него, наверное. Образованнейший и умнейший человек был! За тридцать лет всё расписал до мелочей, каждый шаг. Только ему приходилось очень спешить и на ходу адаптироваться к ситуации. Одному, в кругу врагов. Смеялись те, кто ненавидел его и не понимал великих замыслов. А сделать он успел ой как много! Что же касается Петра с его столицей… Не напомните, сколько раз враги захватывали Москву, и сколько раз – Петербург?

Похоже, Мунин мстил Одинцову за вчерашние обиды.

– Ну тогда я вам напомню, – продолжил он, не дождавшись ответа. – Такую защищённую Москву захватывали пять раз. Дважды – как столицу великого княжества: Батый в тысяча двести тридцать восьмом и Тохтамыш в тысяча триста восемьдесят втором. Ещё два раза Москву захватили как столицу Российского царства: Девлет-Гирей в тысяча пятьсот семьдесят первом и поляки в тысяча шестьсот десятом. И ещё разок в Кремле побывал Наполеон в тысяча восемьсот двенадцатом, когда столица уже переехала сюда, в Петербург. В город на самой границе, который ни разу не был взят врагом ни за те двести лет, пока он был столицей Российской империи, ни позже.

Одинцов почувствовал себя двоечником, а разошедшийся Мунин снова обратился к Вараксе.

– Вы нашли очень точную формулировку: Иван собрался с духом, чтобы начать реформы. И то же самое сделали Пётр и Павел. Именно с духом! Потому что если бы они опирались только на формальную власть, ничего бы не вышло. Слишком серьёзные были враги. Но за этой троицей стояло что-то ещё, какое-то знание…

– Знание – сила, – откликнулся Варакса.

– Вот-вот! Между прочим, это Фрэнсис Бэкон сказал, – обрадованный Мунин стал загибать пальцы, – раз – розенкрейцер, два – англичанин и три – современник Ивана Грозного. За каждым из наших царей стояло знание такой силы, что это чувствовали все. Неописуемую силу духа чувствовали. Даже не силу, а силищу! Не понимаю пока, откуда она взялась, но церковь и бояре отступили перед Иваном, которому было всего двадцать лет. И перед молодым Петром отступили. И перед Павлом, которого убить пришлось, потому что сломать не вышло. Вы знаете, что старообрядцы портреты Павла в красном углу держали, рядом с иконами? Можете себе такое представить?

Одинцов допил кофе и понёс кружку к раковине, ворча на ходу:

– Я смотрю, вы хорошо спелись. А мне пора. Не скучайте тут.

– Да уж как-нибудь, – ухмыльнулся Варакса. – Езжай.

– Поеду, когда мне твой новый друг пару слов напишет.

И Одинцов положил перед Муниным стопку бумаги.

11. Люди и звери

Из яиц, снесённых на языке, яичницу не изжаришь.

Хочешь достойного результата – потрудись на совесть, учил Салтаханова дед. И ещё говорил старый чеченец: еда – пища тела, сон – пища бодрости. Так что под утро Салтаханов заставил себя отвлечься от увлекательного чтива. Он запер документы в сейф, выключил компьютер и укатил домой. Там вздремнул часика три, принял контрастный душ, плотно позавтракал, а к десяти снова поехал на службу.

«Надо будет поподробнее узнать у Псурцева, что значит эмблема Академии», – думал Салтаханов по дороге. Лев и единорог, сплетающиеся, как инь и ян… Какой смысл вложил генерал в их изображение на щите? Уж больно много интересного про этих зверей было сказано в реферате Мунина.

Единорога изображали на тронах великих князей из рода Рюриковичей и чеканили на русских боевых топорах. Он гарцевал на вратах Софийского собора в Новгороде Великом, державе Владимира Мономаха и золотых монетах Ивана Третьего…

…а Грозный царь Иван Четвёртый повелел расшить серебряными единорогами своё парадное седло и вырезать изображение диковинного зверя на костяных пластинах, которые покрывали царский трон. Грудь византийского двуглавого орла на государственной печати с одной стороны украсил всадник-ездец, древний герб князей дома Рюрика, а с другой стороны – единорог, ставший вдобавок личной печатью Ивана Грозного: государь приравнял его к орлу и ездецу. Единорога изображали на пушках полковой артиллерии, которую первым в мире создал царь Иван, и на знамёнах Ермака, который присоединял бескрайнюю Сибирь к московскому царству.

Салтаханов крутил в голове слова Псурцева о том, что розенкрейцеры искали древнюю тайну шотландских королей, которая попала в Россию. Для европейцев единорог с незапамятной поры – государственный символ Шотландии, так же как лев – символ Англии. Шотландия во времена Ивана Грозного с Англией воевала, а к английской королеве Иван сватался. Вот и недоумевал Салтаханов: зачем в этой щекотливой ситуации дразнить английского льва шотландским единорогом? Или царь считал его настолько важным знаком, что не мог спрятать даже ради объединения России с Англией? Вот и не удалось царю жениться на Елизавете Тюдор, и англичанка вошла в историю под прозвищем королевы-девственницы…

Псурцев запретил обсуждать задание с кем бы то ни было, поэтому обратиться за консультацией к профессиональным историкам Салтаханов не мог. Значит, думал он, как ни крути – выход один: разыскать Мунина и задать ему все вопросы. Но как только Салтаханов появился в бюро, ему первым делом вручили свеженький красный циркуляр на розыск Эрнандо Борхеса. Начальник признал, что задачи Академии важны, однако и служебных обязанностей никто не отменял. Мало того что коллеги чуть не поголовно слегли с гриппом: кому ещё, кроме лучшего сотрудника петербургского бюро Интерпола, можно поручить столь ответственную работу?!

Пришлось Салтаханову засесть в кабинете и в окружении волков изучать документы, полученные из штаб-квартиры в Лионе. Он повертел в руках фотографию двадцатилетней давности. Нечёткий портрет со следами угловой печати, наверняка переснятый со служебного удостоверения и увеличенный. Мужественное лицо, прямой жёсткий взгляд… Кубинец Борхес или неизвестный советский офицер на снимке выглядел уверенным в себе усачом лет тридцати – может, чуть старше. И этот усач похитил в Эфиопии ценный Артефакт. В документах нет ни слова про похищенное – значит, поиск через коллекционеров, аукционистов и чёрный рынок отпадает. Интересно, какую такую ценность могли хранить эфиопы?

Салтаханов сердито помотал головой. Дело, порученное Псурцевым, занимало все мысли и уводило их в сторону, мешая сосредоточиться на красном циркуляре. При чём тут вообще Эфиопия с её сокровищами?! В розыск объявили не вещь, а человека. Если под именем Эрнандо Борхеса скрывался военный – понятно, куда и какие запросы направлять в первую очередь. Надо поскорее разделаться с интерполовской задачей: Салтаханова ждут секреты розенкрейцеров и пропавший историк, виновный в гибели двух офицеров. Самое время ехать в Академию за помощью.

Псурцев не заставил ждать и спросил с ехидной усмешкой:

– Как мозги, не вскипели? Начитался, поди, всякой всячины, ночь не спал?

– Школьником себя чувствую, – признался Салтаханов. – Вроде историю всегда знал неплохо, но тут… Очень много деталей. А лев с единорогом – вообще дебри.

– Это точно, – подтвердил Псурцев, – знак сильно непростой. С месяцок назад я бы тебя отправил ночью созвездие Единорога на небе высматривать для вдохновения. Сейчас в наших широтах его уже почти не видно.

На вопрос об эмблеме Академии генерал ответил с заметным удовольствием:

– Единорог означает чистый разум, благородство и государственную власть. И лев тоже не лыком шит. Это символ божественной силы, мощи, власти и величия. То есть один другого стóит, потому и дерутся на всех картинках. А ещё вот что интересно. У византийцев лев обозначал Балканы, а единорог – Азию. То есть, считай, наши славянские края. Славяне называли единорога – индрик, такой былинный зверь… Ты про бога Индру слышал?

– Это громовержец у индусов, – кивнул Салтаханов.

– Не у индусов, а у древних ариев, – назидательно поправил Псурцев. – То есть у праславян, у наших предков. Славяне дали ему имя – Перун. Он был покровителем князя и княжеской дружины. Перун, Индра, индрик – чувствуешь?.. Теперь ещё смотри. Московская Русь пошла от Владимирской Руси, вроде как эстафету приняла. А золотой лев – символ владимирских князей. Так что оба зверя неразлучны с незапамятных времён. Друг с другом неразлучны и с русскими людьми. Охраняют нас, придают сил, мудрости учат, и всё такое прочее. Понятно?

Царь Давид и львы (барельеф церкви Покрова на Нерли, Боголюбов).

Чеченец Салтаханов на праславянских предков не претендовал, но решил не вдаваться в дискуссию и снова кивнул.

– Ладно, это я малость отвлёкся, – сказал генерал. – Теперь по делу. Есть записи с видеокамер вокруг того места, где наших положили. Собрали по магазинам, офисам и так дальше. Посмотри. Мунин этот не с неба свалился, он откуда-то пришёл. И те, кто его пас, тоже наверняка засветились. Повезёт – увидишь лица или хотя бы узнаешь для начала, сколько их было, куда потом рванули… Историка вычислить – только полдела. Нам этих профи надо достать и узнать, на кого они работают.

– К Мунину домой ваши люди ездили?

– Само собой, – Псурцев безнадёжно махнул рукой. – Съёмная квартира, шарóм покати, ни одной зацепки.

– Хозяев можно проверить?

– Проверяем. Но скорее для очистки совести. У парнишки даже компьютера не было, только шмотки застиранные. Наружное наблюдение выставили, но кто ж туда вернётся… Сам что надумал?

– Загляну на работу к Мунину, поговорю с сослуживцами, – сказал Салтаханов. – С чего-то надо начинать. Личное дело добуду, если получится. И ещё у меня просьба к вам, разрешите? Мне в бюро дело поручили…

С ускоренными запросами по Эрнандо Борхесу генерал обещал помочь, и довольный Салтаханов отправился в Михайловский замок.

12. Охотник или обезьяна

Несмотря на недосып, Одинцов чувствовал прилив сил.

Мунин сумел вмиг разрушить порядок его жизни, выстроенный за многие годы. Порядок, ещё полсуток назад казавшийся незыблемым. Закончилось пресное существование, в котором расписана каждая мелочь и нет места случайностям. Теперь всё как встарь: по пятам идёт опасный враг, рядом надёжный Варакса, за ремнём – бесшумный пистолет, впереди – жутковатая неизвестность…

…и, чёрт возьми, Одинцову это нравилось!

Отремонтированный «лендровер» ему пригнали с автостанции ещё ночью по команде Вараксы. Сидеть за рулём собственной машины тоже было удовольствием. Мастера сети «47» своё дело знали – тем более Одинцов считался особенным клиентом. Подвеска работала как новенькая; топлива под завязку, бачок омывателя полный, надраенный салон благоухал полиролью… Красота!

По пути Одинцов отправил письмо, которое под его диктовку написал Мунин. Заявление на срочный внеочередной отпуск по личным обстоятельствам адресовалось музейному начальству. Не важно, сколько времени уйдёт на доставку, но подстраховаться нужно.

Одинцов манипулировал с письмом, не снимая перчаток: с таким серьёзным противником надо учитывать всё, включая отпечатки пальцев на бумаге. Почтовое отделение Московского вокзала он выбрал тоже не случайно – это ложный след, намёк на отъезд. Пусть академики поищут за пределами Петербурга, силы и время потратят…

Мысли возвращались к Мунину. Круг общения Одинцова пестротой не отличался, новых знакомых не появлялось давным-давно, а в его квартире бывали вообще единицы. И тут, как мартовский снег на голову, вдруг этот парнишка. Молодой, несуразный, словно из другого мира… Хотя Мунин и есть из другого мира: он вдвое моложе, учёный, да ещё сирота.

Тяжко, видать, приходилось очкастому хлюпику в детском доме, думал Одинцов. Били ведь наверняка. И часто били – таких обычно не любят. Вот он и сбежал из паршивого настоящего в увлекательное прошлое, в мир толстых книжек и знаменитых покойников, к блеску великих сражений и тайнам запутанных интриг. Сбежал, но ведь не сдался! Сам, один, наперекор всему и вся – в университете выучился, место в солидном музее получил, с розенкрейцерами поладил и труд вон какой наваял, за которым теперь идёт охота… Молодец, просто молодец!

Одинцов поймал себя на том, что гордится успехами в общем-то совсем постороннего парня. Только Мунин ему уже вроде не чужой. И поселился он в доме Одинцова, вполне может быть, надолго. И одежду надо ему купить по дороге назад. И холодильник набить, и приготовить что-нибудь вкусное, домашнее, чтобы мальчишка начал есть по-человечески…

– Папаша, – неожиданно громко сказал себе Одинцов и порадовался, что его никто не слышит. Конечно, всё это глупости. Только Мунина он теперь никому в обиду не даст. Сдохнет, но – никому.

В положенное время Одинцов добрался до Михайловского замка и начал обычный рабочий день. Вчера его отвлекли от изучения новой системы видеонаблюдения – сначала израильские визитёры, потом звонок с автостанции и срочный отъезд. Сегодня Одинцов проследил, чтобы инженеры для пробы заменили несколько камер по периметру здания, среди которых невзначай оказались те, что снимали стоянку. Процедура включала обнуление данных, после которого на серверах не осталось записей того, как Мунин садился в машину Одинцова. Причём их стёрли на совершенно законных основаниях, не придерёшься. Прокалываться по мелочи стыдно. А уж Одинцов, как никто, знал, что в вопросах безопасности мелочей не бывает.

Много лет назад он оказался в Африке и хорошо запомнил местную мудрость: когда охотник не может поймать обезьяну – виновата обезьяна. Кем бы ни был сейчас Одинцов, охотником или обезьяной, – и так, и так жить можно. Главное – держать ухо востро и не расслабляться.

Около полудня захрюкала рация.

– Тут человек пришёл из Академии Безопасности, – доложил охранник. – Хочет с начальством переговорить.

– Ко мне его давай, – распорядился Одинцов и повёл плечами, разминая мышцы.

Началось…

Когда Салтаханов вошёл в кабинет, вальяжно расположившийся за столом Одинцов говорил по интеркому и сделал широкий приглашающий жест в сторону кресла для посетителей. Небольшому спектаклю предстояло усыпить бдительность гостя и сбить его боевой настрой. Тот же трюк, что и перед схваткой с академиками. Работает всегда.

Телефон был включён на громкую связь, в динамике стонал завхоз:

– Может, хватит, а? Долго ты меня мучить будешь?

– Долго, – пообещал Одинцов. – Пока твои орлы не научатся лопатами работать и убирать нормально.

– Да весна уже на дворе! – отозвался динамик. – Снег скоро сам сойдёт. У меня без него дел – миллион. А ты бы лучше безопасностью занимался.

– Я и занимаюсь. Днём всё подтаивает, а к вечеру снова подмерзает буграми – только ноги ломать. Если тебя посетители не волнуют, о сотрудниках подумай. Если не жалко сотрудников – кассу пожалей. Перелом по пути с работы или на работу – это производственная травма. Оплачивается соответственно.

– До чего ж ты нудный, – проворчал завхоз, но снег обещал убрать.

– Я в тебя верю, – на прощание торжественно сообщил Одинцов, дал отбой и повернулся к Салтаханову. – Простите, служба… Чем могу помочь?

Салтаханов представился и показал знакомый Одинцову жетон с эмблемой Академии и вензелем АБ.

– Хотелось бы поговорить как коллега с коллегой, – начал он.

– Да ну, что вы, – обезоруживающе улыбнулся Одинцов, – у вас вопросы национальной безопасности, а у нас вон, детский сад сплошной.

Он кивнул на телефон и добавил:

– Быт заедает, мелко плаваем… Слушаю внимательно.

– Дело деликатное, – сказал Салтаханов. – Уважаемые люди обратились по поводу своего родственника. Его фамилия Мунин, он здесь работает.

– Мунин, Мунин… – словно вспоминая, Одинцов чуть нахмурил полуседую бровь.

Топорная легенда, подумал он. Какие родственники у сироты?! Если бы академики действительно разрабатывали Мунина – выдумали бы что-нибудь получше. Значит, идут наугад…

– Мунин? – повторил Одинцов. – У меня такого бойца нет.

Салтаханов кивнул.

– Он историк. Можно сказать, вчерашний студент. Дело молодое, сами понимаете. Загуливает иногда, пропадает по нескольку дней, дома не ночует, а родня волнуется. Мало ли – женщины, алкоголь, наркотики… Я могу рассчитывать на конфиденциальность?

– Само собой. И что этот Мунин, снова пропал?

– Как сквозь землю. Шума никто поднимать не хочет, но терпение лопнуло. Обратились по знакомству к нам, попросили разыскать. И поскорее, чтобы парень глупостей не наделал. Очень уважаемые люди, им огласка ни к чему. Мы разыщем, а они уже сами решат, что дальше. Мне бы сейчас поговорить с коллегами этого молодого человека. И на личное дело взглянуть, если можно.

Одинцов снова изобразил задумчивость.

– Хм… Из научной части я только начальника знаю, – сказал он. – Официально вам помогать тоже не могу, не имею права. Как вы справедливо заметили, дело деликатное. Особенно если оно касается частного расследования… Я ведь правильно понял?

Салтаханов согласился, и Одинцов продолжил:

– Вы из уважаемой организации, от уважаемых людей… Сделаем так. Я дам бойца, он вас к учёным проводит. Только придумайте для них историю какую-нибудь безобидную. Учёные – народ впечатлительный. Не надо им про женщин и наркотики, не пугайте. А то разговоры пойдут всякие, не оберёшься потом… Насчёт личного дела – я всю информацию подготовлю и вам на электронную почту скину. Адресок оставьте.

Салтаханов с готовностью протянул визитную карточку:

– Здесь ещё номер мобильного, если что… Спасибо за помощь.

– Это слишком. «Спасибо» даже не булькает.

– Вы какой напиток предпочитаете? – спросил понятливый Салтаханов.

– Виски, – снова улыбнулся Одинцов, поднимаясь. – Шотландский односолодовый.

И они пожали друг другу руки.

13. Лев готовится к прыжку

Мунин понемногу осваивался в жилище Одинцова.

– Ничего себе квартирка, – сообщил он Вараксе, обойдя просторные комнаты.

Варакса полулежал в кресле: ноги на журнальном столике, ноутбук на коленях. Мычал под нос песенку про папуаса и пощёлкивал клавишами.

– Книг много, – Мунин плюхнулся в кресло напротив. – Даже странно. Тренажёры – это понятно. Гантели, груша боксёрская. Но книги…

– Конечно, – подал голос Варакса, не отрываясь от работы, – куда уж нам со свиным рылом, да в калашный ряд! Таким, как мы с Одинцовым, книги ни к чему. Чуть что – в морду, и весь разговор. Общение по схеме печень-голова-печень. И контрольный в затылок. Кстати, там не груша висит, а боксёрский мешок – понимать надо разницу… Вот, вроде всё.

Он сел, поставил ноутбук на столик перед Муниным и продолжил:

– Значит, слушай внимательно. Про телефон забудь. Из квартиры ни ногой. И без глупостей! В интернет выходить только с этой машинки, пользоваться только одним браузером. Ясно?

– Вы что, хакер? – недоверчиво спросил Мунин.

– Хакеры – это мальчики на понтах, которые рассказывают девочкам, что всё знают про компьютеры. А я – продвинутый пользователь. Если что, обращайся. Я цепочку прокси-серверов настроил, и хрен тебя теперь академики вычислят. Спрашиваю ещё раз: всё ясно?

– Не всё, – Мунин обиделся на тон разговора. – Не ясно, кто такие академики.

– Меньше знаешь – дольше живёшь, – сказал Варакса. – Хотя небольшой ликбез не помешает.

Он закурил, снова откинулся на спинку кресла и, поигрывая чётками, приоткрыл Мунину кое-какие тайны.

Трения между спецслужбами происходят постоянно. В советское время МВД бодалось с КГБ, а КГБ строило козни ГРУ, и так далее по кругу. Сейчас лучше не стало. Большинство задач затрагивают интересы сразу нескольких силовых ведомств. Куда ни шагни – в чужой огород попадёшь. При этом если дело не слишком перспективное, от него все стараются отвертеться. Зато если привлекательное – начальники и лоббисты всех мастей бьются в кровь, потому что на кону стоят бюджетные деньги, широкие возможности, очередные звания, государственные награды… В итоге дело частенько остаётся побоку, а основные ресурсы расходуются на внутренний мордобой.

И тут один толковый мужик, отставной боевой генерал, создал Академию. По форме это клуб ветеранов разных спецслужб, а по сути – экспертный центр, который специализируется на вопросах национальной безопасности и работает на стыках интересов.

– Главное, что академики действуют вроде как неформально и очень эффективно, – заметил Варакса, и видно было, что затея Псурцева ему нравится. – Межведомственных барьеров никаких – это общественная организация, которая ни от кого не зависит. И даже наоборот: когда им надо – любое ведомство окажет шефскую помощь. В Академии ведь у каждого есть свои. Бюрократии минимум, опять-таки потому, что по бумагам они – простые общественники. О расходах тоже никто лишних вопросов не задаёт. Академики не на госбюджете, они сами себя финансируют.

– А деньги откуда? – спросил Мунин.

Варакса усмехнулся.

– Оттуда! Они помогают готовить крупные коммерческие проекты и потом их сопровождают – ребята же не пальцем деланные. Юристы, силовики, разведчики, всё про всех знают, все ходы-выходы. Научные разработки прогрессивные ищут и внедряют по своим каналам – в общем, трудовая копеечка набегает, концы с концами сводят без проблем. Ещё вопросы?

– Какое всё это имеет отношение ко мне? Я не шпион, не бизнесмен и государственных секретов никаких не знаю. Чего они от меня хотят?

– Разберёмся, не боись, – пообещал Варакса. – Мне пару звоночков сделать надо, а ты пока делом занимайся. Первое – отправь на работу мейл с таким же заявлением на срочный отпуск, как Одинцову написал. Второе – в спальне комод, в комоде постельное бельё, в кабинете диван. Разложишь и застелешь. Будет твоё место. Обживайся. Вперёд!

С поставленными задачами Мунин справился быстро и стал разглядывать книги на полках в кабинете, которые занимали почти всё место, свободное от тренажёров, – просто глаза разбегались. Старинные издания об оружии соседствовали с новыми, научные труды – с красочными фотоальбомами про боевые топоры, ножи, мечи, сабли, пистолеты и револьверы, арбалеты и луки…

Удивила подборка художественной литературы. Целую полку занимали китайские и японские авторы. Тома Пушкина, Чехова и Салтыкова-Щедрина соседствовали с Гумилёвым, Йейтсом и Шекспиром. Как-то в эту компанию затесался Лавкрафт с мифами о Ктулху. Золотыми буквами на чёрном корешке выделялась «История бриттов» Гальфрида Монмутского. Мунин бережно снял с полки прекрасное издание «Старшей Эдды» – сборника поэзии скальдов от Сэмунда Мудрого. С удовольствием полистал и вернул на место к «Младшей Эдде», труду Снорри Стурлусона.

Единорог (средневековый гобелен).

Фотоальбомы, мемуары путешественников и книги по этнографии говорили об интересе Одинцова к Азии и Африке. Разнообразная военная литература довершала картину. Мунин раскрыл наугад «Офицерские записки» князя Голицына и ткнул пальцем в страницу. Старое доброе баловство с гаданием… Палец попал в патетичный абзац.

«Счастливый в моём ничтожестве тем, что я сам был пылинкой в составе огромных орудий, которыми действовало Провидение для достижения своей цели, я всегда с неизъяснимым удовольствием переношусь мысленно к тому времени, когда минутные бедствия, постигшие моё Отечество, уступили место торжествам и славе».

Не решив, что бы это могло значить, Мунин вернулся в гостиную к Вараксе, который командовал в телефон:

– Значит, ты её оттуда забери. Отгони на станцию, проверь хорошенько, заправь и ко мне сюда… Нет, мыть не надо. Ты даже вот что, ты её, наоборот, заляпай хорошенько. Она мне грязная нужна… Грязная, говорю, нужна! Не знаешь слово «грязная»?.. Вот и молодец. Действуй!

Он закончил говорить и шутливо попенял Мунину:

– Машинку-то мою вы на Кирочной бросили – непорядок! Почти новая машинка, ещё ездить и ездить… С койкой разобрался? Добро. Времени у нас – пока Одинцов не вернётся. А что делает боец, когда ждёт?

– Что?

– Боец или спит, или учит матчасть. Поспал ты за троих, так что… Писанину свою хорошо помнишь?

– Наизусть, – слегка обиделся историк.

– Наизусть, может, и не надо, – Варакса помассировал бритую голову и взял со столика несколько листов из папки Мунина. – Ты мне по делу толкуй, а я подсматривать буду. Что там у тебя со львом и единорогом?

Уговаривать Мунина не пришлось: на любимую тему он был готов говорить сколько угодно.

– Со львом люди сталкивались ещё в незапамятные времена, – сказал он. – Тут всё понятно. Могучий царь зверей, олицетворение благородства и храбрости. У шумеров лев символизировал силу Хаоса, у египтян обозначал течение времени, соединение вчера и сегодня. А с единорогом ещё интереснее. Упоминания о нём появились лет за шестьсот – семьсот до новой эры. Примерно в одно и то же время – в разных концах света, от Средиземноморья до Китая. Жил тогда историк такой, Ктесиас Книдский, он много про единорога писал. А после него Аристотель, Плиний Старший, Плутарх – ну вы знаете…

Варакса вскинул мохнатые брови, услышав лестную оценку своей эрудиции.

– Ты давай без лишних подробностей, – велел он. – Не хочу зря башку забивать. Меня Россия интересует.

– А я к чему веду? Как христианский символ, единорог возникал то тут, то там, и у предков Ивана Грозного в том числе. Его изображали на монетах, на оружии, на тронах – но просто как отголосок библейского сюжета, в качестве одного из многих декоративных элементов наравне с другими… А Иван, став первым царём, вдруг превратил единорога в личную эмблему. Почему-то не медведя выбрал, не щуку там или бобра, не другого какого-нибудь зверя. И с этого момента вся российская дипломатия существовала под знаком единорога, лучшая в мире артиллерия появилась под знаком единорога, завоевание Сибири проходило под знаком единорога, и так далее…

Рассказ о единороге времён Ивана Грозного прервался только с появлением Одинцова, который приволок две битком набитые спортивные сумки.

– Что так рано? – спросил подозрительный Варакса.

Оказалось, начальство Одинцова более-менее выздоровело и к обеду объявилось на службе. Передавая дела, сообразительный Одинцов между делом пожаловался на плохое самочувствие – не иначе тот же грипп! – и попросил несколько выходных дней в счёт отпуска. Мол, к врачам идти неохота, надо сперва попробовать отлежаться.

Только-только переболевшее начальство отнеслось к просьбе с пониманием, и Одинцов задерживаться в замке не стал. Проехал через пару магазинов, купил одежду для Мунина и продукты: едоков-то стало больше… Отчёт о первой половине дня заканчивала главная новость – о визите Салтаханова:

– Слышь, наука? Я на тебе бутылку виски от академиков заработал. Сдал с потрохами.

Мунин примерял обновки и слушал вполуха. Одинцов расстарался: в объёмистой сумке нашлось всё – от белья до куртки, и обувь он тоже не забыл.

– Стильный гардеробчик, – оценил приобретения Варакса, ехидно глянув на Одинцова. – Следишь за молодёжной модой?

– Куда мне… Сказал девочкам в магазине, что племянник приехал из глухой деревни, приодеть надо, а то ходит как лох последний.

– Платил картой?

– Обижаешь. В банкомате наличные снял. Нам лишние следы ни к чему.

Варакса был удовлетворён:

– Расходы пополам. И не спорь.

Они состряпали обед, по ходу дела обсуждая ситуацию.

Со стороны Салтаханова интереса к себе Одинцов не почувствовал. Похоже, о его роли академики пока не знают. И про Мунина им ничего не известно: в Академии интересовались исследованием, а не автором.

– Мунина втёмную брали, – сказал Одинцов, – без предварительной разработки. Видимо, просто слушали телефон. Он позвонил и договорился о передаче папки. А они решили её перехватить.

Варакса согласился. Если бы приезжая розенкрейцерша была заодно с академиками – какой смысл им трясти Мунина? Она получила бы папку от историка и передала людям Псурцева. Значит, в Академии на это не рассчитывали – либо хотели получить материалы исследования первыми. Поэтому отправили на перехват пару крепышей, которым помешал Одинцов. Получается, американка тоже под колпаком.

– Как всё-таки её фамилия правильно читается? – спросил Одинцов, снова разглядывая визитную карточку Eve Hugin.

– Чёрт его знает, – из прихожей бросил Мунин, который в куртке и расшнурованных зимних ботинках вертелся перед большим зеркалом. – Строгих правил нет. Если англичанка – скорее всего, Хаджин. Если американка – Хьюгин или Хагин. Мисс или миссис… Да какая разница? Она сказала, её Ева зовут.

Еве звонил Одинцов – через ноутбук, настроенный Вараксой. Чтобы определить, откуда пришёл вызов через цепочку прокси-серверов, надо направить официальный запрос каждому провайдеру и добиться ответа. Это по силам только спецслужбам уровня ЦРУ или ФСБ. Даже если коллеги окажут академикам такую помощь, всё равно им потребуется немало времени. А пока выходить на связь можно безбоязненно и анонимно.

Розенкрейцерша долго не отвечала. Когда ответила – Одинцов заговорил по-русски; отрекомендовался другом, который звонит по поручению Мунина; упирал на важность и срочность встречи. Ева согласилась увидеться, но вечером, а не сейчас. На том и порешили.

После еды за кофе Мунин попытался было продолжить рассказ о приключениях единорога в России.

– Угомонись, а? – попросил Варакса. – Мы же пожилые люди, и память у нас не резиновая.

Они с Одинцовым отрядили историка мыть посуду и прилегли подремать. Чтобы жирок завязался, как сказал Варакса.

До свидания с Евой ещё оставалось достаточно времени.

14. Ранняя пташка

Вейнтраубу она перезвонила сразу же, не вставая с постели.

За окном уныло серел петербургский март. Старик у себя в Штатах наверняка ещё спит, подумала Ева и отправила вызов наудачу.

Вейнтрауб откликнулся почти сразу, как будто караулил у компьютера.

– Где вам назначили встречу? – спросил он.

– В торгово-развлекательном центре. Так русские называют наши моллы.

– Что ж, место людное… Логично.

– Вы считаете, мне надо идти?

– А что вас смущает?

– Всё, – не скрывая раздражения, сказала Ева. – В этой истории меня смущает всё. Мунин пропал. Вместо него звонит непонятно кто, говорит о форс-мажоре и требует срочно увидеться. Вчера возле кафе работали парамедики и полиция. Вы заставляете меня препарировать огромный реферат, при этом оказываетесь в курсе секретного задания, которое я получила от ордена. Всё это плохо выглядит. Могу ли я спросить?..

– Можете, – перебил её Вейнтрауб. – И я отвечу, что ваши блестящие аналитические способности достойны лучшего применения. В нынешней ситуации нет ничего такого, чем стоило бы забивать вашу красивую умную голову. Просто идите на эту встречу. Как минимум вам передадут обещанные документы. Как максимум – вдобавок что-нибудь расскажут, и вы перескажете это мне.

– Но я даже не знаю, с кем буду встречаться.

– Какая разница? Это не Томас Джефферсон и не Фредди Крюгер, а ваш знакомый Мунин или кто-то из его друзей. Приобретёте новых поклонников, только и всего. Я даже завидую тому, кто увидит вас впервые.

– Они наверняка будут меня расспрашивать. Что мне говорить?

– Правду, – проскрипел старик. – У одного русского писателя есть замечательная фраза: «Правду говорить легко и приятно». Будьте естественной и говорите им правду. Вы приехали в Петербург на семинар профессора Арцишева и собираетесь пробыть в городе достаточно долго. Зная об этом, Русская комиссия поручила вам экспертизу работы младшего члена ордена. Экспертизу вы провели, теперь настала очередь документов для подготовки доклада. Обычное дело, вы просто действуете по процедуре. И при всём моём многолетнем уважении к вам как к учёному, поверьте: этих людей вы можете интересовать только как женщина.

– Простите, но в ваших логических построениях кое-чего не хватает, – Ева всё ещё была раздражена. – Для простого выполнения процедуры мне достаточно получить документы по почте или с курьером. Из дому выходить совсем необязательно. Погода здесь дрянная, и к смене времени я до сих пор не адаптировалась. Кроме того, меня в этом городе не интересуют те, кого я могу интересовать как женщина. Так что в ответ на вопрос – почему надо именно встретиться, а не просто обменяться документами? – мне хотелось бы услышать лёгкую и приятную правду.

Вейнтрауб крякнул.

– Ваша взяла. Да, вы этих людей не интересуете, но зато они очень интересуют меня. Причём гораздо больше, чем ваш историк. И в каком-то смысле больше, чем папка с документами. Вам обязательно надо встретиться и пообщаться с этими людьми. Для вас не составит труда удерживать мужское внимание достаточно долго. Фотографировать не прошу, но постарайтесь хотя бы рассмотреть их как можно внимательнее. И запомните всё, что они скажут.

– Вы всё время говорите «эти люди», «эти люди», – заметила Ева. – Вы знаете, кто они?

– Не знаю, но с вашей помощью надеюсь узнать.

– Они опасны?

– Нет. По крайней мере для вас – нет.

Обнадёживающее заявление, подумала Ева, окончив разговор. Что за игру затеял Вейнтрауб? Чем для бизнесмена его уровня может быть интересна стародавняя русская история в изложении стеснительного юноши? Чем интересны его приятели? Из-за чего столько суеты?

The early bird catches the worm, так учили Еву в школе. Ранняя пташка съедает червяка.

– По-русски это будет – кто рано встаёт, тому бог даёт, – переводил ей бывший муж и со смехом добавлял:

– Но сейчас говорят иначе. Кто рано встаёт, тому весь день спать хочется.

Бывший был русским, и он был прав. Ева похвалила себя за то, что отложила встречу. Мысли ворочались неохотно – имело смысл поспать ещё немного, а потом не спеша собираться: от дома до торгового центра всего десять минут на такси или одна остановка на метро, да и вряд ли разговор продлится долго, поэтому сейчас надо устроиться поудобнее…

…и тут оказалось, что крышка макбука уже снова поднята, а пальцы нашаривают нужный файл. Вот так всегда!

Ева сердито отпихнула от себя компьютер, выскользнула из постели и отправилась в ванную. Ладно уж, раз день всё равно начался и оказался рабочим – надо закончить работу с рефератом. И понять, в чём же всё-таки причина такой активной возни вокруг умерших русских царей.

Горячие струйки душа покалывали тугое тело. Ева положила руку на регулятор подачи воды, задержала дыхание – и взвизгнула, когда сверху обрушился холодный ливень.

Просыпаться, просыпаться!

15. Наблюдение за наблюдающим

Компьютерная мощь Академии не исчерпывалась огромным серверным центром в цоколе особняка.

Салтаханов оглядел помещение, отведённое под видеостудию. Комната была забита оборудованием. Кроме архаичных VHS-видеомагнитофонов и DVD-плееров, ни одного из этих устройств раньше ему встречать не доводилось. Разве что видал Салтаханов ещё микшерный пульт размером с хороший стол, с тучей ручек-ползунков, кнопок и мигающих лампочек – и то не живьём, а в музыкальных клипах.

Работа у оператора в студии непубличная, день-деньской в полном одиночестве. Остроносый плешивый мужичок, получив аудиторию в лице Салтаханова, разговорился и пояснил: в высоких стойках вдоль стены скоммутирована аппаратура, которая позволяет читать изображение с любых известных носителей.

– Приносите хоть киноплёнку братьев Люмьер, хоть навороченный диск, хоть микрокассету из видеокамеры старенькой, хоть флешку с китайской новинкой какой-нибудь – всё прочтём и всё покажем в лучшем виде, – хвастал он. – Картинка ведь это что такое? Свет, который отражается от поверхности! Кто-то его фиксирует – получается запись, и мы её видим. Если запись не аналоговая, а цифровая – значит, закодирована так или сяк. Мы всё это добро сливаем в компьютер, раскодируем, переводим в один формат – и будьте любезны, смотрите на здоровье.

– Картинка – это свет, а вы вроде как рыцари света, – обронил Салтаханов, притулившийся рядом с оператором за компьютерным столом. Тема розенкрейцеров неотступно крутилась в голове.

– Похоже на то, – согласился оператор, которому понравилось красивое сравнение.

Приговаривая, он ловко манипулировал мышкой и клацал по клавиатуре. На обширном экране, состоявшем из нескольких компьютерных мониторов, мелькал интерфейс неведомых Салтаханову программ вперемешку с обрывками видеозаписей.

Приходилось вполуха слушать операторский трёп и ждать. Салтаханов тяготился не только несвежим запахом, исходившим от соседа. Техническая сторона дела его совсем не интересовала – с куда большей охотой он оказался бы сейчас там, где должна была произойти встреча иностранки с Муниным и его опекунами. Но Псурцев приказал не путаться под ногами у группы захвата и срочно разбирать видеозаписи с камер наблюдения.

– Мои ребята тех ребят упакуют без вопросов, – пообещал он. – Привезут сюда, и мы их прижмём хорошенько. Только чтобы прижать настоящего профи, ему надо и улики предъявлять настоящие. На испуг таких не возьмёшь. А нам пока что предъявить нечего. Поэтому хоть тресни, но дай материал.

Вот и сидел теперь Салтаханов перед мониторами в студии. Борец-разрядник и хороший стрелок, оружием которого стала шариковая ручка: он же следователь, а не оперативник. Кабинетная крыса, как Псурцев про Мунина сказал…

– Всё-всё, уже заканчиваю, – откликнулся оператор на вздох, который вырвался у Салтаханова. – Кое-что можем посмотреть.

Он ещё несколько раз тюкнул по клавиатуре, подвигал мышкой – и на мониторах появилась россыпь окошек с мелькающими внизу цифрами тайм-кодов.

– Там поблизости ни одной серьёзной конторы нет, и техника у всех дохлая, – посетовал оператор. – Камеры стоят кое-как, руки бы пообрывать. Опять же мокрый снег на улице, света мало, видимость паршивая. В общем, что имеем, то имеем.

Качество изображения и вправду энтузиазма не вызывало. Оператор синхронизировал наиболее удачные записи с разных камер: теперь можно было видеть происходящее на улице одновременно со многих точек.

Салтаханов снова вздохнул. Хорошо было только одно: время происшествия известно благодаря отслеженному звонку Мунина. Очевидно, академики взяли его, как только он подошёл к условленному месту и позвонил американке. Все события вряд ли заняли больше двух-трёх минут. Салтаханов отчётливо представил себе, как бойцы вталкивают историка во двор, чтобы отобрать сумку, не привлекая внимания на людной улице. Следом тут же заходит группа прикрытия, мгновенно атакует, зачищает место схватки и уходит.

Хорошо, подумал Салтаханов, что просматривать придётся сравнительно немного видеоматериала. Всё остальное – плохо. Потому что вход во двор не снимала ни одна камера. Сколько бойцов прикрывали Мунина и как они действовали в реальности – неизвестно. Вряд ли группа вышла обратно; скорее Мунина увели через проходные дворы. Профессионалы не стали бы рисковать – они же не знали, что академики считают свою задачу простой и на улице их никто не страхует. По уму, когда двое работают, третий должен или остаться у входа, или хотя бы сидеть в машине поблизости и наблюдать за происходящим. А так – местная тётка пошла во двор выносить мусор и наткнулась на трупы только минут через тридцать – сорок. Даже если в спешке преступники оставили какие-то следы, до приезда полиции зеваки успели всё затоптать.

Вдобавок Салтаханов не знал, как выглядит Мунин. Академики его не фотографировали за ненадобностью, а мужик из службы безопасности, пообещавший личное дело историка, пока ничего не прислал. Зимняя куртка с капюшоном и толстая сумка на длинном ремне – вот всё, что удалось обиняками выяснить у сотрудников музея. Оставалось надеяться, что хотя бы не каждый второй на записях подойдёт под эти приметы…

…и надежда сбылась. Народу на Кирочной было много, машины двигались небыстрым плотным потоком. Между ними через дорогу лавировали торопыги. Снова и снова, до рези в глазах вглядываясь в мерцающие на экране окошки, Салтаханов обратил внимание на прохожего – молодого, судя по пластике движений, – который появился из-за какого-то грузовичка и у пешеходной зебры шмыгнул поперёк улицы. Он был в куртке, с сумкой через плечо. Оказавшись на тротуаре, прохожий сбавил шаг и, похоже, стал набирать номер на мобильном. Тайм-коды на записях совпадали со временем звонка Мунина. Разглядеть лицо под капюшоном не удалось, парень вышел из поля зрения камер. Хотя очки, похоже, на нём были.

Салтаханов с оператором много раз просмотрели минуту-другую записей с десятка камер и решили – это Мунин, точно. Оба оживились: теперь дело пойдёт!

Сосед Салтаханова преобразился мгновенно. Раньше он сидел сутулясь – теперь напряжённо наклонился к экрану. Скрюченная рука вцепилась в мышку. Салтаханов отметил: указательный и средний пальцы – оранжево-жёлтые от сигарет, значит, смолит постоянно. В студии, понятно, курить нельзя. Но ни разу за всё время оператор не предложил сделать перекур. Прищурившись, он бегал глазами от одного окошка к другому. Ноздри хищно подрагивали, как у охотничьего пса, идущего по следу. Оператор мышкой ставил в окошках на экране метки и почти неслышно то ли бормотал, то ли напевал что-то себе под нос.

Салтаханов сделал несколько записей в блокноте. Мунин обнаружен, очередь за его прикрытием. Два-три человека, необязательно мужчины, совершенно точно должны были находиться неподалёку и выдать себя реакцией на захват своего подопечного – побежать, например.

– Интересно, как этот хлопчик там оказался, – подал голос оператор. – Вряд ли пешком по такой погоде. Если бы на метро, он бы шёл с другой стороны. На такси – тоже нет: откуда деньги? А напрямую от Михайловского до Кирочной транспорт не ходит.

– Невелика птица, чтобы его возили, – задумчиво сказал Салтаханов. – И вряд ли он вообще знал, что его пасут. Но машины проверить надо.

– Проверим, – оператор осклабился, показав прокуренные зубы. – Ничего, мы и не таких видали. Никуда не денутся.

16. Уход огородами

Еву нельзя было спугнуть. Поэтому Одинцов, назначая американке встречу, не мог предложить никаких шпионских штучек вроде переодевания, внезапных манёвров для ухода от слежки или точных указаний – в какую машину садиться, каким входом воспользоваться… Ева должна быть уверена в том, что ей просто передадут папку с документами, которых она не дождалась в прошлый раз.

К тому же люди Псурцева наверняка прослушивают Евин телефон и записывают каждое слово. Кроме знания места и времени встречи, у академиков есть несколько часов на подготовку, туча народу и внушительные ресурсы. А у Одинцова с Вараксой только балласт – Мунин, которого придётся предъявить Еве для доверительного разговора и которого всё равно нельзя оставлять одного, чтобы ничего не натворил.

Они вышли из дома за пару часов до встречи. Историку вроде бы полагалось волноваться, но спокойствие Одинцова с Вараксой передалось и ему. Мунин, который всегда рассчитывал только на свои скудные силы и с детства бывал бит многократно, впервые в жизни чувствовал себя под надёжной защитой. Рядом шагали здоровенные вооружённые мужики, и он уже имел представление, каковы они в бою даже с голыми руками.

Мунин украдкой посмотрел на своих спутников. Двое из ларца, хоть и не одинаковые с лица, действительно походили друг на друга: на обоих – горнолыжные куртки, джинсы заправлены в высокие меховые ботинки на толстой рифлёной подошве. Накинут капюшоны – не отличишь. Правда, за спиной у Одинцова висел ещё небольшой рюкзачок с лямкой через грудь. Мунин приосанился, чтобы хоть немного походить на Одинцова с Вараксой: он теперь тоже был одет в лыжную куртку, джинсы и высокие ботинки – покупая одежду для историка, Одинцов не стал ничего изобретать.

Сотрудник автостанции «47», которому Варакса поручил перепачкать и пригнать машину, постарался от души: налипшая грязь полностью укрыла цвет и марку «вольво», а номерные знаки не читались даже вплотную.

Варакса сел за руль, Мунин рядом, Одинцову досталось заднее сиденье. В бардачке лежал пакет, насчёт которого тоже распорядился Варакса, а в пакете – цифровой спортивный секундомер, небольшая коробка с китайскими иероглифами, грим и накладные усы из театрального магазина. Мунину усов не досталось, и он было обиделся, но когда Варакса, глядя в зеркало на опущенном козырьке, стал примерять обновку, – историк невольно хихикнул.

– Эти точно нет, – Варакса зыркнул на Мунина и передал Одинцову усики с бородкой из комплекта «Гай Фокс», а сам принялся клеить под нос богатые чёрные усищи.

– Как у азербота на рынке, – прокомментировал Одинцов, убирая «Гая Фокса», грим и китайскую коробку в рюкзак.

– Давай, давай, смейся, – сквозь зубы процедил Варакса. – Я потом на тебя посмотрю, мачо хренов.

Он высадил Одинцова на полпути к месту встречи с Евой и ухмыльнулся:

– Не забыл, как на метро ездить?

– Вспомню. Это же как на велосипеде. Если хоть раз получилось, значит, навсегда.

– А мы что будем делать? – спросил Мунин, когда Одинцов вышел из машины.

– Экскурсию мне обзорную проведёшь, раз время есть. Только назад пересядь, чтобы тебя не видно было, – распорядился Варакса и порулил к центру города.

Ещё дома, пока Мунин распечатывал новый экземпляр исследования, под жужжание принтера Варакса с Одинцовым обсудили немудрёный план. Одинцов доберётся до места встречи городским транспортом, проведёт рекогносцировку и хронометраж, потом изменит примелькавшуюся внешность и будет караулить Еву, а Варакса с Муниным подготовят пути отхода.

Ева опоздала ненамного. Вернее, заставила себя опоздать вопреки обычной пунктуальности – это была её маленькая женская месть за вчерашнее пустое ожидание.

Такси остановилось на Лиговке, у циклопического торгового центра, занимавшего квартал вплотную к Московскому вокзалу. Сквозь снежную морось в ранних сумерках поигрывала на стенах световая реклама и полыхал огромный телевизионный экран над главным входом. На фирменном сайте Ева прочла: в здании – пять высоких этажей и многоярусная подземная парковка; триста магазинов, три десятка ресторанов и кафе, десять кинозалов, парк аттракционов, боулинг…

…и правильно сказал Вейнтрауб: затеряться в толпах здешних посетителей – проще простого. Друзья Мунина выбрали самое подходящее место. Внутри бурлила насыщенная жизнь, словно полгорода сбежали сюда от петербургской непогоды и совершали вечерний променад по широким галереям вдоль ярких витрин.

Эскалатор из холла поднял Еву на второй этаж. В кафе, назначенном для встречи, она глянула по сторонам, не увидела Мунина и сердито плюхнулась на диван за свободным столиком. Так и быть, придётся провести здесь пятнадцать минут – из уважения к Вейнтраубу и потому, что всё равно уже приехала. Даже не пятнадцать, а десять минут, решила Ева. Она выпьет кофе, уедет и больше пальцем не шевельнёт ради подлеца-историка. Мунин должен был уже давным-давно ждать с цветами или хотя бы с извинениями, а вместо этого…

– Здравствуйте, – румяная широкозадая девица в униформе подошла к столику Евы и протянула меню. – Что будете заказывать?

Ева поморщилась от вида её коротких пальцев и квадратных ногтей, не очень умело раскрашенных в разные цвета.

– Американо, – раздражённо буркнула она. – Я спешу.

– Вас ведь Ева зовут? – негромко спросила официантка.

Ева подняла удивлённый взгляд.

– Откуда вы знаете?

– Ваш друг предупредил, что вы придёте. И попросил передать…

Девушка положила на столик меню и раскрыла буклет. Между страницами обнаружился мобильный телефон без привычного экрана – плоская китайская игрушка, которая легко умещается в ладони. Такие гаджеты покупают маленьким детям: достаточно нажать одну из клавиш, чтобы связаться с родителями по номеру, уже введённому в память. Ничего лишнего.

– Он сказал, что за вами частный детектив от мужа ревнивого следит, и попросил, чтобы вы сразу ему позвонили, – заговорщицким тоном добавила девушка. – Просто нажмите кнопку. А я пока схожу за кофе.

Ева в замешательстве глядела вслед официантке. Что за дурацкие игры?! Ревнивый муж; звонок неизвестно кому… Вейнтраубу она сказала, что вся эта затея с Муниным ей не нравится. Теперь происходящее начинало злить. Но любопытство взяло верх, и раз уж Ева здесь, и раз её всё-таки ждали – хорошо, она позвонит.

– Здравствуйте, – мгновенно откликнулся в телефоне тот же приятный мужской голос, который назначил встречу. – Я прошу простить за некоторые неудобства…

– Кто вы и что всё это значит? – Ева была настроена решительно.

– Пожалуйста, не перебивайте, – сказал мужчина, – и послушайте минутку. Не надо вертеть головой, вы меня не увидите, зато привлечёте к себе лишнее внимание.

Ева и вправду смотрела по сторонам в поисках собеседника.

– Я друг Мунина, – доносилось из телефона. – Вчера перед встречей с вами на него напали. Теперь вы тоже находитесь в опасности. Поэтому давайте сделаем так. Дождитесь, когда вам принесут кофе. Ведите себя естественно. Когда придёт официантка, скажите, что отойдёте в… гм… дамскую комнату и вернётесь. Для достоверности спросите у неё, где туалет. Оставьте кофе на столе и идите по ближайшей галерее, там есть указатель, зелёный такой. Вы всё поняли или лучше повторить по-английски?

– Поняла, – сказала ошеломлённая Ева.

– Очень хорошо. Ещё раз: вы находитесь в опасности. Всё, что сейчас требуется – спокойно дождаться кофе и спокойно дойти до туалета. Надеюсь, я смогу вас узнать… Да, официантке уже заплачено, об этом не думайте. До встречи.

И снова первым, а потом вторым и третьим желанием Евы было уехать отсюда как можно скорее. Слова незнакомца насчёт опасности её не напугали, но насторожили. Ева вспомнила полицейские машины, парамедиков и толпу зевак на Кирочной, где она зря ждала Мунина. Вспомнила, как Вейнтрауб настойчиво интересовался – не случилось ли с историком чего-нибудь, и какими обтекаемыми фразами уговаривал её согласиться на новую встречу. Как всегда, старик знал намного больше, чем говорил. Но он уверял, что друзья Мунина не опасны, а один из этих друзей настаивает, что ей угрожают со стороны. Пожалуй, имеет смысл выполнить полученную инструкцию, решила Ева.

Она сделала всё, как было сказано. Дождалась кофе, просматривая меню. Сделала комплимент дизайну ногтей официантки и попросила показать, в какой стороне туалет. Поднялась из-за столика и прошла несколько десятков метров по галерее торгового центра, лавируя между встречными. Свернула по указателю в коридорчик, и уже у дверей туалета услышала за спиной голос, знакомый по телефонным разговорам:

– Не останавливайтесь, идите прямо. Это я вам звонил.

Даже на небольших каблуках Ева была заметно выше среднего роста – всё-таки манекенщица, пусть и в прошлом. Мужчина, который догнал её и теснил широким плечом в конец коридора, оказался тоже не маленьким.

– Подождите, – сказала Ева. – Вы можете объяснить?..

– Потом, – коротко бросил Одинцов.

Через несколько шагов они оказались у стальной двери с надписью «Только для персонала». Одной рукой Одинцов мгновенно отпер замок специальным ключом, а другой осторожно, но крепко подхватил Еву за талию и то ли вытолкнул, то ли попросту вынес на служебную лестницу.

– Куда вы меня ведёте? – снова спросила Ева. – От кого мы бежим?

– Не бежим, а уходим огородами, – деловито сообщил Одинцов. – Так у нас это называется. Осталось чуть-чуть.

Он защёлкнул на ручках двери короткую цепь для блокировки велосипедов – теперь из коридора на лестницу было не выйти, и для отвода глаз нажал кнопки вызова лифтов. Через несколько секунд дверное железо загудело от ударов, но Одинцов, держа Еву за руку, уже бежал вниз по ступенькам. Здешнюю планировку и организацию службы безопасности он неплохо знал – в том числе благодаря совместным занятиям с руководителями охраны комплекса.

Три этажа они пролетели мигом и снова перешли на шаг. У выхода на подземную парковку путь преградил флегматичный охранник.

– Пропуска давайте предъявим, – успел сказать он перед тем, как выключиться от удара в солнечное сплетение. Ева тихо вскрикнула.

– Всё уже, – успокоил её Одинцов, подхватил падающего охранника и усадил к стене.

– Идём спокойно, – добавил он, отпирая магнитной картой охранника дверь на парковку, и снова плечом подтолкнул Еву. Ей и в голову не пришло сопротивляться.

Сделав десяток-другой шагов по парковке, Одинцов позвонил Вараксе и назвал свои координаты по маркировке на стене. Через полминуты возле них остановился замызганный внедорожник.

– Прошу, – сказал Одинцов и распахнул заднюю дверь. – Карета подана.

Ева замешкалась, но из-за подголовника переднего пассажирского кресла высунулся Мунин и помахал ей рукой:

– Здравствуйте! Glad to see you again.

Одинцов подсадил Еву в салон, придерживая за локоть. Бритоголовый усач за рулём кивнул, глядя в зеркало заднего вида, и «вольво» покатилась к выезду.

– Телефон давайте, – сказал Одинцов, и Ева протянула ему китайскую игрушку, полученную к кафе. – А теперь покажите свой.

– Зачем? – спросила Ева.

– Американцы – народ богатый. Хочу знать, айфон у вас или нет.

Ева выудила из кармана мобильный.

– Повезло, – сказал Одинцов, забрал его и вытащил аккумулятор. – Я не насовсем, потом отдам.

– А если бы это был айфон?

– Тогда хуже. У него аккумулятор не вынимается. Пришлось бы выбросить, чтобы не отследили.

– Просто выключить нельзя? – снисходительно поинтересовалась Ева. – Или вынуть сим-карту.

– Нельзя, – подал голос Варакса, крутя руль. – Отслеживают не номер, а сам аппарат. Сколько карты ни меняй, не спрячешься.

– Кого вы так боитесь? – спросила Ева.

– Сейчас мы приедем в тихое место, и там спокойно обо всём поговорим, – пообещал Одинцов. – Потерпите немного.

Машина миновала один из выходов на парковку, возле которого мялся мужчина в серой куртке и что-то нервно говорил в портативную рацию. Еве показалось, что она видела его в кафе. Одинцов перехватил взгляд Евы:

– Узнаёте? Он из тех, кто за вами следил.

Ева взглянула на Одинцова и отметила, что он старше, чем показался сначала. Мужественное лицо, испорченное сутенёрскими усиками и клинышком бородки. Флисовая куртка-толстовка с накинутым на голову капюшоном и здоровенные молодёжные наушники тоже выглядели странно. Впрочем, Одинцов первым делом снял толстовку с наушниками и засунул в рюкзак, откуда вытащил свёрнутую зимнюю куртку. Он заправил джинсы в высокие ботинки, отклеил усики с бородкой и помассировал верхнюю губу. Чувство прекрасного, воспитанное у Евы за годы в модельном бизнесе, немного успокоилось, но тревога нарастала.

На выезде Варакса опустил стекло, высунулся из машины и вставил чек об оплате парковки в щель жёлтого автомата. Шлагбаум поднялся, и машина взлетела по крутому бетонному подъёму.

Следом у вновь опустившегося шлагбаума тут же встал сияющий чёрный «лендкрузер». Водитель через окно протянул руку к пропускному автомату и потыкал пальцем в единственную кнопку. Сзади подкатил «тахо», нетерпеливо крякнув спецсигналом. Из «лендкрузера» вышел средних лет коренастый мужчина с глазами спаниеля и поправил кипу на седеющей голове. С места позади водителя «тахо» из окна высунулся академик, примеченный Евой в кафе, и крикнул:

– Езжай! На хрена ты вылез?

– Простите, – виновато сказал носитель кипы и развёл руками, – я здесь первый раз. Думал, нужно платить при выезде. Не подскажете, где касса?

В ответ он услышал эмоциональный рассказ про свою личную жизнь, родственников и национальность. Сдать назад «тахо» уже не мог – его подпирали несколько машин. Академики застряли намертво.

Тем временем «вольво» Вараксы выкатилась к Лиговскому проспекту и остановилась на несколько секунд. Метрах в тридцати слева светофор отсёк плотный поток машин. Варакса включил дальний свет, крутанул руль влево и вдавил педаль газа в пол. Машина по крутой дуге рванула навстречу движению в скоростной ряд, а на светофоре шуганула пешеходов, резко свернула направо, пересекла проспект и нырнула в переулок. Одинцов, обернувшись назад, проверял – нет ли хвоста, не повторил ли кто-нибудь рискованный манёвр.

– Здесь можно так ездить? – спросила Ева, которая прижалась к нему, упираясь обеими руками в спинку переднего кресла.

– Если нельзя, но очень нужно, то можно, – ответил Одинцов.

17. Всё забыть

В квартиру на Кирочной она вернулась только к ночи.

Есть не хотелось. Ева заварила травяной чай и с большой кружкой направилась к макбуку. Наверняка Вейнтрауб сидит как на иголках и ждёт её звонка с отчётом о встрече. «Ничего, подождёт», – злорадно подумала Ева. Она оставила кружку, сходила в ванную, потом переоделась в спортивный костюм, устроила в кровати привычное гнёздышко из подушек – и только тогда отправила старику приглашение в видеочат.

Ждать пришлось дольше, чем предполагала Ева. Наконец миллиардер показался на экране, восседая в старинном кресле с высокой спинкой. Как всегда, безукоризненный аристократ: рубленое лицо тевтонского рыцаря со средневековых гравюр, идеально уложенная волна желтовато-седых волос; поверх рубашки с неизменным галстуком-бабочкой – мягкий кардиган с меховыми вставками на груди. По-домашнему.

– Рад снова видеть вас, – скрипучий голос Вейнтрауба сопровождало небольшое эхо. – Как всё прошло?

– Отвратительно, – сердито сказала Ева.

Старик не торопясь закинул ногу на ногу.

– Ни секунды не сомневался, что вы именно так и ответите, дорогая, – его улыбка открыла белые до голубизны фарфоровые зубы. – Могу ли я узнать какие-то детали? Надо полагать, разговаривали вы совсем не там, где встретились? Документы вам наконец отдали? Что за чудесные ангелы-хранители у этого Мунина?

В подагрических пальцах Вейнтрауб неторопливо покручивал трость. Замысловато изогнутый скульптурный набалдашник тонкой работы поворачивался то одним профилем, то другим. Вопрос – поворот, вопрос – поворот…

– Почему вы меня не предупредили? – спросила Ева.

– О чём?

– Обо всём, что вам было известно.

– Дорогая моя, – продолжал скалиться Вейнтрауб, – во-первых, я мог только догадываться, как сложится ваше общение. Во-вторых, вы не представляете себе, что такое старческая бессонница и какая чушь порой лезет в голову. Вряд ли вам помогли бы мои догадки. А в-третьих, если бы я всё же начал ими делиться – вы бы или совсем отказались от встречи, или повели бы себя в кафе неестественно, и дело могло принять нежелательный оборот. Ваше неведение было залогом вашей безопасности, которую я вам обещал и которая меня искренне волнует.

Когда он говорил долго, немецкий акцент становился особенно заметным.

– Только не ждите, что я стану вас благодарить, – пробурчала Ева, уязвлённая логикой собеседника.

– Я жду не благодарности, а вашего рассказа, – откликнулся он. – Мы попусту теряем время.

Вейнтрауб выслушал, каким образом Еву похитили с места встречи, заметив только:

– Что ж, молодцы. Чем проще, тем лучше.

Дальше речь пошла про разговор с Муниным и двумя его спутниками, который состоялся в отдельном кабинете какого-то ресторана, судя по интерьеру и кухне – азиатского. Ехали довольно долго, но похитители вполне могли просто путать следы, кружа поблизости. И даже если бы окна машины не были заляпаны, а на улице вместо сырых петербургских сумерек стоял солнечный день – Еве вряд ли удалось бы сориентироваться в незнакомом городе.

– Кормили вкусно? – спросил Вейнтрауб.

– Да. Это имеет какое-то отношение к делу?

– Всё имеет отношение к делу. Вы не видели названия ресторана – значит, зашли с чёрного хода. Вам ведь не завязывали глаза? И меню не видели, верно? Потому что там вы тоже могли прочесть название или адрес. То есть место выбрано не случайно: ваши новые друзья его хорошо знают, а там хорошо знают их. Надёжное убежище, куда вдобавок не стыдно пригласить на ужин такую красавицу. Я слушаю дальше.

Вейнтраубу явно было ещё далеко до маразма.

Ева рассказала о том, как её спрашивали: откуда она так хорошо знает русский язык, чем занимается, почему именно ей поручили работать с исследованием Мунина и чем это исследование может быть интересно.

– Что вы им ответили?

– Как вы советовали – правду, и только правду. Сказала, что язык – результат ошибки молодости. Выучила благодаря бывшему русскому мужу. В общих чертах рассказала об ордене – похоже, они про него мало знают.

– А про исследование? – Вейнтрауб снова крутанул пальцами трость.

– На мой взгляд, в действиях русских царей есть очевидные тренды. Иван создаёт страну, Пётр – столицу страны, Павел – архитектурную доминанту этой столицы. Один становится духовным лидером, второй – руководителем духовенства, третий – главой церкви. То есть развитие происходит в направлении от священной персоны государя – через священный город для этой персоны – к священному центру этого города. Постепенная концентрация усилий, сведéние их к точке цели. Однако что это за точка и что за цель – неизвестно.

– Вы имеете в виду, что Мунин прав и русские цари выполняли какую-то общую программу? – прищурился Вейнтрауб.

– Я не могу этого утверждать, поскольку не знакома с историей России и очень поверхностно изучила материал, – сказала Ева. – Все трое действовали в логике, известной только им одним, которая не находила понимания у современников. Пётр во многом повторял абсурдные поступки Ивана, и Павел, похоже, двигался тем же путём, но был убит. Если программа в самом деле существовала, выполнить её до конца не удалось.

– Хорошо, а что вы можете сказать о ваших собеседниках?

Ева хмыкнула.

– Про Мунина вы знаете, а те двое мало похожи на историков. Скорее это бывшие коммандос. Высокие, мощные… Даже красивые, пожалуй. Обоим лет пятьдесят или чуть больше. Спрашивали по очереди. Очень чётко формулировали вопросы.

– Они представились? Имена или прозвища назвали? Может быть, Мунин к ним как-то обращался?

– Нет.

– Вы уверены, что их было только двое? Больше никого?

– Я уверена, что их было двое в машине и в ресторане.

– Ну да, – Вейнтрауб задумчиво пожевал губами, – прикрытие вы и не должны были заметить, а прослушивать ваш разговор хоть вдесятером – вообще детская забава. Особенно если вас привезли в неслучайное место… Говорите, накормили вкусно?

– Очень. В конце концов мне отдали папку, – Ева показала красный кирпич с жёлтой наклейкой и надписью Urbi et Orbi, – и ещё немного покружили в каких-то безлюдных краях. Потом тот, первый, прошёлся со мной по улице, остановил такси, заплатил водителю и велел отвезти меня, куда захочу. Да, ещё телефон вернул… А теперь могу я наконец узнать, во что вы меня втравили? Какое вы имеете отношение к тому, что происходит?

Вейнтрауб несколько раз крутанул трость, глядя на набалдашник.

– Что происходит – я и сам толком не знаю, – после паузы отозвался он. – И не имею к этому практически никакого отношения. Вам тоже лучше всего выбросить из памяти последние два дня. Спасибо, что помогли моим друзьям кое в чём разобраться. Теперь отдыхайте и занимайтесь своими делами.

– Конечно! Проще простого: взять – и сразу всё забыть, – съязвила Ева. – Но я попробую. А вашим друзьям, возможно, пригодится мысль, которая крутится у меня в голове с тех пор, как я прочла записку Мунина. Математическая ассоциация. Я никак не могла понять: что мне напоминает эта триада царей?

– И что же?

– Число пи. Вероятно, вы хорошо знакомы с розенкрейцерами, – Ева обворожительно улыбнулась, – раз друзья просят вас о помощи в деликатных делах ордена. Мы собираем хранителей духовной искры, чтобы установить связь между миром человека, который ограничен и разбит на квадраты, – и бесконечным Космосом, где всё подчинено кругам и сферам. Число пи – один из ключей к этой связи. Его составляют три единицы, обычная земная тройка – и ещё кое-что. Это не просто четырнадцать сотых и сколько-нибудь тысячных. За тройкой тянется бесконечный хвост непериодической дроби. Точно определить число пи невозможно. Это делает его поистине магическим и позволяет связать квадрат и круг, человека и Космос, Хаос и Абсолют.

– Допустим, с розенкрейцерами я знаком и про число пи тоже немного слышал, – Вейнтрауб смотрел с экрана очень внимательно; трость он вертеть перестал. – Но пока не вижу связи с русскими царями.

– Связь очевидная. Мунин сложил конструкцию, в которой участвуют три царя. Тройка, которой не хватает космического элемента, той самой духовной искры. А она у них была. На это указывают алогичные, но очень целенаправленные и эффективные действия Ивана, Петра и Павла, которые были непонятны ни четыреста, ни триста, ни двести лет назад – и по-прежнему непонятны сейчас. Я бы посоветовала вам и вашим друзьям искать эту трансцендентную искру или хотя бы её следы.

– Оказывается, не вы меня должны благодарить, а я вас, – промолвил старый миллиардер, снова выдержав паузу; он уже не улыбался.

– И последнее, – добавила Ева. – Те двое в ресторане настойчиво расспрашивали про каких-то академиков. Я сказала, что не занимаюсь фундаментальной наукой и не работаю с академиями, а приехала для участия в семинаре профессора Арцишева. Как ни странно, одному из коммандос это имя было знакомо.

– Ева, – сказал Вейнтрауб. – Дорогая, ослепительная, неподражаемая… Вам надо писать романы. Самое интересное вы дотянули до конца. Такую интригу оставили на сладкое. Мои аплодисменты.

И он действительно несколько раз хлопнул в сухие ладоши.

18. Друзья-враги-компаньоны

– Вас опять обставили, генерал, – прогундосил Иерофант.

Они сидели в кабинете Псурцева, расположившись в больших кожаных креслах возле журнального столика, и нижнюю часть лица гостя по-прежнему скрывала медицинская маска. Тёмные очки он снял, однако глаза скрывала густая тень от надвинутого капюшона: генерал мог лишь догадываться, куда и с каким выражением смотрит Иерофант.

– Я не буду обсуждать с вами эту тему, – отрезал Псурцев и принялся раскуривать сигару от подожжённой кедровой палочки.

Дискомфорт при общении с Иерофантом он испытывал ещё с тех пор, когда они только начинали сотрудничать. Псурцев с удивлением обнаружил, что столкнулся с человеком, которым не может управлять, которого не может подчинить себе, и взгляд на которого сверху вниз – неуместен.

Будущий Иерофант не лебезил, не трепетал и сразу же занял позицию практически на равных, как будто не видел пропасти между комитетским генералом – и собой. Хотя многие тысячи таких же, как он, выброшенных на обочину жизни учёных в пору развала Советского Союза возили челноками шмотки, торговали на рынках или подмолачивали в кооперативах, чтобы прокормиться…

…но этот с самого начала знал, что он – лучший. И что генерал это знает – тоже знал. И просчитал генерала, поняв, что тому придётся принять условия игры.

Генерал принял. Так же, как принимал условия игры в Лаосе, Камбодже, Анголе, Мозамбике, Афганистане – везде, где для решения оперативных задач ему не хватало собственных сил. Надо было заручиться поддержкой одних врагов, чтобы победить других. Это не просто правило, это закон: если хочешь добиться результата, брать в напарники надо не удобного, а лучшего. Даже если охотно прострелил бы ему голову. Кстати, часто именно таким выстрелом Псурцев и заканчивал отношения со вчерашними союзниками в анголах и камбоджах, когда альянс исчерпывал себя.

Сотрудничество с Иерофантом продолжало быть взаимовыгодным, и общее дело шло на подъём. За два с лишним десятка лет они научились ладить. Только прежняя неуправляемость розенкрейцера, приправленная независимой манерой общения, продолжала вызывать у генерала глухое раздражение.

– Вам неприятно говорить о провалах, – не унимался Иерофант, разгоняя рукой в перчатке сизый дым генеральской сигары, – но поверьте, что и мне это не доставляет ни малейшего удовольствия. Я ещё в прошлый раз предупредил, что не вижу смысла сюда приезжать. Думал, вы сумели взять похитителей Мунина и выведали у них что-то новенькое. А вместо этого сам сообщаю вам радостную новость: американке отдали материалы исследования, и утром они будут у меня.

– Рад слышать. Мои люди всё равно достанут эту компанию хоть из-под земли, – пообещал Псурцев. – А вы, значит, можете пока рассматривать оригинал вашей Торы под микроскопом, как и хотели. Сравнивать завитушки на коронах, считать точки, переставлять буквы, складывать цифры и прочей гемáтрией развлекаться.

Тень от капюшона помешала Псурцеву заметить удивление в глазах Иерофанта. Гематрия – это древний каббалистический метод поиска тайного смысла слов. Не самое генеральское занятие…

– Каббалу изучаете?! – недоверчиво переспросил розенкрейцер. – Самообразованием занимаетесь?

– Книжки почитываю, – довольный Псурцев пыхнул сигарой. – Расширяю кругозор. Пытаюсь хоть немного подтянуться к вашему недосягаемому уровню.

– Что ж, весьма успешно. А Тора не моя, не ваша и не чья-то конкретно – она общая. Слово «Тора» в буквальном переводе означает «закон». Когда вы это крепко усвоите, вам сразу станет намного проще ориентироваться в области, куда мы с вами забрели.

Иерофант взял с журнального столика увесистую зажигалку в деревянном чехле с инкрустацией, высоко поднял её – и разжал пальцы. Зажигалка почти без звука упала на толстый ковёр, а Иерофант продолжил:

– Закон всемирного тяготения и вообще любой фундаментальный закон един для всех – христиан, мусульман, иудеев, гностиков, агностиков, атеистов… Для всех без исключения. Вот что такое Тора.

– Интересно, – сказал Псурцев, выпуская в сторону собеседника струю дыма, – как вам с вашим цинизмом удалось добраться до самой вершины в древнем христианском ордене? Настоящий подвиг разведчика. Возглавлять религиозную организацию без капли веры…

– Э-э, нет, генерал! – Иерофант подался вперёд. – Давайте начистоту. Вы тоже не больно-то верите в идеалы, которым официально служите столько лет. Можно сколько угодно говорить о высоком, но жить-то приходится на земле. Всё те же ножницы между Абсолютом и Хаосом. Поэтому вчера вы с коллегами били буржуев и строили коммунизм, а сегодня ворочаете миллиардами. Вчера вы сажали попов, а сегодня впереди всех в церкви со свечкой стоите.

– А кроме того, не надо путать веру и религию, – продолжал розенкрейцер. – С верой человек появляется на свет. Это врождённое понимание того, как устроен мир. Ощущение своим нутром незыблемых основ бытия. Если вы вдруг потеряли веру – всегда можно заново убедиться: зажигалка падает, если её отпустить; вода мокрая, солнце восходит на востоке… Это законы свыше, которые никакой президент или парламент никаким указом не отменит и которые существуют для всех без исключения. Как можно не верить в очевидное? А религия – это идеология и обряды. Манипуляция верующими. Использование веры для извлечения прикладной пользы. В конечном итоге религия – это бизнес.

Иерофант оседлал своего конька. Псурцев спокойно курил, давая гостю выговориться. Тот всё ещё был ему нужен, и генерал привык терпеть – к тому же в рассказах Иерофанта временами проскакивали полезные мысли.

– Вера едина, как един мир, в котором мы живём, а религии разные, – рассуждал гость. – Возьмите верующих иудеев – что им делить? Одна кровь, одни заповеди, одна история… Но есть хасиды, а есть миснагеды, и никогда они между собой не договорятся. Будет возможность – глотки друг другу порвут. Среди мусульман есть сунниты, а есть шииты и алавиты, у них то же самое. Да зачем далеко ходить? В России православные когда-то были заодно, а потом рассорились: двумя пальцами надо креститься или тремя. Хотя о чём спор, если Иисус вообще никак не крестился и никого этому не учил? Стали братья-христиане друг друга огнём жечь и на куски рубить. Как это возможно, если те и другие уверяют, что Бог есть любовь?

– То ли дело математики! – говорил Иерофант. – Все живут в мире и все пользуются единым языком. Знак плюс – для всех математиков плюс, минус – для всех минус, и так далее – знак равенства, квадратный корень, интеграл, число пи… На едином языке единым образом описываются единые для всех законы. И всем всё понятно. Дважды два у всех четыре. А если разделить математику на шиитскую и суннитскую или на католическую и православную, что тогда получится?

– Вам виднее, у вас фантазия побогаче, – заметил Псурцев и положил сигару на край пепельницы, выдолбленной в уральском камне. – Кстати, о математике. Американку эти ребята отпустили, хотя могли спрятать, как Мунина. Скорее всего, интереса для них она не представляет. Мы тоже пока её трогать не будем, чтобы не вызвать нежелательного резонанса. Будем просто присматривать: эта дамочка остаётся в городе, чтобы участвовать в семинаре.

– Пусть участвует, – безразлично согласился Иерофант. – Надо, чтобы она не уехала и была под рукой, если что. Меня в первую очередь интересует работа Мунина. Для начала надо убедиться в целостности массива данных и понять, почему сегодня нам его запросто отдают, если вчера за него убивали.

– Сегодня его отдают вашим людям, а вчера убили моих, – уточнил генерал. – То есть они не возражают против того, чтобы материалы попали к вам, но охраняют их именно от нас.

– Если так, тем более надо понять – почему. И что могло произойти за эти сутки. Возможно, из папки изъяли что-то важное, или подменили, или пытаются нас как-то ещё с толку сбить. Это мы выясним.

– Выясняйте, – Псурцев снова взялся за сигару. – А мы постараемся в ближайшее время доставить вам автора собственной персоной.

– Сделайте одолжение, – Иерофант склонил голову в капюшоне.

19. Разведка боем

Салтаханов зевнул так, что хрустнула челюсть.

Уже понятно: пока эта эпопея не закончится, спать он будет мало. Главное – не уснуть за рулём.

В изучении видеозаписей пришлось полночи провести в Академии. Салтаханов только освоился и успел немного разобраться с камерами наблюдения на Кирочной, когда выяснилось, что Мунина и его прикрытие снова упустили – вместе с американкой. Взбешённый Псурцев материл всех без разбора и отправил Салтаханова в торговый центр.

Официантка могла что-то знать – она была единственной, с кем американка разговаривала. Салтаханов сначала предъявил ей удостоверение офицера Интерпола и заговорил про международную мафию. На официантку это не произвело никакого впечатления – она даже нахально поинтересовалась, где можно купить такую забавную ксиву, и пригрозила позвать охранника, если он не перестанет приставать.

Тогда Салтаханов сменил тактику и признался, что на самом деле работает частным детективом. По просьбе мужа следил за блудливой женой-иностранкой, но отвлёкся ненадолго – завернул в магазин, чтобы купить игрушку для прихворнувшего ребёнка, – а женщина сбежала, и теперь у него серьёзные проблемы.

В это враньё официантка поверила. Упоминание о ребёнке тоже сработало; Салтаханов стал дожимать размякшую девку, но получил только приблизительное описание мужчины, который попросил передать экзотической посетительнице мобильный телефон. Официантка его плохо разглядела – или просто не хотела говорить. Высокий, в возрасте, смуглый, тёмные волосы, усы в ниточку и козлиная бородка; говорил сквозь зубы с кавказским акцентом. Лыжная куртка с капюшоном, который он не снимал, рюкзак и джинсы, заправленные в высокие ботинки.

Это было негусто, но всё-таки лучше, чем совсем ничего. Салтаханов вернулся в видеостудию Академии. Скоро туда стали привозить новые записи – уже с камер в торговом центре плюс то, что тайком сняли участники неудачной операции. И снова пришлось тереться плечами с неопрятным оператором, и вглядываться в экран, и вычислять, кто из мелькающих на экране людей – те, кого они ищут. И снова пытаться понять, как можно выйти на их след.

Когда голова совсем перестала соображать, а записи были только предварительно систематизированы, Салтаханов отъехал домой – и с утра пораньше снова появился в бюро.

Он вытер слёзы, набежавшие от зевка, и щедро сыпанул в кружку растворимого кофе. Ответов на запросы про Эрнандо Борхеса ещё не приходило. Оставалась надежда на Псурцева, который обещал помочь по своим каналам с розыском пропавшего офицера. А пока Салтаханов изобразил для начальства кипучую деятельность – и на доску, где висели портреты разыскиваемых, приколол кнопками несколько новых распечаток: портрет Борхеса, карту Эфиопии в девяносто первом году и ещё несколько документов, имевших отношение к делу.

Пойло в любимой кружке с волком мало походило на божественный напиток из афганского кофейника, которым угощал генерал. Вздохнув, Салтаханов раскрыл папку с документами Мунина и положил рядом блокнот со своими записями насчёт трёх русских царей. Копаться в истории было интересно, но по-прежнему не возникало ни одной мысли о том, почему надо убивать за сведения многовековой давности. Да, у Ивана, Петра и Павла во многом схожие биографии. Да, все трое выглядят непривычно. Да, они складно действовали, каждый в своё время. И что с того? Должна была быть во всём этом какая-то чертовщинка, на которую намекал Псурцев. Должна!

Салтаханов заставил себя сосредоточиться. Его внимание привлекла сделанная пóходя заметка Мунина: любой правитель стремится оставить сооружение, которое напоминало бы о нём потомкам. Но в России только три монарха – Иван Грозный, Пётр Первый и Павел – при жизни увековечили себя в архитектурных автопортретах.

Памятник Ивана – уникальный Покровский собор, который называли ещё Троицким или Иерусалимским, но чаще всего – храмом Василия Блаженного. Собор известен всему миру не хуже Кремля: в голливудских фильмах и клипах поп-звёзд он символизирует Москву так же, как Эйфелева башня обозначает Париж.

Уникальным памятником Петра стала новая столица России. Салтаханов почти двадцать лет прожил в Петербурге, хорошо его знал и готов был согласиться, что самый необычный российский город – это гигантский монумент в память о государе, которому страна обязана прорывом в Европу.

С Павлом тем более всё понятно: главную память о нём по сей день хранит Михайловский замок, не похожий ни на какое другое строение в Петербурге.

Кстати! Салтаханов посмотрел на часы. Тот мужик из службы безопасности замка, с которым он вчера говорил про Мунина, так и не прислал обещанных материалов. Можно подождать, скажем, до полудня, а потом позвонить как бы между делом и напомнить о себе…

…но ждать почти не пришлось. Через несколько минут Одинцов сам позвонил Салтаханову на мобильный:

– У меня есть немного свободного времени. Хотел кое-чем поделиться. Могу подъехать, если это удобно. Скажите куда.

– Да, конечно, подъезжайте, – ответил Салтаханов и назвал адрес.

Покровский собор (храм Василия Блаженного, Москва).

Мигом повеселев, он убрал документы Мунина в папку, подсунул под неё блокнот и закрыл компьютерный монитор заставкой – снимком техасского красного волка. Этот Одинцов, похоже, тёртый калач. Не стал отправлять по электронной почте то, чего по правилам отправлять не должен…

– Кофе, к сожалению, только растворимый, – посетовал ему Салтаханов после крепкого рукопожатия. – Будете?

– Лучше чаю, а то я от кофе уже булькаю, – Одинцов обвёл взглядом кабинет и кивнул на доску с портретами преступников. – Они мешают нам жить?

– Ага. Их разыскивает полиция, – подтвердил Салтаханов, манипулируя с заваркой.

Санкт-Петербург, город-памятник основателю Петру Первому.

За чаем Одинцов передал Салтаханову флешку с личными данными Мунина и, пока тот копировал файлы в свой компьютер, пояснил:

– В отделе кадров кое-что ещё на бумаге есть, но это надо их лишний раз беспокоить, со сканером возиться, на вопросы всякие отвечать… Ни к чему, верно? Я из общей базы потихоньку материалы взял. И один скан всё-таки сделал, увидите там. От Мунина в кадры пришло заявление на отпуск. Отправлено с Московского вокзала как раз в день пропажи.

Михайловский замок.

На самом деле это был скан заявления, которое Мунин написал заново по просьбе Одинцова. Двое суток – маловато для «Почты России», чтобы доставить письмо за три километра от вокзала до Михайловского замка. Но нельзя упускать возможность направить академиков по ложному следу и заодно прощупать Салтаханова в комфортной обстановке. Настоящее заявление всё равно придёт рано или поздно, ляжет кадровикам в подшивку, и кто станет сличать – оно ли было на картинке…

– Охотой увлекаетесь? – поинтересовался Одинцов, разглядывая коллекцию волков. – У вас тут прямо как в Зоологическом музее, только побогаче.

– Охотой не особо, – Салтаханов вернул Одинцову флешку. – Да и времени нет. Просто волки нравятся.

– Волк – хороший зверь, – согласился Одинцов. – Он, говорят, слабее льва, зато в цирке не выступает.

Салтаханов оценил удачный пассаж, а на прощание сказал:

– За информацию спасибо. Вы застали меня врасплох. Но я всё помню, бутылка виски за мной.

– Это не к спеху, – успокоил Одинцов.

20. Тайное становится явным

Вчера на обратном пути после встречи с Евой рядом с Вараксой устроился Одинцов, а Мунин был отправлен на заднее сиденье.

Конечно, стоило обсудить услышанное от американки, а потом решить, какими будут следующие шаги. Но это лучше делать на свежую голову. Сейчас правильнее всего – выспаться.

Замызганная машина везла их домой.

– А зачем ты расспрашивал насчёт профессора, к которому она на семинар приехала? – вспомнил Одинцов и посмотрел на Вараксу. – Как его… Арцыбашев?

– Арцишев, – уточнил Варакса, не отрываясь от дороги. – Он эксперт по новым источникам энергии и вообще головастый мужик. С мировым именем учёный.

– Ты-то его откуда знаешь?

– Да так… слышал. Статейки всякие читал. Надо же немного в будущее смотреть. Время газа и нефти заканчивается, бензиновый движок – вообще вчерашний день, а дальше что?

Одинцов удивился.

– Странное дело. С каких пор ты так наукой интересуешься? Это по бизнесу или для общего развития?

Варакса молча подвигал кустистыми бровями. Усы он отклеил ещё в ресторане.

Дома загонять Мунина в отведённую ему комнату пришлось чуть ли не силой. Впечатления от последних событий переполнили историка адреналином: он никак не мог угомониться и желал продолжить лекцию про своё исследование. Одинцов сурово предупредил:

– Подъём в пять тридцать.

Угроза подействовала. Расстроенный Мунин после душа скрылся в кабинете и уснул, как только коснулся головой подушки, даже прикроватную лампу не выключил. Варакса лёг на диване, разложенном в гостиной. Одинцов по праву хозяина дома отправился в спальню и под утро видел во сне контуженную сову, которая боком ковыляла по жухлой от солнца пыльной траве, волоча за собой крыло с растрёпанными перьями.

За завтраком все молчали и только после кофе стали разбирать вчерашнюю вылазку. Импровизированная операция удалась, однако толку от встречи с Евой было немного. Американка рассказала о розенкрейцерах; объяснила, как строился анализ автореферата, и похвалила работу Мунина, так что историк покраснел от удовольствия. Вот, собственно, и всё.

– С маркерами у неё круто придумано, – заметил Варакса.

– Кто на что учился, – поддержал Одинцов.

– Может, всё дело в британцах? – строил догадки Мунин. – Неспроста ведь она выделила их в отдельный маркер. Может, поэтому академики так заинтересовались?

Ева посчитала важным, хотя и непонятным пока маркером британский след в жизни трёх русских царей.

Иван привлекал англичан в Московию. Засылал в Лондон сватов к королеве Елизавете Тюдор, выбрав её одну из всех европейских невест. Даже большой флот в Вологде построил, чтобы добраться до Англии.

Придворным идеологом Петра с ранней юности и до конца дней оставался потомок шотландских королей, воин и учёный Яков Брюс. Он сопровождал Петра во время путешествия с Великим посольством по Европе, когда царь уделил Англии неожиданно много внимания.

Павел так и вовсе обязан британцам всеми трагедиями своей жизни. На деньги англичан свергли его отца, и сам он потерял трон. Став императором, Павел был вскоре обманут английскими союзниками. А когда он разорвал с ними дипломатические отношения – из Британии снова заплатили заговорщикам, которые лишили Павла жизни.

Рыцарская тема, которую Ева рассматривала отдельно, также оказалась отмеченной британским маркером.

Иван Грозный создал опричнину – особую структуру, прежде на Руси невиданную. Это учат в школе. Но мало кому известно, что опричники были рыцарским орденом наподобие европейских, а роль Великого магистра в нём играл царь Иван.

Мунин добыл из папки и продемонстрировал прижизненный портрет Ивана Васильевича в парадном облачении тамплиера – рыцаря-храмовника. А ведь орден Храма уничтожили на двести пятьдесят лет раньше. Тогда заговор против тамплиеров поддержала вся Европа, и не тронул рыцарей только шотландский король Брюс…

…а его прямой потомок Яков Брюс четыре века спустя подсказал русскому царю Петру основать орден Андрея Первозванного. Вдобавок Пётр наладил отношения с наследниками ордена Храма, мальтийскими госпитальерами, – и на Мальте начали посвящать в рыцари бояр из ближайшего окружения царя.

Пётр оставил дочери Елизавете увлекательную книгу по истории мальтийских рыцарей. Елизавета Петровна передала её своему внуку Павлу, который зачитал книгу до дыр. Взойдя на трон, он стал Великим магистром мальтийцев. Из-за Мальты начался конфликт Павла с Британией, приведший императора к трагической гибели.

– Я могу покопаться в этой теме поглубже, – сказал Мунин. – Мальтийский орден существует до сих пор. Очень серьёзная структура.

– Тоже сборище умниц вроде твоих розенкрейцеров? – предположил Одинцов, наливая себе вторую кружку кофе.

Мунин на провокацию не поддался.

– Умниц там наверняка хватает, – сдержанно ответил он, – только масштабы разные и статусы разные. Госпитальеры вдвое старше розенкрейцеров и уже почти тысячу лет занимаются в основном финансами, а не наукой. Мальтийский орден, чтобы вы понимали, это суверенное государство. Имеет представителей в ООН и Совете Европы, выпускает паспорта, поддерживает дипломатические отношения с другими странами, курирует кое-какие вопросы в Ватикане и очень неплохо себя чувствует. Среди рыцарей такие серьёзные господа попадаются, что… о-го-го!

– Это точно, – поддакнул Варакса. – У нас в России мальтийцы теперь тоже есть. Я с ними в девяностых несколько раз по бизнесу пересекался. Жёсткие ребята и с большими возможностями на самом верху.

– Чёрт знает что, – возмутился Одинцов, который опять остался в меньшинстве. – Средневековье прямо. Вот так живёшь, забот не знаешь, а потом – бац! – и плюнуть некуда, чтобы ненароком в рыцаря какого-нибудь не попасть.

День начался.

Мунин унёс в кабинет ноутбук, настроенный Вараксой, и стал собирать по интернету информацию о нынешнем состоянии Мальтийского ордена и его связях с Россией.

Варакса расположился на диване с папкой Urbi et Orbi, держа под рукой мобильный телефон для дистанционного руководства сетью «47» и прочих деловых разговоров.

Одинцов по причине раннего времени тоже часок-другой почитал записки Мунина, а потом собрался ехать к Салтаханову, чтобы под благовидным предлогом познакомиться поближе и попытаться выяснить, в какую сторону тот копает. Варакса с удивлением взглянул на Одинцова, который надел костюм:

– В честь чего такой парад?

– В честь того, что я как будто ненадолго выскочил с работы документы передать, – ответил Одинцов.

Действительно, он довольно скоро вернулся и с порога объявил Вараксе:

– Я тебя поздравляю. Или нас всех теперь можно поздравить.

– Что такое? – спросил тот, с неохотой отрываясь от чтения.

– Тебя ищет Интерпол.

– Опаньки. – Варакса разом помрачнел и отложил документы в сторону. – Ну-ка рассказывай. Ты же за другим ездил.

Одинцов прошёл в гостиную, уселся в кресло и ослабил галстук.

– Салтаханов работает в бюро Интерпола. Я ему закинул данные на Мунина, как договаривались. Гляжу – на стене твой портрет висит.

Из кабинета появился Мунин.

– Есть новости? – спросил он.

– Да подожди ты! – хором ответили ему, а Варакса спросил Одинцова:

– Какой портрет?

– Эфиопский, – сказал Одинцов. – На стенде «Международный розыск». Ты во всей красе и карта Эфиопии рядом старенькая. Остальное я не разглядел, но этого хватило.

– Та-а-ак, – протянул Варакса. – Ничего не путаешь? Столько лет прошло.

– Трудно забыть того, кто в тебя стрелял.

– Ну подстрелил-то всё же ты меня, до сих пор хромаю…

Одинцов и Варакса внимательно смотрели друг на друга.

– Можно узнать, что вообще происходит? – снова подал голос Мунин. – Вы держите меня при себе и говорите, что мы – команда. Если так, объясните, что случилось, кто в кого стрелял, при чём тут Эфиопия и какое это имеет отношение ко всему остальному.

– Присоединяюсь. – Одинцов поднял руку, словно голосуя. – До сих пор у нас была одна проблема, а теперь их как минимум две.

Он обратился к Мунину, который тоже сел в кресло:

– Логика простая, но для молодёжи поясню. Если человек объявлен в международный розыск, значит, он официально считается преступником и должен быть задержан в любой стране, где его найдут. Политику с экономикой в Интерполе трогать запрещено. Контора солидная, на мелочи не разменивается. Значит, преступление уголовное и серьёзное. Судя по снимку и карте, дело касается того, что было, почитай, двадцать пять лет назад.

– Всё это время, – Одинцов повернулся к Вараксе, – ты спокойно жил в России, ездил за границу и ни от кого не прятался. Значит, в розыск тебя объявили недавно какие-то не наши, которые до чего-то докопались. Были это эфиопы или нет – вопрос десятый, всё равно с Эфиопией связь очевидная. Про тамошние твои подвиги я кое-что знаю, но с интересом услышал бы что-нибудь новенькое.

– Складно излагаешь, – вынужден был признать Варакса. – Небось, всю дорогу думал? Ч-ч-чёрт! Как это всё не вовремя… ещё бы немного позже…

– Публика ждёт, – напомнил Одинцов. – И если я правильно понимаю, ты не слишком удивлён.

– Правильно понимаешь. Рано или поздно до меня должны были добраться. Хреново, что добрались именно сейчас. Хотя если это действительно эфиопы, всё не так плохо.

Варакса откинулся на спинку дивана.

– Дело было весной девяносто первого, – сказал он Мунину. – Мы с Одинцовым оказались в Эфиопии. Идёт гражданская война, страна разваливается, здесь такой народный фронт, там сякой народный фронт, провинция Эритрея вообще хочет отделяться – хрен поймёшь, кто с кем воюет. Вернее, все со всеми. Я тогда был кубинцем.

– Почему? – удивился Мунин.

– Потому что Куба изо всех сил поддерживала тамошнее правительство. Советский Союз официально не воевал, нас отправляли по-тихому как военных советников. Меня к кубинцам, а его, – Варакса кивнул на Одинцова, – к эфиопам. Выполняли боевые задачи… ну, тебя это не касается. Ошибочка вышла, и он мне ногу прострелил. Так и познакомились.

– После этого мы сразу оттуда ушли, – подхватил Одинцов. – Получается, ты накосячил ещё до нашей встречи. Причём так, что тебя искали двадцать пять лет, а теперь подключили Интерпол.

– Это хорошо, – вдруг сказал Варакса.

– Что хорошо? – не понял Одинцов.

– Что Интерпол меня ищет и что академики об этом знают.

– Лучше не бывает. – Мунин шмыгнул носом. – Раньше у нас хоть какие-то шансы были. Теперь нет. И бежать некуда.

– А мы бегать не будем, – бодро заявил Варакса. – Мы договариваться будем. И не с кем-нибудь, а конкретно с Псурцевым. Это его уровень, он всё сразу поймёт. Тем более в деле Интерпол замешан. Мы нас всех выкупим, ясно? Ну то есть выменяем у него на…

Варакса запнулся и помассировал пятернёй бритый затылок:

– Раньше рассказывать смысла не было, а сейчас очень длинно получится. В общем, есть у меня кое-что… Кое-какая информация. Можно сказать, бесценная. Мы грамотно сдадим её Псурцеву в обмен на гарантии, что к нам претензий больше нет. И дело в шляпе. Только, перед тем как с ним толковать, надо будет в Старую Ладогу смотаться.

– Порыбачить напоследок? – мрачно предположил Одинцов.

– Рыбалка – дело хорошее, – Варакса не принял иронии. – Может, ещё успеем, пока лёд крепкий. Учёного с собой возьмём, пусть привыкает. Поедешь?

– Поеду, – растерянно сказал Мунин. – А вы уверены, что?..

– Нормально всё будет! – перебил Варакса, встал и расправил плечи. – Договоримся с Псурцевым и сразу махнём денька на три. А сейчас давайте так. Вы спокойно сидите здесь, читаете книжки. Никуда ни шагу. Я в офис. Быстренько дела подчищу, пока мои ребята машинку готовят, и двинемся, помолясь. Добро?

За многие годы знакомства Одинцов усвоил: если Варакса что-то предлагает, значит, всё уже продумал. Спорить и сомневаться смысла нет. Детали выяснятся по ходу дела.

– Добро-то добро, – согласился он. – Скажи хоть, зачем едем.

Варакса подмигнул с порога, заправляя джинсы в высокие ботинки.

– Увидишь. Тебе понравится.

21. Крутой поворот

Салтаханов после разговора с Одинцовым засиживаться в бюро не стал и поехал в студию.

Затхлый дух от оператора был сильнее вчерашнего: видимо, остроносый мужичок никуда не уходил и кемарил прямо здесь, одетым. Правда, работу он проделал колоссальную.

– Ну что, – сказал он, потирая желтопалые лапки, – к сюрпризам готовы?

– К приятным, – уточнил Салтаханов и сел на крутящийся стул.

– Ещё бы! Но давайте с самого начала. Вот, смотрите.

Оператор передал Салтаханову несколько распечаток и пояснил:

– Есть у нас программýшка специальная, которая номера машин по записям считывает и автоматически запрашивает базу данных на владельцев. Марка, фамилия-имя-отчество, где зарегистрирован и так далее. Я тут собрал все тачки, на которых парня вашего могли привезти. Вряд ли он долго в машине сидел, когда подъехал, а может, и вообще сразу выскочил, так что получилось не слишком много.

Салтаханов пролистал страницы с размытыми чёрно-белыми картинками, выделенными номерными знаками и таблицами, куда программа свела собранную информацию.

– Пока сюрпризов не чувствую. Программу такую знаю, данные на сотню машин вижу, и что с того?

– Смотрим дальше, – продолжал оператор. – Вот все, кого мы с вами вчера отметили.

В следующей стопке листов были снимки – увеличенные изображения пешеходов на Кирочной, которые могли прикрывать Мунина, а значит, иметь отношение к убийству академиков.

– Я каждую картиночку вычистил, между прочим, – с некоторой обидой добавил остроносый.

Салтаханов поспешил похвалить отличную работу, не кривя душой: снимки и вправду стали читаться лучше.

– Так, а это что у нас? – спросил он и уже самостоятельно взял со стола очередную стопку распечаток.

– А это мы к сюрпризам как раз подходим. В торговом центре камеры современные и качество терпимое, плюс наши ребята кое-что наснимали, – оператор поскрёб в редких сальных волосах, вынул из рук Салтаханова листы и стал по одному выкладывать на стол. – Вот мужчина, про которого рассказала официантка. Сложение атлетическое, рост за метр восемьдесят. Куртка и рюкзак, джинсы заправлены в ботинки. В районе кафе его зафиксировали два раза – за полтора часа и за час до встречи. Лица не видно… Дальше – он же возле автомата, где оплачивают парковку. Та же куртка, джинсы и ботинки. Высокий, только рюкзака нет. Это за пять минут до встречи… Вот американка и тот парень, который её вывел на парковку. Тоже в капюшоне, но всё другое. Правда, рюкзак есть или торба какая-то, не разобрать. И наушники – молодой, наверное. Но точно не ваш парень с Кирочной – тот намного ниже ростом и щуплый… Вот они с американкой садятся в машину.

– Что за машина? – спросил Салтаханов.

– Она грязная очень, и камеры неудачно стоят. Вроде «вольво». – Оператор выложил на стол очередной лист. – Вот похожая машина на въезде. Это за полчаса до встречи. Тоже грязная, цвет и номера не читаются… А вот снова парень в наушниках за пять минут до встречи недалеко от кафе.

Салтаханов принялся рассуждать, раскладывая снимки на столе в хронологическом порядке:

– Первый, который постарше, прибыл часа за полтора и осмотрел место. Потом ближе к делу появился ещё раз, оставил официантке телефон и ушёл. Потом он же за полчаса до встречи въехал на парковку и стал ждать… Так… Молодой следил за кафе и сообщил, что появилась американка. Старый пошёл и заплатил, чтобы сразу выехать. Молодой перехватил американку у туалета и вывел на парковку, а старый тут же подобрал их и увёз…

– Ерунда какая-то, – резюмировал он, когда пасьянс был разложен.

– Почему ерунда? – удивился оператор. – Всё сходится, вы же сами только что сказали.

– Не может быть, чтобы они работали вдвоём. Это же серьёзные ребята. На такую операцию, да ещё когда на подготовку времени нет, нужно человек пять-шесть для начала разговора. И машин хотя бы две: одна основная, другая прикрывает… Нет, что-то здесь не так.

Оператор снова поскрёб ногтями череп. Надо было помочь не слишком опытному товарищу.

– Я в этой студии давно сижу и всякого насмотрелся. Ребята серьёзные, это да. Поэтому они наверняка изучили место заранее, а не за час до встречи. И знали, что там будут наши и что камеры кругом. Поэтому сделали вид, что их всего двое. Мы же лиц не видели, а в темноте все кошки серые, – он потыкал пальцем в распечатки, – тем более с таким качеством. Видно только, что ребята здоровые и одеты одинаково. Я ещё пару человек подключу, мы с недельку в спокойном режиме все записи покрутим и вычислим, сколько их на самом деле было, сколько народу их прикрывало… Но уже понятно, что работали как минимум четверо.

– С какой стати?

– Сейчас покажу, – дрогнул ноздрями оператор.

Он взял два снимка, специально отложенных на дальний край стола, и протянул первый Салтаханову.

– Вот машина на выезде. Рядом с водителем виден ещё кто-то. А мы с вами помним, что молодой и женщина сели сзади.

Салтаханов рассмотрел картинку.

– Хорошо, – согласился он. – Но всё равно получается, их трое, а вы насчитали четверых.

– Угу. По-вашему, за рулём сидит смуглый черноволосый кавказец с бородкой. Это не так.

Перед тем как передать Салтаханову второй снимок, оператор пояснил:

– Нам повезло. Перед шлагбаумом водитель высунулся, когда чек за парковку предъявлял. Вот он, ваш четвёртый, полюбуйтесь. На паспорт не годится, но идентифицировать можно.

– А вот это действительно сюрприз, – присвистнув, сказал Салтаханов.

С фотографии на него смотрел Эрнандо Борхес – бритый наголо и постаревший, но всё с теми же усами.

Салтаханов отложил портрет и потянулся к снимкам с Кирочной из самой первой стопки, одновременно нашаривая в кармане телефон. Велик соблазн – тут же броситься докладывать Псурцеву. Но для хорошего доклада кое-чего ещё не хватало.

Когда наконец он всё же поднялся в приёмную, генерал принял его незамедлительно. Для начала Салтаханов коротко рассказал, как, судя по записям из торгового центра, противник сумел увести американку из-под носа у академиков. Отметил строгую логистику и технический минимализм.

– Сработали как часы.

– Профессионалы, мать их! – Псурцев швырнул карандаш на стол. – Чувствую, кто-то свой трудится. Школа видна. А наши всё сопли жуют. То им неловко караулить у женского туалета, то на выезде чужая машина поперёк дороги встала…

Салтаханов вынул из папки и положил перед генералом красный циркуляр Интерпола с портретом Борхеса.

– Я просил помочь мне найти этого человека.

– Вы все, что, сговорились?! – взорвался Псурцев. – Устроили конкурс, кто кого перетупи́т? Свои дела оставляй на службе, ясно? У меня занимаются только тем, что я приказал!

– Так точно. – Салтаханов смело глянул на генерала и рядом с портретом положил следующий снимок. – Это водитель из торгового центра.

Псурцев поднялся из кресла, упёр кулачищи в стол и навис над фотографиями усачей.

– Думаешь, один и тот же? – после паузы уже спокойно спросил он, не поднимая головы. – Похож, похож…

Салтаханов стал передавать генералу один лист за другим.

– Вот он платит за парковку. Обратите внимание на куртку и особенно на джинсы с ботинками… Вот снимок с Кирочной. Через минуту после Мунина через дорогу переходит человек, одетый точно так же… На этой машине они уехали из торгового центра. Здесь она грязная, номера не видны… А здесь – она же, но чистая, и номера в порядке. Повернула на Кирочную со стороны Михайловского замка и припарковалась как раз перед тем, как появился Мунин.

– Уверен, что машина одна и та же?

– Сначала сомневался, теперь уверен. Мы в студии долго разбирались, видео туда-сюда гоняли. Эта «вольво» другую машину выпускала, чтобы припарковаться, и засветилась. А главное, по номерам нашли хозяина. На скорую руку проверили, кто такой. Вот справка, там всё написано. И на фото посмотрите. Одно лицо, хоть и без усов.

Генерал уткнулся в справку.

– Тэк-с… Варакса, значит… ага… год рождения… адрес регистрации… Подполковник запаса?! – Псурцев поднял голову. – Ты в совпадения веришь?

– Не верю, товарищ генерал.

– Правильно. Совпадений не бывает. А чего тогда стоишь?

– Жду указаний.

– Не ждать, а брать надо! Найти и брать немедленно.

22. Безумный профессор

Профессор Арцишев был великолепен.

На следующий день после встречи с Муниным и его знакомыми Ева сидела в аудитории среди участников семинара, слушала вводную лекцию Арцишева и разглядывала его самого. Только завистники могли сравнивать учёного с Безумным Профессором из давнего американского фильма, хотя именно это сравнение попалось Еве несколько раз, когда она читала про своего будущего преподавателя.

Не верилось, что Арцишеву перевалило за шестьдесят: в напряжённом рабочем графике этого подтянутого мужчины явно оставалось время для занятий спортом. Он неторопливо расхаживал перед слушателями; мягкий шаг и отточенная жестикуляция холёных рук выдавали поклонника гимнастики тайчи – Ева знала в этом толк. Здоровая кожа профессора, тронутая загаром, в сумрачном мартовском Петербурге напоминала о солнце горнолыжных курортов и тропических стран, а седые виски отливали сталью.

Настоящей женщине одежда и обувь мужчины могут рассказать о нём если не всё, то многое. Арцишев одевался ярко. Лиловая рубашка с шейным платком и песочного цвета пиджак с искрой сначала насторожили Еву. Но разглядев крой и то, насколько естественно держался владелец костюма, американка вынуждена была признать стиль профессора безупречным. Благородно сияющие туфли знаменитого бренда, очки в тончайшей, едва заметной золотой оправе…

Завершённость образу придавала улыбка. Русские мало улыбаются, думала Ева, а профессор не экономит на мимике – он много работал за границей и знает, что иностранцы не доверяют хмурым.

Арцишев действительно произнёс несколько приветственных фраз на хорошем английском, но потом перешёл на русский.

– Я скажу вам, почему предпочитаю говорить по-русски, хотя многие из вас приехали из-за рубежа. По этой же причине мы собрались в России, хотя можно было провести этот семинар в другой стране, и я постоянно получаю такие предложения. Россия, а ещё лучше сказать, Петербург для меня – место силы. Здесь я рос, учился и многие годы успешно работаю. Вообще же научная мысль не должна знать географических границ. В Петербурге думается ничуть не хуже, чем в Оксфорде или Гарварде, а на мой пристрастный взгляд – даже лучше. Все вы в большей или меньшей степени владеете русским языком. Если же знаний будет не хватать, к вашим услугам опытные синхронные переводчики, которых я давно и долго отбираю как раз для таких случаев.

Ева потеребила гарнитуру с наушником, выданную ей как иностранной участнице, но предпочла и дальше слушать выступление профессора по-русски – для тренировки. Участников семинара было около сорока, многие воспользовались переводом.

– Прошу вас, не стесняйтесь и задавайте вопросы, – продолжал Арцишев, прохаживаясь вдоль кафедры и с лёгкой улыбкой оглядывая аудиторию. – Всегда есть время остановиться и разобраться. Мы с вами пойдём, как альпинисты. У них не бывает, чтобы самые сильные уже покорили вершину, а те, что слабее, ещё ползли где-то внизу. Вся группа движется в одной связке. Прошли очередной участок, закрепились, отдохнули и двинулись дальше. Только так.

– А куда пойдём? – громко спросил из первого ряда мужчина азиатской наружности, улыбаясь в ответ профессору. – Какие вершины будем брать?

– Очень правильный вопрос! – Арцишев прицелился в азиата указательным пальцем. – Как говорят китайцы, для того, кто не знает, куда идёт, все дороги хороши. Мы же с вами для начала точно выберем цель, а уж потом станем общими усилиями искать к ней подходы. Но ещё раньше, самым первым делом я хотел бы рассказать вам, кто вы такие.

Профессор остановился и раскинул руки, обводя аудиторию.

– Каждый из вас всё знает про себя, но наверняка задавался как минимум двумя вопросами. Первый: почему именно меня пригласили на этот семинар? И второй: если пригласили меня, то где же тот, кого должны были позвать раньше? Согласитесь, что у каждого из вас есть хотя бы один конкурент, который немного более удачлив, немного более знаменит и немного чаще публикуется, причём его статьи имеют более высокий индекс цитирования. Так всё же почему именно вы, а не кто-то другой?

Арцишев стоял с раскинутыми руками и поворачивался то в одну сторону, то в другую. Ева отметила радужные переливы шёлковой подкладки пиджака.

– Потому что мы лучшие, – не очень уверенно сказал парень, сидящий неподалёку от Евы: как раз он своей косматой шевелюрой действительно напоминал Безумного профессора в молодости.

– Само собой! – Арцишев улыбнулся парню персонально. – Но лучшие в чём?

Аудитория молчала, и он продолжил:

– В детстве я заметил интересную вещь. Знаете, все эти развлечения в лагерях для бойскаутов – у нас они назывались пионерскими… Вы залезаете ногами в мешок и бежите наперегонки. Так вот. На соревнованиях по бегу в мешках побеждает не тот, кто быстрее всех бегает, а тот, кто быстрее всех бегает в мешке.

Слушатели хохотнули.

– И ещё одна мысль, которая тоже вряд ли покажется вам новой, – сказал профессор. – Чем дальше, тем чаще открытия делаются в смешанных научных дисциплинах. Ещё давным-давно Ломоносов предвосхитил появление физической химии. Пришло время – и на стыке двух наук появилась биофизика. Уже на нашем веку Джону Нэшу за работы по теории игр присудили Нобелевскую премию в области экономики, хотя он – чистый математик, и в экономике ни бельмеса не смыслил… Простите, если иногда я буду говорить банальности и разъяснять какие-то общие места, потому что у многих из вас на языке вертится всё тот же вопрос: что я вообще здесь делаю? Зачем Арцишев меня вытащил?

Женщина средних лет подняла пухлую руку, привлекая внимание профессора:

– Как раз хотела спросить в перерыве. Может быть, это ошибка? Меня привезли через всю страну, я из Владивостока сама. Оплатили самолёт, поселили в хорошую гостиницу, обещали шикарную программу – экскурсии, музеи и всё прочее, – она помахала в воздухе буклетом. – Спасибо, конечно. Но ваш семинар называется… я и прочесть-то с ходу не могу… «От колебаний в энергетике единого поля к использованию бесконечных энергетических ресурсов Вселенной». Для меня энергетика – это лампочку включить, а поле – это где цветы растут. Я биолог вообще-то.

– Кто ещё считает, что его пригласили по ошибке? – спросил профессор и оглядел слушателей, многие из которых подняли руки. – Прекрасно. Да, здесь есть биологи, есть историки, математики, химики… Есть даже музыканты и богословы. Как организатор семинара, со всей ответственностью заявляю: это не ошибка. Я лично выбрал каждого из вас. Меня не интересовало, кто вы – мужчина или женщина, молоды или нет и где живёте. Выбор делался по анкетам, которые мои помощники составляли по заданному алгоритму.

– Главное, – сказал профессор, – чем вы занимаетесь и каков ваш потенциал. Причём потенциал не только индивидуальный: мне важно, чтобы вы наилучшим образом влились в команду. Потому что нам предстоит бежать в мешке. Мы будем нащупывать суперпозицию – или, иными словами, совокупность специальных знаний, которая позволит совершить исторический прорыв в науке. То, что физики вроде меня не могут сделать самостоятельно, будет сделано с вашей помощью.

– Некоторым из вас известно, что такое эгрéгор, – продолжал Арцишев, прохаживаясь перед аудиторией. – Остальным тоже неплохо знать, что эгрегор – это энергоинформационное поле, обладающее особенными свойствами… гм… Ну, например, совокупность эмоций верующих создаёт религиозный эгрегор как мощнейший источник энергии. Верующий человек входит в храм и чувствует прилив сил. Он может исцелиться от болезни, прикоснувшись к святыне. А на неверующего даже самое намоленное место не действует. Он воспринимает храм как архитектурное сооружение. Туринская плащаница или иконы Андрея Рублёва для него – просто музейные экспонаты. Это не значит, что верующий – хороший, а неверующий – плохой или наоборот. Просто один из них использует ресурсы религиозного эгрегора, а другой – нет… Однако это сфера слишком деликатная, я её упомянул просто для примера. Вот смотрите-ка.

Профессор взял с кафедры пульт и нажал на кнопку. Ева и остальные увидели на экране за спиной Арцишева большую прямоугольную картинку, составленную из четырёх фотографий – две вверху и две внизу. Профессор обернулся, критически оглядел снимки и снова повернулся к собравшимся.

– Кто мне скажет, что здесь изображено? – спросил он.

– Цветы! – крикнул азиат. – Жёлтые.

– Наверное, дикие, раз в горах растут, – предположил косматый парень.

– Совершенно верно, – согласился профессор. – Четыре снимка диких жёлтых цветов. Госпожа биолог, вы можете что-то добавить?

– Это горные фиалки, – сказала толстушка из Владивостока. – Они бывают не только фиолетовыми.

– Обратите внимание: у наших фиалок цвет один, а оттенки разные. По-моему, это хорошо заметно. – Арцишев ткнул большим пальцем через плечо в сторону экрана и поискал глазами в аудитории. – Среди вас должен быть геофизик…

– Это я, – помахала ему рукой сухощавая коротко стриженная блондинка в свитере с канадским флагом на плече. – Простите, я плохо говорю русский. Можно, я буду говорить английский?.. Цвет фиалок – это маркер. Чем желтее лепестки, тем больше цинка в почве, на которой растут цветы. Так на глаз оценивают состав горной породы. Вы понимаете?

– Вы понимаете? – повторил Арцишев по-русски для всех, продолжая показывать на экран, и снова с улыбкой обвёл взглядом аудиторию. – Мы смотрим на одно и то же, но видим что-то своё. А если каждый объединит свою энергию и знания по своей специальности с энергией и знаниями остальных – возникнет эгрегор, поднимающий нас всех на качественно более высокий уровень. В этом новом состоянии, в новом энергоинформационном пространстве можно будет решать самые сложные задачи, которые каждому по отдельности не под силу.

Профессор нажал кнопку пульта, и цветы на экране сменила карта Древнего мира. Стрелки на ней вели из Центральной Африки на север, в Центральную Азию, и оттуда расходились веером: одни на восток до Китая, другие – на запад и северо-запад Европы.

– Биолога, историка или социолога пугают колебания в энергетике единого поля. – Арцишев улыбнулся. – Звучит непривычно. А вы представьте перемещения народов и связанное с ними развитие знаний. Например, мы пользуемся индийскими цифрами, но называем их арабскими – почему? Потому что когда-то арабы по пути на восток прошли через Индию и там научились цифрам. Потом они двинулись в обратную сторону, на запад, и принесли цифры в Европу.

Профессор с его плавными движениями у карты напоминал Еве синоптика, который рассказывает о погоде в теленовостях и показывает перемещение атмосферных фронтов.

– Туда-сюда, видите? – говорил Арцишев. – Те же колебания, только не в физической среде, а в обществе. Туда-сюда. Если мы говорим о едином поле, то принципиальной разницы нет. Любые колебания описываются схожим образом. Во Вселенной вообще всё подчиняется одним и тем же законам. Просто какие-то из них уже открыты, а какие-то нет. Вот этими белыми пятнами мы с вами и займёмся.

23. Гонки на выживание

Система тоже была детищем Псурцева.

«Продвижение и реализация через заинтересованные государственные структуры прогрессивных научных и технических разработок, отвечающих задаче обеспечения безопасности нации», – много лет назад записал в уставе Академии предусмотрительный генерал.

Одни академики присмотрели перспективный студенческий стартап. Другие купили его за копейки. Третьи наняли тех же студентов, чтобы довести до ума интересную разработку. Четвёртые занялись грамотным оформлением документов и патентной защитой. Пятые – и тут уже Псурцев участвовал лично – пристроили изобретение в заинтересованные государственные структуры, которые упоминал устав; протолкнули серийное производство оборудования, обеспечили достойное бюджетное финансирование – и запустили систему в эксплуатацию.

Академия на этом солидно зарабатывала, а Петербург и другие города год за годом всё плотнее опутывала сеть видеокамер, которые контролировали дорожное движение и по номерному знаку могли не только найти любой автомобиль, но и проследить его маршрут. Так что Вараксу вычислили быстро: «вольво» обнаружилась где-то в середине Московского проспекта и спустя некоторое время встала у головной станции сети «47». Адрес тут же передали Салтаханову…

…который теперь рулил туда на своём БМВ. Следом ехали два микроавтобуса с тонированными стёклами, за которыми скрывались больше двадцати бойцов с автоматами, в касках и бронежилетах. Ещё столько же оперативников на четырёх седанах и «тахо» замыкали караван. Генерал по-быстрому договорился с каким-то знакомым из полиции, так что на захват Вараксы отправилась целая армия.

– Думаете, он там? – спросил Салтаханов командующего армией, который сел к нему в БМВ.

– По уму должен быть, – отозвался офицер.

– А если поменял машину и уехал?

– Вряд ли. Он же тёртый. Похитрее бы следы путал, если бы хотел. А так просто в офис надо было… Хотя вообще хрен его знает.

– Проверить бы, – сказал Салтаханов.

– Сообразим, – пообещал оперативник и дал по рации остальным команду перестроиться.

На станции недоумевали. Среди дня Вараксе срочно понадобился небольшой автофургон. Фургоны в хозяйстве были, но с утра до ночи ездили по заказам. Варакса потребовал снять с маршрута грузопассажирский «мерседес», пригнать на станцию и передать в его распоряжение как можно скорее. Пока логистики урегулировали неожиданную проблему, Варакса озадачил своего заместителя:

– Сергеич, раз уж всё равно груши околачиваем, давай, что ли, баланс подбивать. Конец квартала скоро. И вообще я взглянуть хочу, как у нас дела… в целом.

Все знали: хозяин любит, чтобы всё делалось вовремя, и терпеть не может авралов. Сейчас он вёл себя странно. Сергеич, который работал на станции с первого дня, уже двадцать лет, а Вараксу знал ещё дольше, удивлённо посмотрел на начальника.

– Всё в порядке? – спросил он. – Или ты бизнес продавать собираешься?

– А ты что, хочешь купить? – осклабился Варакса. – Бумаги тащи.

Они сели в директорском кабинете, разложили документы и часа два ни на что не отвлекались. Потом диспетчер сообщил по интеркому, что фургон пригонят с минуты на минуту.

– Вот и ладушки, – сказал ему Варакса, отодвигая бумаги. – Закиньте туда сразу два лома, пару лопат штыковых и бухту троса подлиннее.

– Ты что затеял? – спросил Сергеич. – Помощь нужна?

– Когда будет нужна, обращусь, – пообещал Варакса. – Всё, меня нет, а ты заканчивай с бумажками.

В дверях он вытащил из кармана запиликавший мобильный телефон, глянул на дисплей – звонили со скрытого номера – и поднёс аппарат к уху.

– Я слушаю. Кто это?

– Варакса, немедленно уходите, – ответил незнакомый мужской голос. – Прямо сейчас уходите через чёрный ход, пока не поздно.

– Я спрашиваю, кто это говорит, – повторил Варакса.

– Не важно. Вас обкладывают со всех сторон. Уходите немедленно.

Сергеич молча шевелил седыми усами, наблюдая за происходящим. Под его пристальным взглядом Варакса закончил разговор и вернулся к своему столу. Сбоку висели экраны, подключённые к десятку камер слежения по периметру и внутри станции. Варакса увидел, как в один из боксов въезжает «мерседес», которого он ждал, но сейчас было важно совсем другое. И это другое ему не понравилось.

– Двигатель не глушите и ворота не закрывайте, – скомандовал Варакса, позвонив по интеркому в бокс.

Он отпер личный сейф в тумбе стола и вытащил оттуда небольшую спортивную сумку, в которой глухо звякнул металл. Во внутренний карман куртки сунул пачку денег и ещё несколько пачек бросил на стол. В его руке появился ПСС. Варакса вынул обойму, проверил патроны, вставил обратно и передёрнул затвор.

– А я, значит, не при делах? – спросил Сергеич. – Это зря.

– Не зря, – отрезал Варакса, засовывая пистолет за пояс. – Ты мне здесь нужен. Значит так. Я умом тронулся, то-сё, личные проблемы, а ты по бухгалтерской части, твоя хата с краю… В общем, сообразишь, не первый раз замужем. Если позвонит Одинцов – наизнанку вывернись, но помоги. Не важно, о чём он попросит. Наизнанку, понял? Деньги тоже ему. Всё, бывай здоров.

Варакса крепко пожал Сергеичу руку и вышел из кабинета с сумкой на плече.

Тихим урчанием дизельного двигателя, работавшего на холостых оборотах, в боксе его встретил автофургон. Варакса положил сумку на переднее сиденье и пошёл к открытым воротам.

Мимо по проспекту медленно проплыл чёрный «лендкрузер». Из его салона двое в кипах проводили взглядом Вараксу, появившегося в проёме ворот.

– Он остался, – сказал тот, что помоложе, сидевший за рулём. – Ты слишком поздно позвонил. И что теперь?

– Я позвонил сразу же, как появились эти, – ответил второй, с глазами спаниеля. – Теперь посмотрим. Развернись пока и встань на той стороне.

Варакса прикуривал, горстью прикрывая огонёк от сырого ветра, и быстро осматривался. К проспекту тянулась небольшая асфальтированная площадка. От неё по обе стороны у поребриков встали два микроавтобуса с тонированными стёклами; рядом с ними у легковушек переговаривались несколько мужчин в штатском. Варакса усмехнулся. Сзади к станции примыкала парковка: на мониторах он видел, как туда заезжает «тахо» и ещё пара машин. Обложили действительно по-взрослому. Интересно, кто же всё-таки пытался его предупредить…

…но теперь надо было предупредить Одинцова, что их вычислили, и дать кое-какие инструкции. Варакса выудил из кармана детский телефон и нажал на кнопку. Прослушивать его не могли, но бережёного бог бережёт. К тому же от проспекта к станции повернула БМВ с мигающей аварийкой и остановилась на площадке против открытых ворот. Пассажир остался сидеть в машине, а к Вараксе вышел водитель – коренастый рыжеватый кавказец в щегольском пальто и остроносых ботинках.

– Я коротéнько, – сказал Варакса в телефон. – Песенка у меня в голове крутится. «А в России зацвела гречиха. Там не бродит дикий папуас. Тара-та-та-тара…» И дальше ни слова, хоть убей. Если вспомнишь, буду благодарен по гроб жизни. Да, и насчёт рыбалки. Я не смогу, извини. Может, потом догоню. А ты, если свободен, не откладывай, лёд ждать не будет. Места всякие секретные знаешь, так что и без меня разберёшься. Всё, давай, работы много.

От Салтаханова требовалось попасть внутрь станции и прощупать обстановку. Решили так: если орешек окажется академикам не по зубам – они сдадут Вараксу полиции как убийцу двух человек на Кирочной. Тогда у полицейских появятся основания штурмовать станцию, и они запишут себе в актив успешную спецоперацию. Но Псурцев приказал беречь этот козырь на крайний случай: Варакса был нужен ему самому.

Салтаханов не предполагал столкнуться нос к носу с вышедшим навстречу Вараксой и, когда тот убрал телефон, неожиданно для себя заговорил с чеченским акцентом:

– Добрый вечер, брат. Из начальства есть кто? Тут, короче, такое дело, машину по-быстрому поправить надо. Какой-то баран, короче, подрезал, я таких уничтожаю вообще…

– Не вопрос, брат, – в тон ему ответил Варакса и снайперски бросил окурок в урну. – Заезжай в крайние ворота, поправим.

Он развернулся и спокойно пошёл обратно в бокс. Салтаханов, продолжая играть роль простого клиента, тоже направился к БМВ. Шум за спиной заставил его оглянуться. В следующее мгновение Салтаханов отпрыгнул в сторону и покатился по слякоти асфальта. Из ворот задним ходом вылетел грузовой фургон, ударил его машину и, не снижая скорости, вытолкал её с площадки на проезжую часть.

Завизжали тормоза. Юркий «мини-купер» успел увильнуть от столкновения, но тут же в машину Салтаханова врезался какой-то джип, а в него – продуктовый грузовичок и следом такси. «Мерседес» опять взревел, словно оттолкнулся от изувеченной БМВ и помчался по проспекту мимо академиков, которые успели выхватить оружие. Хлопнули выстрелы. Стёкла в автобусе посекло густой паутиной трещин.

– Не стрелять!!! – гаркнул Салтаханов, стоя на коленях в луже и рукавом утирая лицо. – Не стрелять! За ним!

Варакса выжимал из «мерседеса» всё, что мог. Эх, был бы движок бензиновым, а не дизельным, и был бы это не грузовик! На такой лайбе класс не покажешь. Тяжёлый фургон разгонялся медленно, его ширина мешала маневрировать среди других машин, а отбойник на разделительной полосе не давал развернуться на встречную. Попутные водители сторонились вправо, пропускали мигающего фарами придурка и протяжно сигналили вслед…

…а тех, кто не успел или не хотел посторониться, Варакса со скрежетом отодвигал с пути. Только бы уйти в отрыв – он свернёт во дворы и бросит машину. Тогда ищи-свищи его.

– Как это всё не вовремя, – снова вслух сказал Варакса. – Чуть бы попозже… ещё самую чуточку…

Кровь заливала правый глаз. Он пытался стереть её ладонью, но всё равно видел хуже и хуже. Отбросив БМВ и рванув по проспекту, фургон был в нескольких метрах от академиков каких-то пару секунд. Промахнуться с такого расстояния невозможно, и они не промахнулись. Одна пуля только слегка контузила Вараксу и разорвала кожу на лбу, а вот вторая…

Вторая попала в шею. Потеряла от удара о стекло часть убойной силы и не прошла навылет, но застряла в мышцах и, видимо, острым краем разорванной оболочки чуть зацепила артерию.

Варакса прижал рукой рану, из которой толчками выплёскивалась горячая кровь. Потому и пелена перед глазами – не от контузии или рассечённого лба. Потому и уплывает всё куда-то. Худо дело. Совсем худо. И в отрыв уже не уйти. Не успеть. Ничего больше не успеть.

– Ещё бы чуть-чуть попозже, – повторил Варакса, отпустил шею и липкой от крови рукой потянул к себе тяжёлую сумку с соседнего сиденья.

«Мерседес» блокировали, когда он уже стоял, уткнувшись в бетонный строительный забор у обочины. В воздухе клубился едкий пар антифриза из разбитого радиатора. Преследователи полукругом оцепили фургон, держа оружие наизготовку.

– Выйти из машины! – орали они голосами, срывающимися от страха и охотничьего азарта. – Выйти из машины! Покажи руки! Руки!

Один оказался самым смелым – пригибаясь, он подскочил к фургону и рванул водительскую дверь. Оттуда спиной вперёд тяжело вывалился Варакса. На залитом кровью лице белели широко открытые глаза. Губы дрогнули.

– Скажите «бум», – прошептал Варакса и разжал пальцы.

Об асфальт лязгнули четыре фугасные гранаты.

24. Тайник Великого магистра

– Не молчи! – потребовал Одинцов. – Говори что-нибудь.

После звонка Вараксы они с Муниным стремительно собрались и через четверть часа уже ехали в машине. Варакса вернул Одинцову песенку про папуаса как сигнал опасности, только уже смертельной, и дал понять, что в Старую Ладогу надо попасть как можно скорее. Сто тридцать километров от Петербурга, не нарушая правил и не привлекая внимания.

Одинцов через Московский проспект и кольцевую магистраль выбрался из города на Мурманское шоссе, там пристроил свой «лендровер» за ходкой фурой и глянул на сидящего рядом Мунина. По лицу историка текли слёзы.

– Чего ревёшь? Он же сказал, что потом догонит, – Одинцов сам себе не верил. – Давай, говори, не молчи.

– Что… говорить? – всхлипнув, спросил Мунин.

– Не знаю. Что хочешь. Говори, чем занимался последнее время по работе. Это было как-то связано с исследованием? Может, тебя ещё раньше зацепили, и мы не там ищем? Утрись и рассказывай.

Мунин вытащил из бардачка салфетки, промокнул слёзы и долго сморкался.

– Никак это не было связано, – наконец заговорил он. – То есть с Павлом связано, конечно. По линии музея. Вы же про шняву «Фрау Марта» читали, наверное?.. Не читали? Это такое старинное парусное судно – шнява. «Фрау Марта» затонула на Балтике, а недавно её нашли, подняли и всё, что там было, передали к нам в Михайловский замок.

– Почему?

– Ну как… Груз в основном предназначался Павлу. Это тысяча семьсот восемьдесят первый год. Кое-что для Екатерины, но большей частью для него. Статуэтки, скульптуры, картины – их покупали в Европе по списку.

– Что-нибудь интересное? – Одинцов спрашивал машинально, чтобы отвлечь Мунина от мрачных мыслей да и самому отвлечься. – Там же, наверное, давно сгнило всё за столько лет на дне.

– Ничего не сгнило. Разве что мебель деревянная. И то её песок законсервировал. Со статуэтками сейчас реставраторы работают, а картинам вообще хоть бы что. Их перед отправкой запаяли в свинцовые тубусы. Так можно и тысячу лет пролежать.

Одинцов отогнал мысль про запаянный цинковый гроб – стандартную тару для «груза двести». Не хотелось верить, что Вараксы больше нет, но тут без вариантов. Скомандовал уезжать без него – значит, нашли и обложили. Что живым он академикам не дастся, сомнений не было.

– Значит, свинцовые трубы, – продолжал Одинцов, – а внутри что? Натюрморты и пейзажики пасторальные?

– Не без этого, – согласился Мунин. – В списке часть картин перечислены по жанру, а часть – по тематике. Правда, тематических всего раз-два и обчёлся. Мне для них поручили справки составить. История сюжета и тому подобное. Я как раз о тамплиерах писал… а потом это началось.

Он снова зашмыгал носом.

– Вот, а говоришь, ничем таким не занимался, – поспешил сказать Одинцов. – А про тамплиеров-то и забыл… Ну, и что там за картины были?

– Одна картина. – Мунин опять стал сморкаться. – На эту тему – только одна. Граф Гишар де Божё вскрывает тайник на могиле своего предка Гийома де Божё, бывшего Великого магистра.

– А в тайнике что? – Одинцов посмотрел на спидометр. – Говори, говори, нам до Ладоги часа полтора пилить.

– Значит, дело было так, – начал Мунин.

Рассказывал он обстоятельно и по привычке злоупотреблял энциклопедическими подробностями. Однако в результате историк отвлёкся от мыслей о Вараксе, а Одинцов получил довольно складное представление про события семисотлетней давности.

Тампль, резиденция ордена Храма (Париж, Франция).

Гийом де Божё происходил из королевского рода и был великим воином, которого уважали даже враги. Его избрали Великим магистром ордена Храма в трудное время, когда мусульмане успешно вытесняли христиан из Святой Земли. Долгие годы Гийом занимал высокий пост, бился с сарацинами и унимал распри между рыцарскими орденами. Он готовил объединение тамплиеров с госпитальерами, но не успел закончить дело. А когда в 1291 году войска султана осадили главную христианскую крепость Акра, старый храмовник возглавил её оборону.

– Акра – это нынешний Акко на севере Израиля, рядом с Хайфой, – пояснил историк. – Де Божё вышел на крепостную стену в лёгких доспехах, и стрела попала ему в левую подмышку. Другие защитники увидели, что Великого магистра уносят, и тоже захотели бежать, а он их остановил со словами: «Я не отступаю, я убит!».

Гийома де Божё похоронили в Святой Земле, говорил Мунин, а позже новый Великий магистр тамплиеров Жак де Молэ перевёз гроб с его телом в подземелье парижской резиденции ордена, которая называлась Тампль, то есть Храм. Потом де Молэ рассорился с римским папой Климентом Пятым и королём Филиппом Красивым, был арестован вместе с другими рыцарями-храмовниками и в конце концов казнён.

– Что не поделили? – для порядка спросил Одинцов.

– Деньги, конечно. – Мунин трубно высморкался. – Как всегда, деньги. Орден создал европейскую банковскую систему и кредитовал многих королей огромными суммами. Филипп Красивый тоже был должником тамплиеров и однажды подумал: если не будет ордена, то и долг возвращать не надо. Даже наоборот, можно прибрать к рукам рыцарские денежки. А дальше сговорился с папой Климентом и устроил тамплиерам «чёрную пятницу». Вы же знаете, что с тех пор пятница, тринадцатое считается несчастливым днём?

Жак де Молэ, Великий магистр ордена Храма.

Историк рассказал, что король подбирался к сокровищам ордена, а Жак де Молэ нашёл способ их спасти. Ради такого дела Великий магистр тайно посвятил в рыцари молодого графа Гишара де Божё. Когда орден Храма был разгромлен, Гишар получил у короля разрешение перезахоронить своего знаменитого предка Гийома в фамильном склепе. Он вскрыл тайники Тампля, которые указал ему Жак де Молэ, и под видом траурной процессии эвакуировал из резиденции ордена всё что нужно.

– Круто, – признал Одинцов. – То есть парень выгреб из подвалов золотишко и где-то перепрятал? Ба-а-альшой подвиг. Есть о чём картины писать.

Мунин вступился за графа.

– Это вы зря. Насчёт золота там вообще непонятно. Де Молэ торжественно въехал в Париж года за полтора до ареста. Вот это было действительно круто. Конная свита, шестьдесят рыцарей, белые плащи с красным восьмиконечным крестом, – историк похлопал себя по плечу растопыренной пятернёй, обозначая крест, – сотни сержантов, лучников, оруженосцев – представляете себе процессию? Весь город сбежался посмотреть! А в обозе везли сто пятьдесят тысяч флоринов – это больше чем полтонны золота, между прочим. Плюс на двенадцати мулах кожаные кофры с серебром – ещё тонны полторы, не меньше. Вывезти даже такой груз тайком под видом гроба нереально. А ведь это была только малая часть казны ордена. Золото и серебро успели спрятать раньше, королю почти ничего не досталось, и по этому поводу есть разные версии: кто спрятал, куда спрятал…

– Я про другое, – продолжал Мунин. – Главный тайник находился в основании одной из колонн Тампля. По слухам, там стоял некий контейнер, а в нём – чуть ли не чаша святого Грааля или что-то подобное. В общем, Гишар де Божё спасал не деньги, а ценность намного дороже любого золота. Так что не надо иронизировать насчёт картины, граф её заслужил. Кстати, люди Филиппа Красивого действительно обнаружили полость в колонне, когда грабили Тампль. Тайник существовал, но что в нём было и куда девалось – никто не знает.

– Ну и ладно, – резюмировал Одинцов. – Считай, приехали.

Старая Ладога, первая столица Руси.

На большой развилке он свернул с Мурманского шоссе направо, и через несколько минут фары «лендровера» высветили дорожный указатель: Одинцов и Мунин оказались в Старой Ладоге.

Старой она стала называться триста лет назад, когда Пётр Первый основал Новую Ладогу – городок тоже на реке Волхов, но ниже по течению, у самого Ладожского озера. А за восемь веков до Петра жители процветающей Ладоги наняли на службу варяжского ярла Рюрика с дружиной. Он собрал под своей властью окрестные земли и основал династию великих князей. Так появилось государство Русь, от столицы которого теперь остался лишь сонный посёлок с развалинами древней крепости, двумя тысячами жителей и полутора десятками церквей.

Варакса, уйдя со службы, купил на окраине Старой Ладоги покосившуюся избу. Выстроил вместо неё солидный дом, облагородил участок, стал зазывать в гости друзей и деловых партнёров…

…а в последнем телефонном разговоре велел Одинцову привезти сюда Мунина.

Имение Вараксы надёжно скрывал высокий глухой забор, из-за которого виднелись верхушки плотного строя сосен. Кругом промозглая серая темень и ни огонька, хотя время было не слишком позднее.

– Здесь вообще кто-нибудь живёт? – спросил историк.

– Есть соседи какие-то, – Одинцов неопределённо пожал плечами и пошёл открывать ворота.

Варакса брался за любое дело обстоятельно и по-военному строго. В жилом состоянии дом круглый год поддерживала автоматика – обогрев, насосы, дизель-генератор с автозапуском на случай отключения электричества… Хозяина и гостей всегда ждали тепло и комфорт. К тому же Варакса приплачивал соседским мужикам, чтобы зимой постоянно чистили проезд. Мужики были рады стараться и тщательно охлопывали лопатами грани сугробов, намётанных вдоль забора: как говорят в армии, снег должен быть белым и квадратным.

Одинцов загнал «лендровер» под крышу стоянки на участке и снова запер ворота. Любопытный Мунин тем временем разглядывал аккуратный фахверк: кованый флюгер в средневековом стиле, крутые скаты черепичной крыши, перекрестья тёмных балок поверх штукатурки стен, наглухо закрытые ставни…

Изнутри увидеть логово Вараксы историку не довелось. Одинцов вынул из багажника сумки, прошёл мимо крыльца и обогнул дом: ломая наст и протаптывая в снегу тропинку для Мунина, он вёл их к просторному заднему двору. Там на лужайке из-под снега выглядывала кирпичная уличная печка с большой жаровней – мечта любителей шашлыков, неподалёку под сугробами угадывался стоящий поперёк двора длинный обеденный стол со скамьями по обе стороны.

Одинцов провёл Мунина через двор к небольшому флигелю, подёргал ручку запертой двери и вынул из сумки электрический фонарь, промолвив задумчиво:

– Он сказал, что я знаю всякие секретные места и разберусь без него. Интересно, где ключ.

– А вы не знаете? – удивился Мунин.

– Нет. Я двадцать лет сюда езжу, но внутрь Варакса никогда никого не пускал. В дом – пожалуйста, там туча народу перебывала. Сюда – ни-ни. Личное пространство.

– Может, ломиком попробовать?

Одинцов покосился на историка.

– Ломиком, говоришь?

25. Папуас из Балашихи

Тишину нарушало только бряканье спичек в полупустом коробке.

Псурцев прекрасно представлял себе, что скажет Иерофант. Сначала будет нудить о том, что снова зря приехал. А дальше начнёт глумиться над новыми подвигами академиков. Бог троицу любит, что-нибудь в этом духе, поскольку люди генерала обделались по полной программе уже в третий раз всего за несколько дней.

Псурцев щелчком большого пальца подбрасывал спичечный коробок, тот подлетал над столом, падал обратно, и он его снова подбрасывал. Какое-то заколдованное дело, думал генерал. Так не бывает – вернее, раньше не бывало. От неудач никто не застрахован, особенно если столкнулся с новым серьёзным противником. Но на втором заходе надо брать реванш. А здесь…

Кроме того, Псурцев привык работать тихо. И если в начале ещё можно было отвертеться от неудобных вопросов по поводу гибели двух академиков на Кирочной улице, если проваленная операция в торговом центре, по счастью, обошлась без жертв, то теперь погоня с разбитыми машинами и взрывы на проспекте в спальном районе наделали шуму в прямом и переносном смысле. У каждого второго водителя – авторегистратор, у каждого второго прохожего – мобильный телефон с видеокамерой. Хорошо стали жить! И сливать видео в интернет быстро научились. Генералу ещё толком не доложили о происшествии, а он уже успел насладиться зрелищем полыхающего раскуроченного «мерседеса» с разбросанными вокруг телами и получить пару звонков от очень серьёзных людей, которые ждали объяснений.

– Живой, значит? – Псурцев прищурился, глядя на вошедшего Салтаханова, и снова щелчком подбросил коробок. – То есть говорить можешь?

– Могу, – виновато подтвердил тот.

– А вот Варакса не может. Потому что мёртвые обычно молчат. Ты не знал?.. Не отвечай, не трудись. Мне вообще похер, что ты скажешь. Вот Вараксу я бы послушал. Внимательно послушал! И про то, зачем он крышевал Мунина. И про то, чем перед Интерполом провинился. И кто он вообще такой. Мы этого Вараксу три дня искали, а эфиопы – двадцать пять лет! Можешь себе представить, сколько знал человек, которого двадцать пять лет ищут по всему миру? Какого рожна эфиопам от него было нужно, не скажешь, нет? А кто скажет?

Голос генерала звучал ровно. Под обманчивым спокойствием скрывалось бешенство: подчинённые загнали его в тупик.

– Сижу здесь, как дурак с помытой шеей, – продолжал Псурцев, и коробок хрустнул в могучем кулаке. – Жду, когда ты мне подполковника этого притащишь. А его теперь, оказывается, по кускам собирать надо. Вот спасибо! Хороший подарочек такой… новогодний.

Генерал брезгливо стряхнул с ладони обломки коробка и спичек в корзину для мусора.

– Почему новогодний? – спросил Салтаханов, чтобы не молчать.

– Потому что на Руси спокон веку Новый год справляли в марте. Историю своей страны знать надо. Особенно тебе, раз уж в это ввязался… Ну и что будем делать, друг дорогой?

Салтаханов поспешил ответить:

– Я думаю, надо в Интерпол сообщить, товарищ генерал. Предполагаемый преступник обнаружен. Личность не установлена. При задержании подорвал себя гранатой. Идентификация останков затруднена.

– Что нам это даёт? – Псурцев смотрел исподлобья.

– По красному циркуляру Варакса – не Варакса, а Эрнандо Борхес. Мы выдадим его за неопознанный труп иностранца, который предположительно находится в международном розыске. В таких случаях Интерпол должен издать чёрный циркуляр и продолжить расследование. А дело поручено мне. Соответственно мы сможем официальным путём получать всю информацию, которая только может быть доступна, и от наших органов, и от зарубежных.

– Хорошо, допустим. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Может, и всплывёт что-нибудь, хотя вряд ли… Но как же он вас всё-таки вычислил, а? Как ты его спугнул?

– Не знаю. Не могли мы его спугнуть. Может, предупредил кто-то? Я слышал, как он по телефону разговаривал. Потом сразу прыгнул за руль, и…

– О чём был разговор? – прищурился генерал. – Вспоминай!

– Да, в общем, ни о чём. О рыбалке. Что ехать скорее надо, пока лёд не сошёл. И он ещё песенку спел…

– Какую?

– Мотив я хорошо знаю, но слова… Что-то такое: в России цветы цветут, гречка есть… а папуасов нет… та-тара-та…

– Твою мать! – Псурцев с грохотом опустил на стол обе ладони, поднялся и неожиданно мелодично вывел:

А в России зацвела гречиха,

Там не бродит дикий папуас.

Есть в России город Балашиха,

Есть там ресторанчик «Бычий глаз».

– Эта песенка? – спросил он.

– Эта, – подтвердил удивлённый Салтаханов. – Только про бычий глаз там не было, а про папуаса – точно.

– Твою мать, – ласково повторил генерал и вдруг заулыбался. – Я же говорил, кто-то свой рядом трудится. Школа видна! Варакса-то наш, оказывается, куосовец. Вот оно что…

– Виноват, не понял. Варакса – кто?

Теперь уже Псурцев удивлённо смотрел на Салтаханова.

– Ты про КУОС не знаешь?! Как вы вообще работаете? И я-то как с вами работаю?!

– Ладно, садись, – велел он и сам уселся обратно в кресло. – Дам тебе справочку небольшую для общего развития. КУОС, чтобы ты понимал, это Курсы усовершенствования офицерского состава. Название серенькое, никому ничего не говорит. А реально КУОС – это спецподразделение такое. В Балашихе располагалось, под Москвой. Туда отбирали лучших из лучших по всему Советскому Союзу и готовили разведчиков и диверсантов. Минное дело, рукопашный бой, шифрование, огневая подготовка, парашютно-десантная, горная… В общем, всё, что только можешь себе представить, и ещё столько же. Гоняли насмерть, зато и кадры выпускали экстра-класса. Каждый был инструктором по всем специальностям и мастером единоборств. Психика железобетонная. Владение любыми видами оружия. Выживание в любых условиях, хоть с голой задницей в снегу, хоть в джунглях. Боевая машина с компьютером в башке. Обычный спецназовец по сравнению с куосовцем – просто физкультурник. Все эти «зелёные береты», «морские котики» и прочие рейнджеры в кино круто выглядят, но против наших им ловить нечего. Ты про «Вымпел» и «Альфу» хоть слыхал?

– Конечно.

– Сейчас там тоже ребята нормальные. А теперь попробуй себе представить, что было раньше, когда их формировали на основе КУОС… Мы с такими, как Варакса, брали Кабул в семьдесят девятом и вообще много где потрудились. Лаос, Камбоджа, Мозамбик, Ангола, – генерал на мгновение мечтательно зажмурился. – Эх, было время! Выполняли особые задания высшего руководства страны в любой точке мира. Чистили поляну круче пылесоса. Теперь понятно, как Варакса в Эфиопию попал. И почему наших валил запросто. И почему по документам он просто подполковник и всё. Зашифровался, как положено, когда господа дерьмократы расформировали КУОС в девяносто третьем. И почему сам себя гранатой, тоже понятно… Чего скис? Я тебя поздравляю! Оказывается, дело не такое гиблое. Шансы есть.

Салтаханов поёжился. Вот, значит, кто такой Псурцев и как можно было влопаться с Вараксой. Ни хрена себе…

– Каковы мои действия? – осторожно спросил он.

– Роешь землю, как подорванный! Тот, кому звонил Варакса, тоже из наших. Песенка про папуаса – это вроде гимна куосовского. Он подал знак. С рыбалкой, говоришь, велел поторопиться?

– Так точно.

– Значит, они что-то готовят. Сейчас первым делом вместе с моими ребятами, я распоряжусь, поднимаете документы на Вараксу. Настоящего Вараксу! От и до, под микроскопом. Где родился, где учился, где лечился, с кем служил, с кем жил, в каких операциях участвовал. Одновременно просеиваешь круг общения. Сотрудники, партнёры, любовницы, друзья, собутыльники, соседи. Особое внимание, понятно, куосовцам и тем, кто хоть как-то связан с Эфиопией. Циркуляры Интерпола и всё остальное по вашей линии тоже отслеживай, это само собой. Сон отменяется. И не тяни! Нащупал что-то мало-мальски интересное – сразу ко мне, в любое время дня и ночи.

Псурцев махнул рукой в сторону двери, отпуская Салтаханова, и добавил:

– Потому что времени у нас нет.

26. Между львом и единорогом

В тамбуре флигеля Мунин скинул ботинки и с надеждой спросил:

– Будем ждать? Варакса же, наверное, здесь нас искать будет?

– Посидим какое-то время, – уклончиво ответил Одинцов. – Заходи, располагайся.

Он не стал ломать дверь, чтобы попасть во флигель, а пошарил по фасаду лучом фонаря и углядел мощный магнит, засунутый между пожарным щитом и стеной. Жест совсем не в стиле аккуратиста Вараксы.

Одинцов достал магнит и методично водил им вдоль пазов и щелей отделки до тех пор, пока не вытянул припрятанный стальной ключ. Дальше, перед тем как распахнуть дверь, оставалось только обследовать её в поисках скрытых сюрпризов – сторожкóв или растяжек: с учётом последних событий неизвестно, что ещё удумал Варакса. Не хватало только на гранату нарваться.

Рольставни, которыми были закрыты окна, Одинцов поднимать запретил, чтобы свет не пробивался наружу. Во флигеле обнаружилась двухкомнатная квартира с кухней и ванной, тёплая и благоустроенная. В меньшей комнате Варакса устроил склад снаряжения и спальню, бóльшую занимал кабинет.

– Ты смотри, и здесь они, – Одинцов указал на стены кабинета, где друг напротив друга висели чеканные восточные блюда с изображениями льва и единорога.

– То-то он меня про них расспрашивал, – сказал Мунин и осторожно коснулся металла. – Бронза. Непростые вещички. Похоже, девятнадцатый век.

– Пока ничего не трогай. – Одинцов расстегнул одну из принесённых сумок. – Сейчас мы с тобой перекусим, а потом уже делом займёмся.

Перед выездом Одинцов предусмотрительно выгрузил в сумку продукты из холодильника. На кухне он состряпал простой, но сытный ужин, и вскоре они с Муниным уже сидели за накрытым столом.

– Рассказывай мне то же, что Вараксе, чтобы времени не терять, – распорядился Одинцов. – Я слушаю.

Уговаривать Мунина поесть и поговорить было ни к чему. Он уплетал за обе щеки, успевая делиться с Одинцовым историей про диковинного для здешних краёв льва, с древних пор ставшего тотемом, и про единорога – ещё более диковинного, но неожиданно популярного у Ивана Грозного.

– С одной стороны, единорог и лев – это дохристианские символы, прекрасно известные на Ближнем Востоке, – говорил Мунин. – С другой стороны, единорог – это личный знак царя Ивана. Причём официальный. На печатях для международных договоров – единорог. Первая в мире полковая артиллерия – на стволах единорог. Даже на знамёнах атамана Ермака в сибирском походе единорог был нарисован.

Из рассказа Одинцов узнал, что после смерти Ивана Грозного символ использовался по-прежнему. Более того, единорог связал обе царские династии, когда-либо правившие в России – Рюриковичей с их дальними родственниками Романовыми.

Печать царя Ивана Четвёртого Грозного.

Его изображение украсило печать сына Ивана Васильевича, царя Фёдора. Фёдор царствовал последним из потомков Рюрика, но знак продолжали использовать: сначала Борис Годунов и Лжедмитрий, потом Михаил Фёдорович – первый Романов на российском престоле, потом его сын Алексей Михайлович. То есть единорог утвердился как эмблема московских царей. Когда делали двойной серебряный трон для Ивана Алексеевича и Петра Алексеевича, будущего Петра Первого, на нём тоже изобразили единорога в окружении двух львов.

– И вот что интересно, – говорил Мунин, жестикулируя вилкой. – Этого зверя в разные времена и в разных странах описывали по-разному. Рог, ноги, хвост и всё остальное… Но большинство сходилось на том, что единорог – белый, с красной головой и голубыми глазами. И когда царь Алексей Михайлович поднял на первом русском корабле «Орёл» первый официальный государственный флаг…

– Наш триколор имеешь в виду?

– Совершенно верно. До тех пор государственного флага у России не было. Но на кораблях по международным законам его полагалось иметь. Бояре стали срочно что-то придумывать и представили Алексею Михайловичу целый документ – «Писание о зачинании знак и знамен или прапоров». Для образца предложили библейские символы двенадцати колен Израилевых и флаги морских стран: Британии, Голландии и Швеции с Данией. Царь выбрал полотнище с тремя полосами в цветах единорога. Вы же обращали внимание, что синий у нас не такой, как у голландцев или французов?

Триколор и флаг Иерусалима с фрегата Петра Первого (Архангельск).

Дальше Мунин сообщил, что такие же трёхцветные флаги по приказу царя Алексея делали для потешных полков царевича Петра. И когда Пётр стал царём, на своих кораблях он тоже поднял триколор, который назывался теперь флагом царя Московского. А рядом на мачте реял флаг Иерусалима.

– Да ладно, – усомнился Одинцов, заваривая чай. – Где Иерусалим, а где Россия! Что-то ты не то говоришь. На кораблях с Петровских времён Андреевский флаг поднимают.

– Андреевский флаг появился позже, когда Пётр Первый при помощи шотландцев создал рыцарский орден Андрея Первозванного. А сначала на кораблях использовали триколор. Если без нюансов, то флаг в цветах единорога у России был до тысяча девятьсот восемнадцатого года. Двести двадцать пять лет! И потом снова – с девяносто первого до наших дней.

– То есть единорог от Ивана перешёл к Петру? – подытожил Одинцов. – А от него к Павлу?

– Торопиться не надо! – назидательно сказал Мунин, отхлебнул крепкого чаю и обжёгся. – Ой… Ф-ф-ф… Если помните, Иван Грозный сделал гербом России византийского двуглавого орла. И на его груди поместил боевой знак дома Рюриковичей – фигуру ездеца с копьём. А Пётр Первый повелел считать этого всадника Георгием Победоносцем. Единорог у него тоже стал символом побед, но не военных, а духовных, понимаете?

– Ну допустим. – Одинцову ещё надо было уложить услышанное в голове. – Так. Я ужин готовил, значит, на тебе уборка и посуда.

За мытьём тарелок Мунин продолжил рассказ. Одинцов курил и не перебивал.

– Мы с вами сейчас ровно в том месте, откуда началась Россия, – говорил историк. – Варяжского ярла Рюрика призвали княжить в Ладогу. Его потомки распространили свою власть далеко на юг и восток, но здешние земли потеряли. Через семьсот лет предпоследний Рюрикович – Иван Грозный отвоевал их обратно и объединил с остальными территориями в Российское царство. Ещё через сто пятьдесят лет царь Пётр вслед за царём Иваном окончательно закрепился в краях Рюриковичей, вокруг да около Ладоги и до Балтийского моря. А одной из ключевых крепостей тогда был Выборг – я же вам говорил, что за него сначала бился Иван Грозный, а потом Пётр…

Мунин гремел тарелками и рассказывал, что комендантом Выборга был назначен один из самых верных Петру приближённых – Иван Шувалов. Сыновья этого Шувалова состояли при дворе дочери Петра, царевны Елизаветы. Они помогли Елизавете занять отцовский престол, и новая императрица возвела бедных костромских дворян Шуваловых в графское достоинство.

Средневековая крепость (Выборг).

Сделавшись графом, Пётр Шувалов изобразил на своём гербе единорогов, а когда ему поручили производство пушек, единорог стал всемирно известным клеймом русской артиллерии. С тех пор пушки назывались единорогами – или индриками, на старославянский манер.

– А ещё императрица Елизавета вырастила внука, будущего императора Павла, – Мунин вернулся к любимому персонажу, когда закончил мыть посуду. – Она его воспитывала на истории рыцарей-госпитальеров. Помните, я про книжку рассказывал? Елизавета хранила её много лет и передала Павлу от Петра. Для Павла единорог был символом рыцарской чести, доблести и чистоты помыслов. Рог единорога – это вроде как божественное слово, которое проникает в души. А сам единорог обозначает идеал, который нельзя уловить, но который хранится глубоко в сердце.

– Ну ты нагородил. – Одинцов очередной раз был впечатлён разнообразием и глубиной познаний Мунина. – Ладно, давай к делам земным возвращаться.

У одной стены кабинета стояли книжные стеллажи. К другой, увешанной инструментами, был придвинут верстак. Вдоль третьей во всю длину тянулся стол, на краю которого лежал альбом с газетными вырезками, наклеенными на плотную бумагу. Мунин перелистнул несколько страниц и обрадовался:

– Во! Смотрите, про наш лагерь пишут.

– Про какой такой лагерь? – насторожился Одинцов. Он тут же вспомнил расспросы Вараксы: не случалось ли в последнее время чего-то необычного, не ворошил ли старенькое, не мог ли кто-нибудь подстроить знакомство с историком…

Мунин показал ему разворот с вырезками из «Комсомольской правды». Оказалось, в Старой Ладоге уже не первый год работает Международный молодёжный археологический лагерь. Фонд Андрея Первозванного затеял проект «Историческая память поколений» и каждое лето собирает в древнерусской столице энергичных молодых учёных со всего мира – историков, археологов, культурологов, искусствоведов…

– Я сюда ещё студентом от факультета ездил, – важно сообщил Мунин. – Мы в крепости на раскопках работали.

– Комсомольцы-добровольцы, значит, – буркнул Одинцов. – Ну-ну…

Он бегло просмотрел вырезки, зацепился взглядом за портреты руководителей фонда и снимки археологических находок, закрыл альбом и аккуратно положил на место. На сайт «Комсомолки» Одинцов заглядывал регулярно и о раскопках в крепости тоже знал. Но почему Варакса следил за проектом Фонда Андрея Первозванного? Зачем кромсал газету, зачем подшивал рассказы об археологах? И такими ли случайными были ежегодные поездки Мунина в Старую Ладогу? Раньше Одинцов просто не обратил бы на это внимания, но теперь…

Стол почти целиком был покрыт книгами. Некоторые лежали по одной, некоторые в аккуратных стопках по нескольку штук. У каждой между страниц топорщились многочисленные закладки и вложенные листки с выписками. Очевидно, Варакса методично и обстоятельно штудировал подборку – по старинке, вручную. Многие издания Одинцов узнал: такие же хранились у него дома.

Мунин взял наугад одну из книг.

– Грэм Хэнкок, «Ковчег Завета», – прочёл он на обложке, отложил книгу и взял потёртый томик из соседней стопки. – «Парсифаль», сочинение Вольфрама фон Эшенбаха… Странные интересы у вас обоих. Я ещё про вашу библиотеку спросить хотел, а здесь тоже… круто взнуздано. Соревнуетесь в оригинальности?

– Ничего не трогай пока, – велел Одинцов и вытащил из кармана мобильный телефон. – Тьфу ты! Сфотографировать хотел…

Свой смартфон с мощной камерой он оставил дома – рано или поздно академики всё равно вычислят – и теперь вертел в руках простенький кнопочный аппарат без всяких изысков. Пришлось поставить Мунину задачу: зарисовать в точности, как разложены на столе книги, и составить список по порядку.

Одинцов ждал, что Мунин станет препираться, но для историка порученное дело было привычным. Он вытащил из плетёного бамбукового лотка на столе бумагу, а из керамической кружки – остро заточенный карандаш и принялся за работу.

Над столом к пробковым офисным доскам были приколоты кнопками листы карт: охотничьи хозяйства, расположенные на многие километры вокруг Старой Ладоги, и рыболовные угодья с промерами глубин. Местами изображения были подправлены, а цифры зачёркнуты и надписаны заново от руки – чувствовалось, что Варакса, страстный рыболов и охотник, сам всё проверил. Здесь же вперемешку с поздравительными открытками висели фотографии всевозможных рыболовных трофеев, которых хватило бы на подробный атлас речной и озёрной живности северо-запада России.

Одинцов перевёл взгляд на пёстрое панно из рекламных флаеров туристических компаний, оценил красоты разных стран и снова вернулся к открыткам в окружении снимков рыбы. На всех была изображена обычная безделица. Только с одной открытки большого формата потешно таращила огромные глазищи взъерошенная сова, надпись под которой призывала: «Думай!».

– Здесь таблицы есть. – Мунин вытащил из книги и показал Одинцову гармошки разграфлённых листов. – Их как записывать?

– А что в таблицах?

– Исторические события и примечания какие-то, сразу не поймёшь, читать надо.

– Обозначь как-нибудь, чтобы путаницы не было, и запиши просто по порядку. Потом разберёмся, – посоветовал Одинцов, выдернул кнопку с яркой пластмассовой головкой и снял со стены открытку с совой.

При ближайшем рассмотрении открытка оказалась самодельной, распечатанной на цветном принтере: просто сложенный пополам глянцевый лист. Смешная сова здорово смахивала на ту, которую они с Вараксой видели в день знакомства при совсем не смешных обстоятельствах и которая иногда снилась Одинцову до сих пор. Из открытки выпал вложенный листок с многозначным числом, которое Варакса написал от руки. А вот на внутреннем развороте…

…на внутреннем развороте и тыльной стороне открытки пестрели мелкие цифры. От края до края, сверху донизу, строка к строке – очень много цифр, напечатанных настолько плотно, что с первого взгляда их можно было принять за оригинальный фон.

– Тэк-с, – произнёс Одинцов. – Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд… Тебе случайно лупа не попадалась?

Мунин поднял голову.

– Нашли что-нибудь?

– Не понимаю пока.

Одинцов тоже взял из лотка несколько листов, вооружился карандашом и сел к столу.

– Ты давай не отвлекайся. И меня не отвлекай, – потребовал он. – Мне сосредоточиться надо.

27. Самурайский след

Под утро у Салтаханова накопился кое-какой материал, с которым стоило ознакомить Псурцева.

По команде генерала Салтаханову отвели маленький кабинет в особняке Академии. Здесь он провёл стремительное совещание среди академиков, отряженных в его распоряжение. Не посвящая никого в детали и не сообщая истинных целей расследования, Салтаханов поставил задачу: что надо искать. Постепенно к нему стали стекаться справки.

Раз уж Псурцев сам велел безотлагательно сообщать о любой интересной информации и раз уж записал Салтаханова в виноватые – лучше было продемонстрировать служебное рвение, не дожидаясь начала рабочего дня. Вдобавок сохранялось впечатление, что генерал знает намного больше, чем рассказывает. А значит, он может обнаружить в россыпи сведений о своих коллегах по КУОС то, чего со стороны не увидать.

Псурцеву напряжение последних суток тоже давалось непросто. Красные глаза, тяжёлый взгляд… Седьмой десяток – не шутка. При этом Салтаханов отметил, что генерал идеально выбрит и рубашка накрахмалена до хруста. Интересно, сколько раз в день он её меняет…

– С чем пожаловал? – спросил Псурцев, усаживаясь за стол для переговоров. – Ребята мои помогают?

– Очень, – признался Салтаханов. – Большое спасибо. Вон сколько уже насобирали.

Он сел напротив генерала и положил перед собой стопку документов.

– Что касается сети автомастерских Вараксы. – Салтаханов двинул через стол несколько страниц под скрепкой. – Здесь регистрационные данные компании, банковские реквизиты, перечень объектов, годовой баланс и так далее. Но интересно не это. Мы думали, что сеть называется цифрами «47», потому что так на автомобильных номерных знаках обозначается Ленинградская область, сорок седьмой регион России.

– А на самом деле? – спросил Псурцев.

– На самом деле это название по древней легенде про сорок семь самураев, которые остались верными погибшему господину и…

Псурцев перебил:

– Если господин погиб, самурай становится ронином – вассалом без хозяина. Легенда не такая уж древняя: она ровесница Петербурга, по-моему, ей лет триста всего.

– Так вы знали? – расстроился Салтаханов. – Хотя вроде кино какое-то было…

– Про автосервис не знал, а про великих воинов нам без всякого кино знать полагается. Сорок семь ронинов – это хрестоматийная история. На все времена пример настоящей доблести и выполнения задачи любой ценой.

Псурцев заглянул в документы, которые передал Салтаханов, и пробежал глазами текст, восстанавливая в памяти детали.

47 ронинов атакуют усадьбу Киры (художник Кацусика Хокусай, Япония).

Каждый год в третьем месяце император Японии направлял из столичного Киото послов к сёгуну – военному правителю в городе Эдо. На этот раз их должен был торжественно встречать местный феодал Наганори…

…которого не любил церемониймейстер Ёсинака. Вместо наставлений по поводу встречи он публично высмеял Наганори. Тот оскорбился и рубанул Ёсинаку мечом. Рана оказалась не смертельной, но за обнажение оружия во дворце полагалось умереть. Уже вечером того же дня гонцы сообщили самураям Наганори, что их господин совершил сэппуку, распоров себе живот, клан расформирован и владения конфискованы.

Самураи без господина стали ронинами. Они разъехались кто куда. Связь поддерживали только через предводителя. Но через год стали перебираться обратно в Эдо и селиться неподалёку от дворца Ёсинаки. Держали лавочки под вымышленными именами, вели жизнь обычных горожан…

…а на самом деле следили за дворцом, который охраняло целое войско, и составляли план штурма. Ещё через год в предрассветной мгле сорок семь ронинов захватили дворец, нашли Ёсинаку, который спрятался в угольной кладовой, и отрубили ему голову, отомстив за своего господина.

О ронинах, которые остались верны кодексу чести самурая, исполнили священный долг и совершили сэппуку, рассказал театр кабуки в спектакле «Атака братьев Сога на исходе ночи». Постановку запретили после двух представлений, но история уже разнеслась по Японии и стала легендой.

– Ишь ты! Глубоко копнул. – Псурцев отложил листы с текстом и улыбнулся воспоминаниям. – Да, нас так учили… Я смотрю, ты тоже стал историей увлекаться? Ладно. Что ещё?

– Названием дело не ограничилось, – сказал Салтаханов. – В автосервисе Варакса собрал бывших сослуживцев. Видимо, не только из КУОС, но многих ещё надо проверить. Вы были правы, после развала Советского Союза и расформирования КУОС многие офицеры хорошо законспирировались. Некоторые открыли своё дело… как ронины. Я вычислил узбекский ресторан, в который возили американку для встречи с Муниным. Его владелец раньше служил в мусульманском батальоне, который штурмовал дворец Амина в Кабуле.

– Мусбат? Верно, было такое. Видишь, стоило начать в правильном направлении… Кому звонил Варакса, выяснил?

– Пока нет. Я составил общий список. Надо разобраться с ближним кругом и с участниками событий в Эфиопии. Думаю, в несколько дней управимся. Опросим тех, кто поблизости, наведём справки по каждому – я уже дал поручения. Вот здесь у меня большинство, – Салтаханов похлопал ладонью по стопке документов. – Несколько человек отпадают, потому что живут за границей или в других городах. Вряд ли Варакса стал бы обсуждать с ними срочную рыбалку. С людьми на станции он мог переговорить лично, а не по телефону. Их я тоже пока исключил. Сотрудников остальных станций проверим. Ну и ещё с бору по сосенке – те, кто не работает у Вараксы. В нашей Академии троих нашли. Плюс несколько пенсионеров.

Он передал генералу листки с таблицей и пояснил:

– Здесь общая сводка. Я ещё не разбирался с каждым, просто попросил разнести по отдельности – кто где. Сколько на каждой станции, сколько в других местах…

– Знай и люби свой город. – Псурцев поднял воспалённые глаза от таблицы. – Знай и люби, Салтаханов! Ты же такие вещи на раз должен сечь! Вот же написано – Русский музей!

Листки полетели обратно. Салтаханов стушевался.

– Ну да… Там кто-то работает в охране Русского музея…

– Не кто-то, а тот, кто нам нужен! – гаркнул генерал. – Ты сколько лет в Петербурге живёшь, чудо с гор? Михайловский замок – давным-давно часть Русского музея. И там работает Мунин. Ты мгновенно должен был стойку сделать! Где данные на этого охранника? Быстро!

Пунцовый Салтаханов уже перебирал документы.

– Сейчас, сейчас… Вот! – Он отыскал нужный листок. – Одинцов… Ё-моё…

Псурцев выхватил у Салтаханова справку и скомандовал:

– По всем остальным работаете в обычном режиме, а про этого Одинцова срочно всё мне на стол… Погоди, он замначальника службы безопасности?!

– Да, – убито признался Салтаханов. – Это я у него про Мунина выяснял. Он мне потом ещё данные в бюро привёз.

– Салтаханов, а Салтаханов, – после долгого выразительного взгляда вкрадчиво сказал Псурцев, – ты вообще за кого? За нас или за них? Я-то думаю: как эти ребята ухитряются нас обставлять снова и снова? А ты, оказывается, пáлишься на каждом шагу. Инсайд противнику сливаешь.

– Товарищ генерал, откуда я мог знать?..

– Устроим разбор полётов и выясним – откуда, – мрачно пообещал Псурцев. – Сейчас время дорого. Значит так. Все силы на разработку Одинцова. Установить адрес и номер машины. В адрес вышлешь людей. Задача – просто наблюдать, ничего не предпринимать. «Двухсотые» нам больше не нужны. Он мог взять чужую тачку, проверь на станциях Вараксы. И угоны тоже проверь, это вариант.

Генерал поднялся, Салтаханов тоже поспешил вскочить.

– Искать по городу и за городом, после звонка он должен был тут же куда-то сорваться, – продолжал генерал. – Вокзалы, аэропорт – само собой. Нева подо льдом, но в заливе суда с ледоколами ходят время от времени – тоже не пропусти. Грузовые, пассажирские, любые. Одинцов наверняка таскает за собой Мунина – его бросать нельзя. Поэтому ищите двоих. Усиленная группа захвата будет наготове… Ты же Одинцова хорошо разглядел? Опиши в подробностях, сделай фоторобот и раздай, чтобы у каждого был на руках. Докладывать мне постоянно, понял? Постоянно! О каждом движении!

– И последнее, – добавил Псурцев, когда Салтаханов уже сгрёб документы со стола и направился к двери. – Если с головы Одинцова, или Мунина, или кто ещё с ними будет упадёт хоть один волосок… В общем, я тебе не завидую. А ты очень позавидуешь Вараксе. Свободен!

28. Код Вараксы

Мунин спал.

Одинцов заглянул в спальню-склад, поправил на историке сползшее одеяло и вернулся в кабинет.

Мунин аккуратным почерком переписал авторов и названия книг, отложенных Вараксой. Таблицы он тоже систематизировал. Вдвоём с Одинцовым они упаковали книги в стопки, перевязав крест-накрест подысканной на складе бечёвкой, и сложили возле дверей. Одинцову картина напомнила переезды школьных времён, у детдомовского Мунина таких ассоциаций не было.

– Теперь будут, – пообещал Одинцов.

Он укрепился в намерении опекать парня и дальше. Правильно сказал Мунин: когда-то ведь это закончится. Когда и чем – Одинцов не знал, но рано или поздно… И тогда они с Муниным обязательно съездят на рыбалку, как предлагал Варакса. Наверное, на зимнюю уже не успеть, да и ладно. Впереди весна, лето, осень, и следующая зима, и вообще целая жизнь. Так что рыбалка – это только начало.

Дело за немногим. Если Варакса так уверенно говорил про торг с Псурцевым и про что-то такое, на что можно выменять у академиков свою свободу, значит, он твёрдо это знал. Теперь надо самостоятельно найти предмет торговли или хотя бы догадаться, о чём была речь…

…потому что абракадабра из цифр, которую Одинцов обнаружил на обороте открытки с совой, развеяла последние сомнения в гибели Вараксы.

– Это что, шифровка? – спросил Мунин, глядя, как Одинцов делает какие-то выписки на листе бумаги, заглядывая то в книгу, взятую со стеллажа, то – через отыскавшуюся таки у Вараксы лупу – в разворот открытки.

Да, это была шифровка с банальнейшим началом: «Привет, майор! Если ты это читаешь, значит…»

Варакса попрощался окончательно. Одинцов представил, как тот сидит – может быть, в этом самом кресле – и пишет, что его больше нет. Сидит живой, но уже чувствует смерть, которая где-то рядом. Когда он это написал? Неделю назад? Месяц? Год? Больше? И зная, какую тайну хранит сова над рабочим столом, продолжал приезжать сюда, встречаться с Одинцовым, шутить, выпивать, петь про гречиху и папуаса, ловить рыбу…

Наверняка была у продвинутого Вараксы компьютерная программа, при помощи которой он зашифровал своё послание, а потом отправил на принтер. Одинцову же пришлось расшифровывать текст вручную, букву за буквой. На белом листе постепенно складывалось то главное, ради чего они с Муниным сюда приехали. Одинцов убеждался в этом чем дальше, тем больше.

Вряд ли Варакса жалел будущего дешифровщика. Скорее экономил место и не желал впадать в лирику, поэтому писал рублеными фразами. Каждая фраза содержала основной тезис – то, что Одинцову следовало знать, – и краткий комментарий в несколько слов. Вполне в стиле Вараксы: кому надо, тот поймёт главное и додумает остальное.

– Как вы это делаете? – спросил любопытный Мунин, когда Одинцов сделал перерыв и массировал усталые глаза. – Никогда такого не видел. Только в кино.

– Ну хоть чем-то я могу ещё тебя удивить, – усмехнулся Одинцов. – У любого шифра есть код, который превращает текст в набор цифр и обратно. А есть ключ к этому коду.

– Тогда понятно, – разочарованно протянул Мунин. – Просто подставляете буквы вместо цифр. Типа, если «а» – единица, то «б» – двойка, «в» – тройка, и так далее по алфавиту. Я-то думал…

Одинцов ладонью припечатал к столу листок, выпавший из открытки, и двинул его к Мунину.

– Вот ключ. В открытке шифровка. Самый умный? Читай.

– Ну, я не специалист, – несколько смутился историк, взглянув на длинное число, которое записал на листке Варакса. – А специалист прочтёт в два счёта. Если ключ хранится вместе с шифровкой, вообще делать нечего.

– Ты про «Энигму» слышал что-нибудь? – спросил Одинцов.

– Само собой, – Мунин даже обиделся. – Во время войны у немцев была такая шифровальная машинка суперхитрая. Англичане перехватывали сообщения, но прочесть так и не смогли. Код «Энигмы» раскололи всего несколько лет назад.

– Вот именно. Союзники провозились чуть не семьдесят лет, хотя заполучили машинку и разобрали её механизм. То есть ключ оказался у них в руках. Что ж так долго-то? Ведь и компьютеры у них уже были. Не подскажешь?

«Энигма», немецкая шифровальная машина.

Историк промолчал, а Одинцов добыл из пачки сигарету и продолжил:

– С «Энигмой» всё не так просто. Но это прошлый век, а сейчас есть штука ещё более надёжная. Называется – асимметричный код. Ключ к нему можно передавать по открытому каналу. Хоть в ту же шифровку включить, хоть на бумажке написать и положить на самое видное место. По-настоящему он становится ключом только для того, кто знает, как этот ключ сгенерирован. Для остальных это набор цифр, и всё.

– Обычно ключ – это результат вычисления какой-нибудь функции, – Одинцов на мгновение задумался, – например, экспоненты или логарифма. Ты ведь логарифмы в школе проходил?.. Ну, не важно. Функция может быть любая, хоть игрек равно икс квадрат. Дешифровщик заряжает это число, которое ключ, в свой компьютер, и пытается нащупать функцию. А на самом деле никакой функции нет и ключ получен перемножением двух простых чисел, по десять знаков каждое. Причём знают эти числа только автор шифровки и тот, кому она адресована. Понятно?

– Не очень, – признался Мунин. – Но звучит убедительно.

– Ещё бы! Даже самый мощный компьютер будет много лет перебирать варианты, пока не найдёт алгоритм, по которому сгенерирован ключ. А до тех пор – вот он, ключ, у всех перед глазами. – Одинцов снова прихлопнул ладонью листок с каракулями и постучал пальцем по открытке. – Вот она, шифровка, тоже смотри – не хочу. Только её код никому не по зубам.

– А вы откуда знаете код Вараксы?

– Делом займись, – посоветовал разом помрачневший Одинцов. – У тебя ещё книг навалом… Была у нас переписка. Гоняли друг другу шифровки, когда я в тюрьме сидел.

– Вы? Сидели в тюрьме?!

Поражённый Мунин уставился на Одинцова.

– Мы же в России. От тюрьмы да от сумы не зарекайся. Не слыхал? – Одинцов тут же пожалел о сказанном: не иначе гибель Вараксы подействовала, расклеился. – Сидел, сидел. Только это было давно и неправда. И к нашему делу никак не относится.

Под утро Мунина сморило. Одинцов вышел на крыльцо флигеля. Зачерпнул обеими руками полные пригоршни снега, окунул в него лицо, потом утёрся и хотел закурить, но передумал и вернулся обратно в дом: даже во мгле раннего утра не стоило здесь маячить.

Вопреки ожиданиям расшифровка тезисов Вараксы мало что прояснила, зато вызвала шквал новых вопросов. И оказалось, что давняя тюремная отсидка Одинцова имеет к делу самое непосредственное отношение.

Для начала Варакса признался, что в девяносто первом году похитил у эфиопов и перебросил в Союз что-то очень ценное. Одинцов тоже вышел из КУОС и понимал – такую операцию должны были санкционировать на самом верху. Речь ведь явно не о серебряных блюдах или кофейниках из дворцов, как было в Афганистане. Тогда начальство просто закрывало глаза на экзотические сувениры спецназа, который выполнял боевую задачу. А кто отдавал приказ по Эфиопии? Какую именно ценность захватил Варакса или почему захваченное считалось очень ценным? В шифровке об этом ни намёка.

Тезис второй – как обухом по голове: Одинцов оказался нежелательным свидетелем, и вскоре Варакса от него избавился. То есть вот кто подставил Одинцова и упёк в тюрьму?! Ведь после возвращения из Эфиопии ему вручили правительственную награду и повысили в звании, но потом… Признание Вараксы многое расставляло по местам.

Тезис третий: со временем у Вараксы заговорила совесть, и он горы свернул, чтобы вытащить Одинцова на волю, уничтожить в его документах следы тюрьмы и помочь встать на ноги. Здесь ничего нового, кроме причины такой заботы – помогал-то Варакса действительно здорово. Только не в благодарность за то, что Одинцов дважды спас ему жизнь в Эфиопии, а тайком замаливал грех предательства. Вроде как откупался.

В следующем пункте Варакса принёс извинения, не высказанные при жизни. И пояснил: это не потому, что духу не хватило, а потому, что начнёшь говорить правду – придётся рассказывать от начала до конца. В его планы это не входило. Варакса многие годы из тщеславного азарта пытался единолично разгадать какую-то тайну – только не успел, раз Одинцов читает эту шифровку. О какой тайне упоминал Варакса? Ответ придётся искать в стопках книг со стола.

Дальше в тексте зачем-то упоминались реставрационные работы в старинном петербургском дворце, которые спонсировал Варакса, и перечислялись несущественные мелочи, странные для прощального письма.

В конце было сказано, что теперь всё в руках Одинцова: получится – молодец, не получится – значит, не судьба. И может, так оно даже лучше. Жить спокойнее.

Одинцов взглянул на книги, сложенные у дверей. Не только Мунина, но и его тоже удивил непонятный принцип подбора литературы и разнообразие тематики. В увязанных стопках оказались книги Ветхого Завета, средневековые рыцарские романы, издания по истории России и эзотерические брошюры… На нескольких обложках Одинцов отметил фамилию автора – Арцишев. Значит, Варакса был знаком с его научно-популярными трудами намного лучше, чем хотел показать в недавнем разговоре. И всё это добро теперь придётся читать-перечитывать вместе с выписками и таблицами…

…только не здесь. Раз академики вычислили Вараксу, они быстро докопаются и до его дачи в Старой Ладоге. Место засвеченное, так что надо убираться, пока не нагрянули люди Псурцева. Поменять машину с помощью Сергеича со станции «47», забиться в какую-нибудь глушь и там спокойно разбирать библиотеку Вараксы.

Одинцов сжёг в раковине открытку с совой и расшифровку, смыл пепел и подошёл к спящему Мунину. Жалко было будить парня, ему бы поспать ещё часа два-три, но время поджимало.

– Вставай, – Одинцов потряс историка за плечо. – Ехать пора.

29. Энергичная клубная жизнь

Хельмут Вейнтрауб не стал спрашивать Жюстину де Габриак, откуда у неё взялся номер его личного телефона.

Понятно, что президент Интерпола имеет кое-какие возможности для добывания нужной информации. А то, что де Габриак звонила в Штаты, когда во Франции уже наступала ночь, и воспользовалась неофициальным каналом, обещало интересные последствия. Очень интересные! Звонок такой статусной дамы – вообще событие исключительное, но в случае Вейнтрауба почти невероятное.

Активности старого миллиардера можно было позавидовать. Вскоре после разговора он отправился на аэродром, где уже стоял наготове его собственный самолёт. Время, проведённое над Атлантикой, Вейнтрауб тоже не потратил даром: сделал несколько телефонных звонков, поработал с документами, плотно пообедал, хорошенько вздремнул, принял душ с массажем и ранним утром по европейскому времени ступил на землю Франции свежим и полным сил, насколько это возможно в девяносто лет с хвостиком.

Старик вздохнул, разглядывая любимый и вечно молодой город через тонированное стекло машины. Разница между мужчиной и Парижем в том, что Париж – всегда Париж. Увы, увы…

Отель «Де Крийон» (Париж, Франция).

Над весенними Елисейскими Полями розовел рассвет. Лимузин прошуршал пустынным проспектом к площади Согласия и остановился у вычурной громады отеля «Де Крийон» – самой старой из фешенебельных и самой фешенебельной из старейших гостиниц французской столицы. Несмотря на раннее время, у входа уже щетинилась микрофонами стая живчиков-корреспондентов с телеоператорами. Вопросы посыпались наперебой, как только секретарь помог миллиардеру выйти из лимузина.

– Мистер Вейнтрауб, как вы оцениваете затянувшийся кризис, вызванный колебаниями цен на нефть?

– Правда ли, что углеводородное сырьё – это вчерашний день? И если да, то каким будет завтрашний?

– Можно ли в ближайшем будущем ждать радикальных изменений на рынке энергоресурсов?

– Чему будет посвящено очередное заседание Бильдербергского клуба?

Вейнтрауб опёрся на трость с затейливым набалдашником и оглядел наседающих корреспондентов, которых сдерживали охранники. Зверинец. Псарня. И лица у них пёсьи, разве что слюна не каплет с брыл. И повадки как у доберманов – сторожей его особняка в Майами. Псы, которые ждут не дождутся, когда им бросят кость, чтобы с урчанием обсосать её, а потом хвастать перед другими кобельками и сучками, как добывали трофей с риском для жизни и как ловко умеют обсасывать…

Что ж, можно бросить своре небольшую косточку и сымпровизировать пресс-конференцию. Миллиардер заговорил, не напрягая скрипучий голос. Окружающие тут же притихли.

– Я не провидец, – сказал Вейнтрауб. – Если вы найдёте человека, который может уверенно и точно предсказывать будущее, да ещё в такой деликатной сфере, дайте мне номер его мобильного, и я обязательно перезвоню. У меня завалялась пара лишних миллиардов, и мне чертовски интересно, как поведёт себя биржа в следующую среду!

Он поднёс к уху кулак, словно телефонную трубку, оттопырив большой палец и мизинец. Полыхнули фотовспышки, несколько журналистов хохотнули над дежурной шуткой, а старик продолжил:

– Вы говорите, что углеводороды – это вчерашний день, а я вам отвечаю, что это в первую очередь вопрос целеполагания. Пару городских кварталов даже в моём возрасте можно пройти пешком. Чтобы добраться до соседней деревни, нужна лошадь. Из Брюсселя в Париж лучше ехать на машине или на поезде, а из Штатов сюда приходится лететь самолётом. Отапливать жилища и вырабатывать электричество тоже можно по-разному. Вы ставите себе цель и подыскиваете средства её скорейшего достижения. Для энергетики в мировом масштабе альтернативы газу и нефти пока не существует. Ровно так же, как в прошлом не было альтернативы углю и дровам.

– Нынешние потребности человечества требуют принципиально новых источников энергии, – говорил он. – В прошлое должны уйти не газ и нефть, а связанные с ними рыночные отношения. Те, кто владеет запасами углеводородов, считают себя вправе диктовать условия тем, у кого таких запасов нет. А колебания на рынке газа и нефти наносят очень чувствительные удары мировой экономике в целом. Об экологии я уже не говорю. С этим действительно пора кончать. Ведь у человечества под рукой неисчерпаемый источник энергии, который способен решить все мыслимые проблемы и которому непозволительно долго не уделялось должного внимания.

Вейнтрауб сделал паузу, и никто не осмелился её нарушить.

– Я имею в виду не ветер, воду или солнце, – снова заговорил старик, – и даже не ядерный или термоядерный синтез. Это всё частности на локальном уровне. Мы же с вами смотрим шире, мы смотрим в будущее, не так ли? Поэтому речь о таком неисчерпаемом источнике энергии, как наша Вселенная. Ещё великий Тесла сказал, что в каждом миллиметре пространства находится энергии столько, сколько нам нужно. Задача в том, чтобы найти способы её добычи, и все проблемы будут решены. Ведь окружающее нас пространство бесконечно, а значит, бесконечны запасы энергии, которая в нём заключена.

– Именно поэтому, – сказал Вейнтрауб, – я охотно инвестирую в исследования, которые кажутся мне перспективными. Но я бизнесмен, и меня интересует не столько научная, сколько прикладная сторона дела. Если учёные выяснят, что Вселенная – это поток энергии, мне хотелось бы управлять потоком и контролировать его распределение. Если окажется, что Вселенная имеет ячеистую структуру, значит, я бы хотел владеть инструментами для извлечения энергии из ячеек. И так далее, поскольку гипотез много. Как видите, никакой тайны из своих амбиций я не делаю и вместе с вами надеюсь дождаться результатов работы учёных. Все вы намного моложе меня, и шансов у вас куда больше, но, как видите, я ещё продолжаю коптить небо.

Отель «Бильдерберг» (Арнем, Нидерланды).

Журналисты опять хохотнули, а миллиардер проскрипел напоследок:

– Да, здесь кто-то спросил насчёт клубной жизни. Обратитесь лучше к вашим коллегам. Насколько мне известно, у любого приличного клуба есть пресс-служба. Я состою во многих сообществах на пяти континентах, но не работаю пресс-секретарём ни в одном из них. Благодарю за внимание.

Импровизированный брифинг удался: Вейнтрауб сказал много, не сказав толком ничего. И само собой, старый миллиардер не имел отношения к пресс-службе Бильдербергского клуба – он был одним из его организаторов. Пожалуй, самым молодым на момент первого собрания и последним из ещё живущих.

Клуб, который со временем стали называть тайным мировым правительством, появился весной пятьдесят четвёртого года. Приглашённые из двенадцати стран съехались тогда в голландский город Арнем и совещались в отеле «Бильдерберг», который дал клубу имя.

Лишь немногие из семидесяти участников первой встречи представляли, о чём пойдёт речь. Каждый получил приглашение на бланке голландского королевского дворца за подписью принца-консорта Бернарда фон Липпе-Бистерфельда:

«Я был бы премного благодарен Вам за присутствие на неофициальном интернациональном конгрессе, который состоится в Нидерландах в конце месяца мая. На этом конгрессе будут обсуждаться вопросы исключительной для всей западной цивилизации важности, а целью его является укрепление взаиморасположения и взаимопонимания в режиме свободного обмена мнениями».

Официально принц Бернард принял на себя все организационные расходы. В действительности внушительную сумму компенсировали несколько участников, осведомлённых об истинных целях собрания. В этой группе оказался Вейнтрауб. Их гостями стали самые влиятельные европейские министры, политики и ведущие бизнесмены Европы и Америки. Власть и деньги. Представители реальной, а не номинальной элиты обсуждали новое мироустройство.

Беспрецедентная армейская охрана. Три дня в обстановке строжайшей тайны. Шесть заседаний по три часа каждое. Это стало традицией для ежегодных встреч – разве что место сбора изменялось, география рассылки приглашений становилась шире и прибавлялись новые участники: теперь их было больше сотни. Скоро Бильдербергский клуб уже не мог собираться незаметно – в нём состояли слишком значительные персоны, а информация разлеталась слишком быстро. И всё же конкретных вопросов, которые там обсуждались, по-прежнему не знал никто.

Темы восстановления Германии и борьбы с коммунизмом, которые волновали отцов-основателей, давно потеряли актуальность. Клубный костяк, состоящий из ключевых международных фигур, перешёл к проблемам глобального уровня.

– Заседания клуба – это всего лишь неформальный способ разобраться, как функционирует мир, – утверждал один из высших руководителей корпорации Google, эксперт в области создания искусственного интеллекта. – Мы делимся друг с другом своими знаниями и опытом, чтобы помочь развитию человечества.

– Наши встречи носят сугубо частный характер, – вторил ему бывший американский госсекретарь Генри Киссинджер, земляк и почти ровесник Вейнтрауба, который участвовал в первых заседаниях клуба. – Мы не связаны никакими обязательствами или договорённостями и проводим время в интересной компании, просто собирая и обсуждая идеи.

Им возражал Фидель Кастро, ещё один старец мировой политики. По его мнению, Бильдербергский клуб имел самое непосредственное отношение к большинству важнейших политических, экономических, военных и культурных событий в мире на протяжении второй половины двадцатого века и сохранил руководящие позиции в веке двадцать первом.

Клуб действительно урегулировал финансовые и политические соглашения между претендентами на пост президента США и назначал кандидатуру президента Европейского союза. Вейнтрауб с одноклубниками принимали решения о составе национальных правительств многих стран и определяли пути развития мировой экономики. Они утрясали международные долги и вырабатывали условия взаимодействия между государствами, о которых ещё только предстояло договориться дипломатам…

…однако у ежегодных встреч не было детальной повестки дня. Голосования по каким-либо вопросам не проводились, и клуб не принимал никаких официальных резолюций. Журналистам и прочим любопытным приходилось довольствоваться только слухами и обтекаемыми формулировками вроде тех, которыми отделался Хельмут Вейнтрауб.

Обстановка секретности не мешала регулярно приглашать на клубные заседания наиболее влиятельных представителей разных стран. Многие из таких гостей затем продолжали сотрудничать с клубом, не будучи его членами. Например, после краха Советского Союза к бильдербергерам охотно и регулярно заезжали бизнесмены из новой России.

В этом году среди приглашённых числилась Жюстина де Габриак. Вейнтрауба с президентом Интерпола связывало давнее знакомство, причём не самое приятное. Тем интереснее, что француженка раздобыла его прямой номер и сама позвонила с просьбой о личной встрече.

– При первом удобном случае, – сказала она.

– Случай – это псевдоним Всевышнего, – напомнил ей старик и велел немедленно готовить самолёт.

Тянуть не имело смысла.

30. Привет из прошлого

Заспанный Мунин помог Одинцову перетащить связки книг в машину.

– А нельзя её просто подогнать поближе и прямо у крыльца загрузить? – недовольно спросил он.

– Нельзя, – отрезал Одинцов. – Двигайся, двигайся, разминайся!

Аккуратно уложив книги в багажник, они плотно позавтракали: неизвестно, когда и где доведётся ещё поесть. Потом Одинцов запер флигель, убрал ключ в тайник, завёл машину и велел Мунину залезать внутрь, а сам пошёл открывать ворота…

…и краем глаза заметил первого нападавшего, только когда распахнул обе створки: сказалась бессонная ночь. Он успел увернуться и ударить несколько раз, но ещё трое вынырнули из темноты, накинули на него какую-то сеть, сшибли с ног и придавили к земле. Сработали чётко и профессионально.

В висок Одинцову упёрся холодный ствол пистолета. Оружие держал мужчина, который произнёс:

– Одинцов, лежите спокойно. Не делайте лишних движений, и никто не пострадает. Помните, что ваш напарник у нас в руках.

Спелёнатого Одинцова обыскали, забрали ПСС и втащили обратно во двор. Следом въехал чёрный «лендкрузер», и нападавшие закрыли ворота. Шесть человек в зимнем камуфляже и шлемах-масках с прорезями для глаз и рта.

Гуськом вся компания двинулась к флигелю. Одинцова поставили на ноги и вели под руки вдвоём, уперев пистолеты в голову и спину. Он снова отметил, насколько профессионально действует противник. Позади двое помогали идти первому нападавшему, который тихо стонал. В авангарде коренастый незнакомец конвоировал Мунина. Похоже, старший группы.

– Откроете? – поинтересовался он, подходя к двери. – Жалко ломать.

Одинцов кивнул Мунину, и тот магнитом выудил ключ из потайной щели.

Во флигеле Одинцова уложили на пол кабинета. Сеть так и не сняли, вдобавок опутали ноги верёвкой и привязали её конец к радиатору отопления. Мунин в наручниках был усажен на стул у стены. Покалеченного отвели в спальню.

– Ну что, – сказал коренастый незваный гость, – как говорится, и снова здравствуйте.

Он стянул с головы маску и ладонью пригладил курчавые волосы, тронутые сединой. Одинцов сразу узнал глаза спаниеля.

– Шалом, – ответил он, – только мы вроде обо всём договорились. А сейчас я вообще в отпуске и вряд ли смогу вам помочь.

– Вы его знаете? – удивился Мунин.

– Видел несколько дней назад, – пояснил с пола Одинцов. – Правда, в другой обстановке и в другом ракурсе. Товарищ из Израиля. Имя не припомню.

– Владимир, – представился коренастый.

Одинцов изогнулся сильнее, глядя снизу вверх, и заметил:

– На визитке было что-то более кошерное.

– Ничего, для разговора сойдёт, – успокоил его Владимир. Он спросил, как попасть в основной дом, и бросил подчинённым несколько фраз на иврите. Трое вышли из флигеля, видимо, получив приказ осмотреть дом и охранять периметр. Из спальни появился парень без маски – в нём Одинцов признал того, кто приходил к нему в кабинет вместе с Владимиром. Израильтяне вполголоса переговорили по-своему, и Владимир снова обратился к Одинцову:

– Вы в хорошей форме, – его это явно не радовало. – У нашего товарища сотрясение мозга, травма руки и ноги. Если бы не бронежилет, вы бы ему все рёбра переломали.

– Я же не знал, что это ваш коллега, – сказал Одинцов. – Прошу простить. Не рассчитал с перепугу.

– Вас испугаешь, как же, – проворчал Владимир. – Но время общения действительно сократилось. Обезболивающее решает проблему ненадолго. Теперь нам надо скорее вернуться в город и показать товарища врачам.

– Удачное совпадение. – Одинцов попытался перевернуться, но ничего не вышло. – Мы как раз тоже собирались уезжать. Может, прямо сейчас и двинем?

Владимир сел на стул так, чтобы видеть одновременно обоих пленников. Жестом велел напарнику встать ближе к Мунину и заговорил с Одинцовым:

– Кончайте трепыхаться. Вы боитесь, что сюда нагрянут те, кто охотился за Вараксой. Это ведь его дача? По моим расчётам, они не должны сообразить так быстро и не знают точно, где вас искать. Поэтому сперва пришлют кого-нибудь просто на разведку. На этот случай мы подстраховались. Но задерживаться действительно нельзя. Поэтому чем скорее я услышу от вас то, что меня интересует, тем будет лучше для всех.

– Понятия не имею, что вас интересует и откуда вы знаете Вараксу, – сказал Одинцов. – Но если так, вы должны знать, что я не владею никакой информацией: охота шла за Вараксой и вот за ним.

Он кивнул в сторону Мунина. Чем дальше, тем более странно всё это выглядело. Мунин мог представлять интерес как автор исследования. Варакса тоже хранил какую-то тайну, которую унёс в могилу. Одинцову нечего было рассказывать. Но нападавшие почему-то не пристрелили его прямо у ворот и даже не усыпили – предпочли рискнуть. Значит, кучерявому и вправду что-то нужно именно от него.

Одинцов терялся в догадках и никчёмной болтовнёй занимал время, но ни одной толковой мысли не появлялось.

– Этот молодой человек мне безразличен, – Владимир покачал головой, подтверждая его сомнения. – Если вы будете упираться, он умрёт. Мой коллега для убедительности может прострелить ему ногу. Хотите?

Взятый на прицел Мунин подпрыгнул на стуле.

– Вы что, сговорились?! Через день то один, то другой мне обещает ногу прострелить!

– Могу сразу голову, – напарник поднял пистолет выше.

– Вы его пальцем не тронете, если хотите иметь со мной дело, – жёстко сказал Одинцов. – Ясно? И вообще, насколько я знаю, евреям запрещено убивать евреев.

– Завидная осведомлённость. Но из правил бывают исключения. К тому же, вам снизу не видно, на мне нет кипы, и это в корне меняет дело. Запреты не так строго действуют.

Одинцов скрипнул зубами.

– Я вас предупредил. К парнишке не прикасаться. И поднимите меня. В таком положении трудно думать и разговаривать.

Владимир переглянулся с напарником и сказал:

– Придётся потерпеть. Вы слишком опасны, а сюрпризы нам ни к чему. Расскажите то, чего я от вас жду, и дальше посмотрим.

– Ладно, ваша взяла, – согласился Одинцов. – Я слушаю.

– В девяносто первом году вас направили в Эфиопию. Там вы со своей группой ликвидировали полевого командира сепаратистов с иностранными военными советниками и штабом. Это была блестящая операция, мои поздравления. В порту вы появились уже без группы, зато в сопровождении вашего приятеля Вараксы, который скрывался под именем кубинского офицера Борхеса. Некий груз, который вы вдвоём привезли, был переправлен на корабль и доставлен в Союз. Дальше следы заметены так тщательно, что потребовалось много времени на их восстановление. Сначала мы вычислили Вараксу: он дольше пробыл в Эфиопии и больше наследил, да и кубинцы оказались не такими мастерами прятать концы в воду. Оставались сомнения насчёт вашей кандидатуры, поэтому пришлось по-быстрому проверить отпечатки пальцев.

Одинцов вспомнил винтажную авторучку, которую израильтяне бережно передали ему в кабинете – якобы для того, чтобы подписать важные документы. А на самом деле, значит, «пальчики» снимали…

– Грамотная работа. Я не догадался.

– Признание профессионала всегда приятно, – сказал напарник, а Владимир добавил:

– Теперь ваша очередь рассказывать.

– Давайте по порядку, – начал Одинцов. – Как я понимаю, моя операция отношения к делу не имеет, поэтому обсуждать её смысла не вижу. Обсуждать операцию Вараксы я тем более не могу. Во-первых, у нас не принято делиться информацией о заданиях. Чем он занимался в Эфиопии, меня никогда не интересовало. Во-вторых, мы с Вараксой тогда не были приятелями и вообще не были знакомы. Моя группа погибла, уходя от погони. Я остался один и наткнулся на раненого кубинца, который говорил по-русски. У меня была машина. На ней мы вдвоём добрались до порта, сели на корабль и ушли в Союз. Там расстались и снова встретились только через несколько лет.

– Вы ничего не сказали про груз, – напомнил Владимир. – Он был зарегистрирован на ваше имя.

Одинцов помолчал.

– Варакса на своей машине вёз два ящика, – наконец произнёс он. – Что в них – он не говорил, а я не спрашивал. Мы перекинули их ко мне. Когда приехали в порт, Варакса был без сознания, и я зарегистрировал груз на себя. В Союзе оформил доверенность, чтобы он мог получить его на портовом складе. Всё.

Владимир тоже заговорил не сразу.

– Красивая история. Вы ничего не знаете, Варакса погиб, и спросить больше не у кого.

– Варакса… погиб? – хрипло спросил Мунин и заплакал.

– Практически у нас на глазах. – Владимир снова повернулся к Одинцову: – И теперь из вас двоих остались только вы. Поэтому я снова спрашиваю: куда вы его спрятали?

Одинцов устало вздохнул.

– Кого спрятали?

– Не кого, а что, – строго поправил Владимир. – Ковчег Завета, разумеется.

31. Президент vs Президент

От Антуана де Сент-Экзюпери до Шарля де Голля – около пятисот километров…

…или час на самолёте из аэропорта Лиона, названного в честь героя-писателя, до воздушной гавани Парижа, носящей имя героя-президента.

Жюстина де Габриак летать не любила, да и выигрыш во времени получался грошовым: пока рулят на взлёт в Лионе, пока в Париже везут от аэропорта до города… Скоростной поезд TGV за два часа доставил Жюстину от вокзала в бизнес-квартале Пар-Дьё до Лионского вокзала почти в самом центре столицы. У перрона её ждала машина, которая тут же вывернула на набережную Сены и двинулась к Латинскому кварталу. Вскоре президент Интерпола вошла в скромный отель, где была назначена встреча с Вейнтраубом.

Старик уже ждал в номере и поднялся навстречу, опираясь на трость.

– Вы упомянули про случай, – проскрипел он после приветствия с лёгким поклоном. – Один ваш земляк считал, что случайности не существует. Любое событие – либо испытание, либо наказание, либо награда, либо предвестие. Видите, я даже примчался пораньше, потому что сгораю от любопытства: что из этого набора вы мне приготовили?

– Возможно, всё сразу, – Жюстина тоже заговорила по-английски и дежурно улыбнулась.

Хельмут Вейнтрауб, давний знакомый. Один из основателей и пожизненный член Бильдербергского клуба, миллиардер, президент гигантской корпорации, тайный и явный владелец множества бизнесов был известен Жюстине де Габриак совсем в другом качестве.

За годы, которые она работала следователем и разыскивала по всему миру культурные ценности, следы несколько раз приводили её к Вейнтраубу. Его позиции на чёрном рынке предметов искусства выглядели ничуть не хуже, а то и лучше, чем в международном бизнесе.

Легенды рассказывали про секретный зал за бронированной дверью в особняке миллиардера, где хранилась уникальная коллекция раритетов, многие из которых считают давно утраченными, покоящимися на дне моря или просто не существующими.

По слухам, Вейнтраубу принадлежали якобы уничтоженные нацистами картины Климта, известный только по копиям оригинал «Леды и лебедя» Леонардо и «Художник» Пикассо, пропавший в авиакатастрофе заодно с бриллиантами на миллиард долларов.

Знающие люди утверждали, что в тайном зале целёхонькой выставлена коллекция знаменитого гангстера Артура «Голландца» Флегенхаймера. Вроде бы здесь же старик держал регалии британского короля Иоанна, утонувшие восемь столетий назад в Линкольншире, и вновь собранное ожерелье Патиалы – индийское чудо из трёх тысяч бриллиантов, главный из которых размером с мяч для гольфа.

Сплетники договаривались до того, что Вейнтрауб завладел некоторыми артефактами, которые найдены в Кумранских пещерах по соседству со знаменитыми свитками, и есть в его коллекции даже вещи из Иерусалимского Храма…

Увы, Жюстине так и не удалось хоть разок по-настоящему зацепить подпольного коллекционера: Вейнтрауб снова и снова выходил сухим из воды. Однако этот старый паук – единственный, с кем имело смысл обсуждать события последних дней.

– Не ждала, что вы будете готовы прилететь немедленно, – сказала Жюстина. – Простите, что заставила проделать такой путь.

– Ничего, – блеснул в ответ фарфором зубов Вейнтрауб, – у меня как раз накопились дела в Европе.

– В таком случае для начала позвольте поблагодарить вас за приглашение на заседание Бильдербергского клуба. Это большая честь, и само собой, я обязательно там буду. В свою очередь, Интерпол готовит очередную сессию Генеральной ассамблеи. На этот раз представители всех стран-участниц собираются в России. Надеюсь, вы тоже не откажетесь принять моё приглашение и приедете в Петербург.

– Merci bien, – снова чуть склонил голову старик, принимая у неё конверт. – Интересно, чем живёт международная полиция, когда смотришь на неё не снаружи, а изнутри. Тем более приятно, когда тебе не тюрьмой грозят, а зовут в гости. Париж настраивает на определённый лад, знаете ли. Я уже и забыл, когда вот так, частным порядком, один на один встречался с красивой женщиной в номере отеля.

– Давайте присядем, – Жюстина опустилась в кресло, и Вейнтрауб устроился в кресле напротив.

– Вы правы, наша встреча носит частный характер, – продолжила она. – Однако давайте не обольщаться. Мы слишком хорошо знаем друг друга. Я просила вас приехать сюда, чтобы даже случайно у вас в руках не оказалась запись нашей беседы. Здесь всё чисто, и мои люди тоже ничего не записывают. При этом вы вправе по собственному усмотрению распоряжаться информацией, которую я сообщу. Надеюсь, это принесёт больше пользы, чем вреда.

– У меня на родине говорят: не все слепые днём видят, – старик улыбался, но глаза его глядели холодно. – По понятным причинам я никогда не задумывался о сотрудничестве с вами и пока не понимаю, какой между нами возможен альянс. С тем большей охотой выслушаю ваши соображения.

– Недавно в Интерпол обратились эфиопы с просьбой разыскать преступника, который в девяносто первом году похитил у них некий артефакт. Само обращение не составляет тайны. Информация о нём есть на нашем сайте. В соответствии с процедурой был издан красный циркуляр, и преступник объявлен в международный розыск. Вчера вечером поступила информация о том, что предположительно он погиб в России. Для дальнейших следственных действий и выяснения личности погибшего издан чёрный циркуляр, и это тоже не секрет. Но я обратила внимание на странное обстоятельство. Эфиопы искали этого человека лет двадцать и не нашли. Обратились в Моссад. Израильтяне тоже не слишком быстро сумели выяснить, что похититель, которого считали кубинцем, на самом деле офицер Советской армии. Зато как только мы сообщили об этом в Россию, преступник был найден буквально за пару дней и тут же погиб.

– Вы уверены, что русские нашли того самого человека? – спросил Вейнтрауб, поигрывая тростью.

– Практически не сомневаюсь. Правда, они продолжают выдавать его за неопознанного иностранца. Я думаю, им надо, чтобы расследование продолжалось.

– Зачем?

– Чтобы выяснить, о какой похищенной ценности идёт речь.

– То есть вы полагаете, что русским это неизвестно? – Вейнтрауб не столько спрашивал, сколько размышлял вслух. – Может быть, наоборот, они всё прекрасно знают и просто заметают следы.

Жюстина раскрыла сумочку.

– Вы не будете возражать, если я закурю?

– Сделайте одолжение.

Ей нужна была эта пауза, занятая неторопливым поиском в сумочке сигарет и зажигалки, чтобы собраться и перейти к главному.

– Дело в том, что эфиопы объявили похищенное государственной тайной, – сказала Жюстина, выпустив струйку дыма. – В документах они называют пропажу Артефактом, с большой буквы. Даже неофициально отказываются сообщить, о чём идёт речь. Если русские что-то знали, у них было достаточно времени, чтобы замести следы. На мой взгляд, запрос из Эфиопии стал для них полной неожиданностью, и о том давнем происшествии им ничего неизвестно.

– Зато вам, как я понимаю, известно гораздо больше, – предположил Вейнтрауб, – и вы почему-то хотите обсудить это со мной. Почему?

– Уровень задачи. К сожалению, которого я не скрываю, именно вы и только вы в состоянии понять меня и притом обладаете возможностями, о которых я могу лишь догадываться. Мы можем сообща разобраться в происходящем и предпринять определённые совместные действия.

Жюстина раздавила сигарету в пепельнице.

– Давайте рассуждать. У эфиопов похитили нечто настолько важное, что даже вслух сказать нельзя. Вы, конечно, помните, что главной ценностью в Эфиопии принято считать манускрипт «Кебра Нагаст».

– «Слава Царей», – кивнул Вейнтрауб. – История цивилизации почти за три тысячи лет и родословная эфиопской императорской династии от Соломона до наших дней. Если бы кто-то выкрал «Кебра Нагаст», я бы узнал об этом не через двадцать пять лет, а через двадцать пять минут. В любом случае намного раньше вас.

– Вы правы, с манускриптом всё в порядке, он на месте. Остаётся предположить, что похищена вторая реликвия, которая может находиться в Эфиопии.

– Не может, – старик поджал тонкие морщинистые губы. – Ни за что не поверю, что вы с вашим прекрасным образованием и с вашим колоссальным опытом всё ещё верите в сказки.

– Я знала, что вы это скажете, – улыбнулась в ответ Жюстина. – Но тогда назовите мне хоть что-нибудь, что может быть у эфиопов сопоставимого по ценности с «Кебра Нагаст» или даже более ценного.

Ковчег Завета.

Вейнтрауб промолчал, и она продолжила:

– В манускрипте сказано, что сын царя Соломона и царицы Савской вывез из Иерусалимского Храма в Эфиопию главную святыню всех времён и всех народов – Ковчег со скрижалями Завета. Единственное материальное свидетельство прямого общения и договора между Всевышним и людьми. Копии святыни до сих пор хранятся в тысячах церквей по всей Эфиопии. Раз в году на праздник Тимкáт все ковчеги разом выносят наружу и демонстрируют вместе со скрижалями толпам прихожан. Эфиопские духовные лидеры с незапамятных времён утверждают, что один из этих ковчегов – настоящий. В две тысячи девятом году они обещали предъявить его человечеству, но почему-то не предъявили.

– Это сказки, – повторил Вейнтрауб. – Ковчег Завета оставался в Храме ещё минимум триста лет после смерти Соломона. Скорее всего, он просто сгорел при захвате Иерусалима, когда воины Навуходоносора разграбили и сожгли Храм. Хотя многие до сих пор верят, что Ковчег успели где-то спрятать и он будет снова явлен человечеству.

Жюстина закинула ногу на ногу и перехватила взгляд старика на свои красивые колени.

– Вот видите, – сказала она. – Так почему бы не допустить, что Ковчег Завета действительно находился в Эфиопии, даже если он попал туда намного позже? В девяносто первом году страна разваливалась на части. Шла гражданская война, в которой активно участвовали кубинские и советские офицеры. Почему бы не допустить, что кто-то из них воспользовался удобным случаем и в полной неразберихе захватил Ковчег? Понятно, что церковные и государственные власти должны были сделать всё, чтобы о краже никто не узнал. Если бы информация просочилась, разрушительные последствия трудно себе представить. Но в любом случае крахом Эфиопии дело не ограничилось бы – это событие геополитического значения, способное вызвать мировую войну. Наконец, почему бы не допустить, что похититель или похитители тайком переправили Ковчег в Россию, но там об этом узнали только сейчас?

– Вряд ли вам, – Жюстина не удержалась от соблазна поддеть собеседника, – с вашим колоссальным опытом надо рассказывать о том, как долго могут вылёживаться до появления на чёрном рынке куда менее значимые артефакты. Здесь же речь идёт о немыслимой культурной, духовной и в то же время материальной ценности. Сто лет назад Ковчег оценили в двести миллионов долларов. Значит, сегодня с учётом инфляции он стоит не меньше пяти миллиардов. Сумма достаточная, чтобы заинтересовать даже вас. Почему бы не допустить…

– Слишком много допущений, – перебил Вейнтрауб. – Слишком много.

Он сидел с прямой спиной и уже не крутил пальцами трость, а вцепился в набалдашник.

– И всё-таки давайте допустим, что Ковчег оказался в России, – Жюстина словно не заметила реплики старика. – Главная святыня трёх мировых религий. Обитый золотом древний сундук с каменными скрижалями, на которых Всевышний собственноручно начертал десять заповедей. Артефакт, в существовании которого не сомневаются четыре миллиарда верующих – иудеев, христиан, мусульман и агностиков. Мощный рычаг, с помощью которого можно манипулировать человечеством. Что бы вы стали делать, если бы оказалось… нет, если бы существовала хотя бы небольшая вероятность того, что Ковчег Завета действительно уцелел и попал в Россию?

– Я бы сделал всё, чтобы его найти, – проскрипел Вейнтрауб. – Любой ценой.

– Теперь вам известно, что такая вероятность существует. – Жюстина прикурила новую сигарету. – Ведь наш разговор тоже из разряда невероятных. Как вы сказали? Всё на свете не случайно?

– Это сказал Вольтер. Нет случайностей, а есть предвестия, испытания, наказания или награды. Что ж, вы действительно предлагаете мне весь набор. Должен признаться, в прошлом я вас недооценивал. Но пост президента Интерпола и то, что вы сейчас рассказали… Хороший тактический ход. Вы пускаете меня по следу, по которому не можете пойти самостоятельно, и дальше будете следить за моими действиями.

– Конечно. Только я ещё буду снабжать вас информацией. И главное, Ковчег вряд ли удастся добыть легальным путём – значит, его надо будет легализовать позже. У меня тоже есть некоторые возможности, которые окажутся очень кстати.

– Хорошо, – сказал Вейнтрауб, – сделаем ещё одно допущение. Если я соглашусь, какая доля вас интересует? Вы ведь неспроста упомянули про пять миллиардов долларов.

Жюстина посмотрела ему в глаза, медленно выдыхая дым.

– Договоримся.

32. Дважды похитители

Владимир совещался с напарником на иврите, а Одинцов тем временем оценивал ситуацию.

Израильтяне стали следить за ним только на следующий день после того, как взяли отпечатки пальцев. Значит, об убитых академиках им неизвестно. Основной целью был Варакса, и Владимир караулил подходящий момент для его захвата. Гибель Вараксы резко повысила ценность Одинцова. Теперь он – единственный носитель какой-то важной информации. То есть с ним будут обходиться бережно, и до поры до времени можно диктовать Владимиру свои условия. Как говорится, проси по максимуму – получишь желаемое…

…а сейчас надо сберечь Мунина, несмотря на то что Одинцова наверняка станут шантажировать жизнью историка. Парень израильтянам не нужен. Даже если его не пристрелят, а просто бросят здесь или высадят где-нибудь по дороге – Мунин пропал: деваться ему некуда, и академики до него по-любому доберутся. Сначала, конечно, выжмут всё, что известно, но не оставят в живых, припомнив погибших бойцов. Отомстят за все свои проколы. И вообще, как принято говорить в таких случаях, «он слишком много знал».

– Я требую гуманного обращения, – сказал Одинцов. – Вы бы меня ещё забетонировали для надёжности. Всё тело затекло, ног уже не чувствую. С парня наручники снимите, он-то вообще мухи не обидит. И держите его всё время рядом со мной. Тогда будем разговаривать. Нет – нет. Это не обсуждается. Я должен быть уверен в его безопасности.

Храм святого Георгия (Лалибела, Эфиопия).

Сейчас Одинцову важно убраться отсюда подальше. Во-первых, чем больше перемещений – тем лучше. Каждая смена обстановки – новый шанс, чтобы освободиться: бдительность любой охраны со временем притупляется. Во-вторых, над Старой Ладогой уже сереет день. Раненого надо везти в город к врачу – и должны же понимать израильтяне, как опасно оставаться во флигеле Вараксы, где обязательно появятся академики.

Действительно, Владимир скоро закончил совещание, и его команда стала собираться в дорогу. Все сняли камуфляж и переоделись. Книги были перегружены к израильтянам, но ехать решили на двух машинах, чтобы облегчить страдания бедолаги, которого покалечил Одинцов. Раненого уложили на заднее сиденье «лендровера», с ним отправились двое. В просторном «лендкрузере» разместились остальные: Владимир со связанным Одинцовым – за водителем, и Мунин под присмотром напарника – на третьем ряду сидений.

Маленький караван выехал из Старой Ладоги и взял курс на Петербург.

– Я могу освежить вашу память, – говорил Владимир по дороге, – и вы поймёте, насколько хорошо нам известен каждый ваш шаг. Вы руководили диверсионной группой в эфиопской провинции Тиграи. Это самый эпицентр гражданской войны. В тех же краях в одном из храмов города Аксум хранился настоящий Ковчег Завета. Мировая святыня номер один. Его решили тайно перевезти в Аддис-Абебу, поскольку столицу контролировали правительственные войска. Очевидно, президент Эфиопии рассчитывал при помощи Ковчега усмирить повстанцев или как минимум торговаться с ними. Из соображений секретности конвой был малочисленным, да и вообще эфиопы – невеликие вояки, а против таких, как вы, у них нет никаких шансов. Во время транспортировки другая диверсионная группа, которой командовал Варакса, сняла охрану и захватила Ковчег. Дальше ваши группы встретились. Вы вдвоём уничтожили всех бойцов как свидетелей – возможно, именно тогда Варакса был ранен. Потом запутали следы, ушли от погони и прибыли в порт.

– Противоречите сами себе, – заметил Одинцов. – Вы говорили, что моя группа занималась ликвидацией полевого командира повстанцев. А тут оказывается, у меня было другое задание? Я должен был ассистировать группе Вараксы? Полная ерунда. Каждая группа готовится к конкретной операции и комплектуется определёнными специалистами. Ну а насчёт уничтожения своего отряда… Как вы себе это представляете? Не наш метод. Это только в американских боевиках бывает. Вон, у молодёжи спросите.

Он кивнул через плечо на Мунина, который внимательно слушал разговор и пробурчал:

– Я не люблю боевики.

– Факты и логика, – спокойно сказал Владимир. – Мне понятно ваше желание выглядеть перед своим протеже эдаким рыцарем без страха и упрёка, но факты и логика против вас. Специалисты из вашей группы выполнили свою задачу, и необходимость в них отпала. То же и с отрядом Вараксы. Конечно, в бою и при отходе можно потерять часть бойцов, но чтобы сразу в двух группах уцелели только командиры… Согласитесь, это маловероятно: чаще бывает наоборот. Из чего я делаю вывод, что вы с Вараксой имели особые инструкции насчёт остальных участников операции. Только собственноручное уничтожение всех свидетелей могло надёжно гарантировать их молчание.

– Самое время вспомнить про инструкции, – подхватил Одинцов. – Их кто-то должен был разработать. Кто-то должен был поставить боевую задачу. Кто-то должен был сообщить о графике и маршруте следования конвоя, о его составе… Это разведданные, которые собирают не один день и тщательно проверяют множество людей. Наконец, такие операции согласуются на очень высоком уровне, вплоть до первых лиц государства. Если мы с Вараксой захватили груз, то должны были доставить его тем, кто отдавал приказ. Вот с них и спрашивайте.

Владимир оставался невозмутимым.

– Всё верно. Всё, кроме одного. Отдать приказ на такую операцию действительно могли только на очень высоком уровне. Но Варакса по пути в Россию не вылезал из лазарета. Может, ему на самом деле было так плохо, а может, он только симулировал – не важно. Главное, Вараксе поручили захват груза, а вам – силовое прикрытие. Очевидно, вы двое сговорились и сначала украли Ковчег у эфиопов, а потом у начальства. Груз, который вы зарегистрировали на своё имя, формально уже не был грузом, который захватил Варакса. Наверх ушёл рапорт о провале операции, а затем вы спокойно передали ящики Вараксе.

– Не сходится, – Одинцов покачал головой. – Мы же не дебилы – на собственную жизнь в напёрстки играть. Даже если бы начальство проморгало, что мы присвоили груз, это установила бы первая же проверка. Операция провалилась, рапорт поднимается по цепочке всё выше, и каждое звено требует наказать виновных. А кому охота подставлять задницу, да ещё за других? Нас бы сразу выпотрошили. Но вместо этого меня наградили, дали майора…

– И посадили в тюрьму, – с усмешкой закончил Владимир.

– Ничего смешного, – хмуро зыркнул на него Одинцов. – Там была чистая уголовка и совсем другая история… Толково работаете. Даже это раскопали?!

– И это, и многое другое. Так что самое время перейти от воспоминаний к существенной части нашей беседы.

Вдоль дороги монотонно тянулись укрытые серым снегом бескрайние болота с редким лесом вдалеке.

– Я в туалет хочу, – сказал Мунин.

– Потерпишь, – процедил напарник Владимира.

– Нет, – сказал Мунин так решительно, что Владимир обернулся, смерил его взглядом и пообещал:

– Чуть дальше у обочины встанем.

Мунин заёрзал.

– Мне не у обочины. Мне в туалет надо.

– Я бы тоже не отказался, – поддержал Одинцов.

– Вот вам точно придётся потерпеть. – Владимир переговорил с водителем на иврите. – Будет заправка – остановимся. Пять минут.

На заправке машину загнали в парковочный карман, Мунина отконвоировали в туалет, а Одинцов покурил в приоткрытое окно. Снаружи для страховки встал израильтянин из «лендровера». Владимир остался в салоне и заботливо держал Одинцову сигарету: руки пленника были по-прежнему связаны с ногами.

– Я не знаю, на что вы с Вараксой рассчитывали, – признался Владимир. – Дважды украденный Ковчег обязательно должны были вычислить. Но произошло событие, которое вас удивительным образом обезопасило.

– Какое событие? – спросил Одинцов и с наслаждением затянулся сигаретой.

– Развал Советского Союза. Это же девяносто первый год. Последние корабли из Эфиопии уходили весной. У КГБ на всё не хватало рук. Вспомните! Грызня по всем уровням, Горбачёв против Ельцина, августовский путч, – Владимир криво усмехнулся, – всеобщая эйфория от победы над хунтой и, наконец, историческое заседание в Беловежской пуще… Сколько ниточек тогда оборвалось! А сколько бывших руководителей партии и правительства вдруг поумирали? Одни застрелились, другие выпали из окна, третьи приболели как-то странно… Наверное, из оставшихся кто-то что-то знал про Ковчег, но общая картина рассы́палась. Кусочки пазла могли оказаться вообще в разных постсоветских странах – вот и не дошли ни у кого руки до скромных диверсантов.

Мунин с конвоиром заняли места, и машины двинулись дальше.

– Но всё равно вас должны были вычислить, – продолжал Владимир. – Только позже, при попытке продать Ковчег Завета. Вы же не представляете себе, какая это ценность и что начнётся в мире, когда станет известно…

– Стоп, – сказал Одинцов. – Вы всё время говорите – Ковчег Завета, Ковчег Завета… А я мало того что не представляю, какая это ценность. Я вообще не понимаю, о чём речь. Может, просвети́те?

– Знать надо такие вещи! – подал голос Мунин. – Нельзя же быть совсем дремучим.

– Вы по образованию кто? – спросил у него Владимир, развернувшись вполоборота.

– Историк.

– Наверное, из хорошей семьи. В синагоге бываете? Родители или бабушки-дедушки традиции соблюдают?

– Он детдомовский, – сказал Одинцов.

Владимир немного смутился.

– Гм… Простите. Мне казалось, в детских домах России нет еврейских сирот, всех забирают в семьи.

– Такие, как я, ба-а-альшая редкость, – смешок Мунина прозвучал невесело. – Правда, гордиться особо нечем.

«Ну да, его же били не только за то, что очкарик и умный, – сообразил Одинцов. – Огребал ещё и за то, что еврей».

– Есть какие-то фундаментальные знания, которые… – задумчиво начал Владимир. – Хорошо. Если информация о том, что такое Ковчег Завета, поможет вам рассказать правду, почему нет? В Торе его называют «арон а-брит» или «арон а-эхуд»…

33. Миссия невыполнима

С утра Ева выслушала сообщение о программе семинара, которую объявил слушателям профессор Арцишев.

– Хочется, чтобы вы познакомились с моим любимым городом, – сказал он, – и прониклись его духом. У Петербурга особенная энергетика. Она мало кого оставляет равнодушным: одни в её поле процветают и даже становятся великими, других она буквально сживает со свету…

Ева отметила, что профессор переменил пиджак, однако на плечах его по-прежнему мерцали искры.

– Надеюсь, мы останемся в живых, – с улыбкой говорил Арцишев, – и успешно поработаем. В частности, нам предстоит анализировать экзотические гипотезы строения Вселенной. Одна из них гласит, что всё сущее – не более чем голограмма. То есть результат игры света. В такой Вселенной материальные объекты – это результат колебаний параметров единого поля, трёхмерная проекция, фрагменты данных или попросту воспоминания.

Профессор пристально посмотрел на Еву и добавил, обращаясь лично к ней:

– Но если воспоминания хотя бы вполовину так же прекрасны, как вы, я готов принять эту гипотезу без оговорок.

Ева из вежливости подыграла, изобразив смущение: актёрствовать она умела и подобных признаний за последние двадцать лет выслушала без счёта.

– Организаторы сделали всё возможное, – продолжал Арцишев после того, как смолкли смешки в аудитории, – чтобы у вас остались самые приятные воспоминания о Петербурге. Для этого мы приготовили насыщенную культурную программу. Но нашей главной целью, как это ни скучно звучит, всё же остаются научные изыскания. Часть занятий с вами проведут мои ассистенты, а пока вам придётся потерпеть вашего покорного слугу.

Гипотеза о голографической сущности Вселенной была знакома Еве. Учёные подвели под неё солидную математическую базу. Кроме того, восприятие мира как игры света вполне соответствовало теории розенкрейцеров. Они стремились к абсолютному Свету, который лежит в основе мироздания. Орден методично собирал все разработки по этой теме.

– Может быть, вы слышали фразу «Располагается в пространстве материя, владеет пространством энергия», – говорил профессор. – Так вот, энергия владеет пространством, а владеющий энергией – владеет миром. Сегодня основной источник энергии – это углеводороды. Но ещё сто пятьдесят лет назад Менделеев утверждал, что использовать в качестве топлива нефть – это всё равно что топить печку ассигнациями. Нефть и газ – хорошее сырьё для органического синтеза. Человечеству нужны современные, эффективные и универсальные источники энергии.

Арцишев расхаживал перед слушателями, завораживая их плавными жестами рук.

– Мы с вами собираемся создать эгрегор, в котором объединим свои знания и способности, – говорил он. – Эгрегор, энергоинформационное поле – красиво звучит! Но зачем? Даже скипидар, говорят, на что-нибудь полезен. Каков прикладной смысл нашего с вами эгрегора?

Профессор остановился и оглядел слушателей. Те молча ждали. Арцишев удовлетворённо кивнул.

– Сам спросил, сам и отвечаю. Смысл в том, чтобы нащупать пути создания генератора энергии с КПД больше ста процентов.

Реакция его не удивила. По аудитории пронёсся шум. Слушатели делились друг с другом разочарованием: учёный с мировым именем предлагает потешную школярскую задачку, заведомо не имеющую решения.

– Отличная шутка, профессор, – сказал азиат, снова усевшийся в первом ряду.

– Я извиняюсь, а что, второе начало термодинамики уже отменили? – поинтересовался его носатый сосед с планшетным компьютером на коленях.

– Это же нарушение законов физики, да? – женщина из Владивостока огляделась в поисках поддержки.

– Вы опоздали, господин Арцишев! – с характерным акцентом заявил грузинский красавец и посмотрел на Еву: он старался произвести на неё впечатление. – Парижская академия наук не рассматривает проекты вечного двигателя с тысяча семьсот семьдесят пятого года.

Ева кивнула в ответ с благосклонной улыбкой.

– Миссия невыполнима! – по-английски выкрикнула блондинка-геофизик из Канады, и ей зааплодировали.

Профессор тоже похлопал, а потом сделал жест, останавливающий шум.

– Согласитесь, нет смысла отрывать от дел столь уважаемых учёных, – он обвёл рукой аудиторию, – и пытаться создать из нашего уважаемого собрания эгрегор для того, чтобы решать тривиальные задачи. Хочется чего-нибудь посложнее, разве нет? Меня даже удивляет, насколько все вы законопослушны. Я говорю – коэффициент полезного действия нашего генератора должен быть выше единицы. Вы отвечаете мне словами русского классика: этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.

Арцишев вдруг перестал улыбаться, обвёл взглядом зал и с расстановкой произнёс:

– Кому-то из вас наши здешние упражнения покажутся недостойной детской забавой. Я допускаю, что не у всех поставленная задача может вызвать интерес. Я никого не осуждаю. Вы можете не ходить на занятия и участвовать только в культурной программе. Время и место экскурсий обозначены в буклетах, которые розданы каждому из вас.

– С этой частью аудитории я прощаюсь, – снова улыбнувшись, прежним тоном продолжил профессор, – а остальным напомню слова Ньютона: «Я видел дальше других, потому что стоял на плечах гигантов». Надеюсь, и мы с вами вскарабкаемся на плечи великих деятелей науки из многих областей, которые представляет каждый из вас. Мы с вами будем думать, друзья мои. В первую очередь, и во вторую, и в третью – думать, думать и ещё раз думать. Каждый по отдельности и все вместе.

Арцишев опять внимательно посмотрел на Еву.

– Теперь по существу. Объясняю для гуманитариев: если КПД выше единицы – значит, генератор потребляет меньше энергии, чем отдаёт. Проще говоря, – он перевёл взгляд на толстушку-биолога, – вы включаете лампочку, которая потребляет пятьдесят ватт, а она светит на все сто. Совсем просто: вы платите рубль, а вам возвращают два рубля сдачи. Кто-нибудь из вас отказался бы от такой сделки?

Ответ был очевиден, и профессор продолжил:

– В обычной жизни это попахивает мошенничеством, однако вам я ничего криминального не предлагаю. Мы не станем покушаться на законы физики. Потому что наше устройство будет черпать энергию из пространства.

Арцишев взял с кафедры пульт и нажал кнопку. На экране за его спиной появилось изображение космоса. Огромное чёрное поле в седых спиралях галактик и россыпи разнокалиберных звёзд.

– Вселенная бесконечна и довольно пустынна, – сказал профессор, простирая руку в сторону экрана. – Видите, какая темень? А ещё там очень холодно. Коллеги-гуманитарии наверняка слышали про абсолютный ноль. Минус двести семьдесят три градуса по Цельсию. Так вот, даже вдали от звёзд температура пространства всё же выше нуля. То есть оно обладает какой-то энергией. Вдумайтесь: каждый миллиметр этой бесконечной пустоты содержит в себе то, что так необходимо человечеству. Конечно, сперва придётся затратить энергию на то, чтобы выкачать первую порцию энергии пространства. Но эти затраты тут же компенсируются, а дальше мы будем качать, качать и качать без конца из неисчерпаемого источника.

– Есть-то он есть, да хто ж ему дасть? – обронил патлатый сосед Евы.

– Хорошо сказано, – в знак поощрения Арцишев поднял большой палец, – и скепсис ваш понятен, но неуместен. Я мог бы привести несколько примеров устройств с КПД больше единицы, которые существовали в прошлом или существуют сейчас. Хотя достаточно упомянуть одно из них – без сомнения, самое знаменитое.

Он сделал несколько шагов вдоль кафедры, выдерживая многозначительную паузу.

– Вы приехали из разных стран Европы, Азии, Америки и Африки, – наконец произнёс профессор. – Вы представляете разные области науки, разные народы, культуры и религиозные конфессии. При этом вы все образованные люди и вне зависимости от своей национальной, культурной или религиозной принадлежности наверняка слышали об этом устройстве.

Арцишев снова помолчал, нажал кнопку пульта и, не оборачиваясь к новой картинке на экране, сказал:

– Его название – Ковчег Завета.

34. Иерофанты

После встречи с Жюстиной лимузин доставил Вейнтрауба обратно в «Де Крийон».

Старый миллиардер всегда останавливался в этом отеле, когда бывал в Париже. Ему нравилось роскошное здание в самом центре столицы, между Елисейским дворцом президента и королевским Лувром, поблизости от сада Тюильри. Взыскательному вкусу старика потакали на кухне здешнего ресторана, заслуженно отмеченного мишленовской звездой. Выцветшие глаза Вейнтрауба радовали богатый интерьер просторного номера в стиле эпохи Людовика Пятнадцатого, изысканный мрамор ванной комнаты и вид из гостиной на уютный сад во внутреннем дворике. Основателю клуба мировых правителей из отеля «Бильдерберг» льстило то, что незадолго до его рождения именно в отеле «Де Крийон» была основана Лига Наций.

Обед подали в номер. Вейнтрауб отослал секретаря и прислугу, чтобы в тишине и одиночестве хорошенько обдумать слова Жюстины. Нож с вилкой разрушали безупречную композицию в тарелке. Фарфоровые зубы перемалывали овощи, приготовленные на парý. Старик медленно жевал и, почти не мигая, смотрел прямо перед собой.

Предположения президента Интерпола явно имели под собой основания. Жюстина рассчитала верно: узнав о том, что Ковчег Завета находится или хотя бы с какой-то долей вероятности может находиться в России, такой ценитель древностей, как Вейнтрауб, перестанет спать спокойно до тех пор, пока не докопается до правды…

…хотя сколько бы ни стоил этот артефакт, его цена в денежном выражении – ничто в сравнении со значением Ковчега как инструмента власти. И олигарх Вейнтрауб, в отличие от чиновницы де Габриак, мог распорядиться этой властью – поистине глобальной и пугающей в своей безграничности. Жюстина права: это именно его уровень. Мир ляжет к ногам обладателя святыни.

Больше трёх тысяч лет назад пророк Моисей увёл свой народ из Египта и на вершине горы Синай заключил с Всевышним договор, который называют иногда Ветхим Заветом. Условиями Завета стали десять заповедей: пять обязанностей человека перед Всевышним и пять обязанностей людей друг перед другом. Эти заповеди Всевышний занёс на скрижали – два объёмистых куба из материала, подобного сапфиру. Скрижали поместили в специальное хранилище, которое стали называть Ковчегом Завета.

Моисей со скрижалями.

Вейнтрауб сидел за столом перед опустевшей тарелкой и продолжал смотреть на середину гостиной – туда, где фантазия рисовала ему сундук, окованный листовым золотом. По размеру как раз такой, чтобы в него плотно вошли обе скрижали: около метра двадцати пяти в длину и по семьдесят пять сантиметров в ширину и высоту. Ещё на столько же над плоской крышкой поднимались золотые фигуры херувимов, стоящие лицом друг к другу с широко распахнутыми крыльями. Верхнюю кромку сундука венцом опоясывал изящный чеканный фриз. В кольца на длинных боковинах были продеты трёхметровые позолоченные шесты: хоть сейчас поднимай и неси. Внутри на золотом ложе покоились сапфироподобные кубы с древними письменами. Великолепная картина источала мягкое сияние.

Ковчег Завета.

Ковчег Завета – знак присутствия Всевышнего среди людей, а не кумир-истукан или любое другое изображение, о которых сказано во второй заповеди: «Не поклоняйся им и не служи им». Одна из Его индивидуальностей.

Ковчег Завета – материальное свидетельство договора между Всевышним и людьми. Уникальный мост, связавший мироздание с человеком, небесный Абсолют с земным Хаосом.

Ковчег Завета – обитый золотом деревянный сундук с двумя каменными блоками внутри, который чуть не три с половиной тысячи лет сводит людей с ума.

В древности за ним охотились, его вожделели, за него воевали. Он позволял напрямую обратиться к Всевышнему и получить ответ в сиянии между крыльями херувимов на крышке. С помощью Ковчега Завета выигрывали битвы, его теряли в сражениях и обретали вновь. Он допускал к себе только избранных и убивал любого другого, кто коснулся его рукой или нескромным взглядом.

Четыреста лет народ Моисея перевозил Ковчег со скрижалями с места на место, пока царь Давид не установил святыню в Иерусалиме. Сын Давида, мудрый Соломон, выстроил вокруг Ковчега гигантский Храм, единственный и неповторимый – поскольку единственно и неповторимо было то, что хранилось в Святая Святых этого Храма…

…а три века спустя Ковчег Завета исчез.

Вейнтрауб сбросил оцепенение и за отсутствием официанта собственноручно налил себе чаю. В разговоре с Жюстиной он упомянул две наиболее распространённые версии: Ковчег или сгорел вместе с Храмом, который подожгли ассирийские захватчики, или незадолго до этого был спрятан.

Люди отказывались верить, что древней святыни больше нет, и более двух с половиной тысяч лет продолжали искать Ковчег Завета. Тамплиеры без устали крошили известняк, пробивая шурф за шурфом в поисках тайника под развалинами Храма. Охотники за Ковчегом обследовали окрестности Иерусалима и пещеры в горах на Мёртвом море, где похоронен Моисей. Неутомимые следопыты шарили по всему Ближнему Востоку, добирались даже до Эфиопии и время от времени заявляли об успехе.

В середине восьмидесятых полусумасшедший американец тряс перед Вейнтраубом плохими фотографиями и клялся, что нашёл Ковчег. Пятнадцатью годами раньше сенсационную находку ему пытались продать европейские аферисты. Ещё один жулик якобы обнаружил и место настоящей Голгофы, и трещину на месте креста, через которую кровь Иисуса текла внутрь горы, и Ковчег Завета в глубоком подземелье, на крышку которого капала эта кровь…

…но ничего подобного рассказу президента Интерпола старик до сих пор не слышал. Возможность провокации он отмёл после непродолжительных раздумий. Эфиопско-израильское расследование длиной в четверть века не походило на выдумку – тем более секретарь по команде Вейнтрауба навёл кое-какие справки. Дикое известие о появлении Ковчега в России совсем сбивало с толку. Однако если золотой сундук со скрижалями действительно существует, если за ним снова началась охота – число охотников будет только расти: такие тайны долго не хранятся. И важно не засидеться на старте гонки, победитель которой получает всё.

Вейнтрауб закончил обед, вызвал секретаря и велел подготовить свою персональную систему связи. Секретарь принёс алюминиевый кейс, раскрыл на столе, настроил спутниковый канал и снова вышел. Дальше старику предстояло действовать самостоятельно.

Он ввёл со встроенной клавиатуры первый пароль – индикатор на мониторе показал, что пароль принят, – и второй пароль. Затем лазерный сканер в крышке кейса проверил отпечатки пальцев и радужную оболочку глаз Вейнтрауба. Это было начало. Старик распустил галстук-бабочку, расстегнул ворот рубашки, снял с шеи и потянул из-за пазухи длинную, до пупка, платиновую цепочку сложного плетения. На цепочке висел золотой шар размером с мячик для пинг-понга. Поверхность шара покрывали письмена, сплетённые в сложный орнамент. Сканер изучил их, пока Вейнтрауб определённым образом медленно вращал шар в пучке поляризованного света.

Когда система сообщила, что готова к работе, старик произнёс несколько слов, по индикатору проверил уровень сигнала, нажал кнопку записи и начал говорить.

– Приветствую тебя, достопочтенный собрат. Я получил сведения, представляющие определённый интерес. Прошу тебя их проверить, с тем чтобы мы могли обсудить последующие шаги…

Система переводила скрипучий голос в цифровой формат и кодировала. Когда запись окончилась, кодированный сигнал был максимально уплотнён и выстрелен в эфир на разных частотах неритмичными короткими импульсами, которые трудно заметить и практически невозможно перехватить.

Получить и дешифровать сообщение мог лишь конкретный адресат. Это письмо предназначалось обладателю такого же, как у Вейнтрауба, золотого шара – символа власти с индивидуальным кодом.

К одному из двенадцати высших иерархов ордена Розы и Креста, российскому иерофанту розенкрейцеров, обращался его коллега – иерофант Хельмут Вейнтрауб.

35. Из рук в руки

С приближением к Петербургу поток машин становился всё плотнее.

– Интересное дело, – сказал Одинцов, когда Владимир закончил рассказывать о Ковчеге Завета. – Вы говорите, что скрижали – это кубики. А почему тогда на иконах и картинах они плоские?

– В виде плоских табличек их стали рисовать не раньше пятнадцатого века, – ответил Владимир. – А в Талмуде сказано, что скрижаль – это куб. Во все стороны примерно шестьдесят сантиметров. Строго по центру отверстие диаметром сантиметров тридцать. Насквозь, как труба. Остальные четыре грани – с надписями. На двух гранях ассирийский текст, на двух – древнееврейский.

В разговор включился Мунин.

– Возможно, это связано с развитием книгопечатания, – предположил он. – И с желанием подчеркнуть, что христианский Новый Завет наследует иудейскому Ветхому Завету. Прихожане видели у священников Библию и воспринимали её как новое слово Всевышнего. Художники Ренессанса даже рисовали верхний край табличек вот так, дугой, чтобы ещё больше было похоже на страницы раскрытой книги.

– Или древние художники не знали перспективы, поэтому рисовали не куб, а только одну его грань, – приземлил историка Владимир. – Мы отвлеклись от темы. Я удовлетворил ваше любопытство. Теперь вы удовлетворите моё.

– Если мы с Вараксой украли Ковчег Завета у эфиопов, какое вы к нему имеете отношение? – спросил Одинцов. – Или чёрные братья попросили вас помочь по знакомству, потому что вы меньше выделяетесь в российской толпе?

Глаза спаниеля смерили его со связанных ног до головы с седым клоком в причёске.

– Видимо, какое-то время Ковчег провёл в Эфиопии, – ответил Владимир. – Но это собственность народа Израиля, дарованная Всевышним. Он должен вернуться в Иерусалим. Я жду, когда вы перестанете кривляться. Мы скоро приедем, поэтому ждать остаётся всё меньше. А там у нас будет уже совсем другой разговор.

Одинцов вздохнул.

– Охотно порадовал бы вас. Но, честное слово, нечем. Вы рассказывали про Ковчег в надежде на то, что я как-то выдам себя. Ведь по-вашему я держал в руках этот золотой сундук со скрижалями… кубическими. Так вот, не держал. И никогда не видел.

– Как вам будет угодно, – сказал Владимир и отвернулся к окну.

– Подождите, – окликнул его Одинцов. – Дослушайте меня. Я ничего не знаю про Ковчег Завета. Но готов сотрудничать с вами и помогать в поисках.

Владимир снова поглядел на него, и Одинцов продолжил:

– Мои условия остаются прежними. Мунин всё время должен быть при мне. И с этим вот, – он показал связанные руки, – надо что-то решать. Я ничего не крал и не знаю, что было в ящиках у Вараксы. Это правда. Но зато я точно знаю, что у него было что-то очень ценное. Очень ценное! Вчера он сам об этом сказал и, может быть, имел в виду как раз Ковчег Завета или информацию о нём. Информация ведь вас тоже интересует?

– Допустим.

– Варакса подобрал большую библиотеку и долго с ней работал. Судя по всему, он тоже что-то искал. Теперь смотрите. Если Ковчег был у него в руках, зачем столько книг и зачем так долго ждать?

– А что бы вы стали делать, если бы Ковчег Завета оказался у вас?

Одинцов поморщился.

– Не люблю я эту еврейскую привычку отвечать вопросом на вопрос. Что бы стал делать – понятия не имею. Но точно не стал бы тянуть столько лет. Продал бы или подарил музею… или дома для красоты поставил. Не знаю. Только книги у Вараксы не по искусствоведению. И каталогов аукциона «Сотби» я там не видел. Зато есть туча закладок, выписок и таблиц каких-то. Надо спокойно сесть и разбираться. Никто не знает Вараксу лучше меня. Поэтому я вам нужен.

– Хорошо. Сядем и разберёмся, – согласился Владимир. – Для того и встретились.

Водитель «лендкрузера» держался в правом ряду на скорости около шестидесяти километров в час, хотя по трассе можно было двигаться быстрее. Видимо, израильтянин не слишком уверенно чувствовал себя на зимней дороге или опасался за менее опытного коллегу, которому пришлось сесть за руль «лендровера», шедшего следом.

На прямом участке их начал впритирку обгонять грузовик с длиннющим трейлером на прицепе.

– Здесь что, все права покупают? Или у всех по три жизни? – спросил Владимир. – У нас даже арабы и марокканцы так не ездят…

…и тут перед «лендкрузером» вдруг резко затормозил «тахо». Израильский водитель ударил по тормозам, стал уходить к обочине и остановился. Повезло, что скорость была небольшой: обочина обрывалась кюветом. Почти впритык за «лендкрузером» встал «лендровер», который немного занесло. «Тахо» начал сдавать назад. Грузовик стоял, отгораживая трейлером обе машины от проезжей части. Сзади израильтян подпёрли несколько микроавтобусов с тонированными стёклами.

Над кромкой трейлера появились бойцы в касках и бронежилетах. Одни вскинули автоматы и взяли израильские машины на прицел, другие посыпались вниз. К автоматчикам присоединились десятка полтора человек в штатском из «тахо» и автобусов. Израильтян вытащили наружу и с криками уложили вниз лицом в серый придорожный снег. Напарника Владимира выдернули из кормы «лендкрузера», разбив заднее стекло. На своих местах остались только связанный Одинцов и оцепеневший Мунин.

– Добрый день! – сказал им Салтаханов, появляясь в проёме распахнутой двери.

– Привет! – отозвался Одинцов. – Вы никак решили мне должок вернуть?

– Какой должок?

– Бутылку виски. Мы же договаривались, что за Мунина мне причитается.

Салтаханов разглядывал горнолыжную куртку, наброшенную на плечи Одинцова, и джинсы, заправленные в высокие ботинки.

– Где-то я это уже видел. Вы же раньше, помнится, костюмы носили?

Двое в штатском привели Владимира.

– Я требую объяснений. – Он отряхнул с груди снег и протянул Салтаханову паспорт. – Мы сотрудники посольства Израиля. У нас дипломатический иммунитет. Проверьте наши документы и предъявите, пожалуйста, свои.

– Ситуация сложная. – Салтаханов заглянул в паспорт, но не отдал обратно, а стал похлопывать им по своей ладони. – В вашей машине находятся два гражданина Российской Федерации, которых вы явно удерживаете силой. Господина Одинцова вон как скрутили. И господин Мунин, по-моему, тоже путешествует с вами не по собственной воле. В российском законодательстве это называется незаконным лишением свободы. Такие действия уже ставят под вопрос ваш иммунитет. А похищение двух человек, да ещё в составе группы, да ещё по предварительному сговору – это вообще особо тяжкая статья. О незаконном хранении оружия я даже не говорю. По уму полагается передать вас в руки полиции.

– А вы не полиция?

– Отвечу уклончиво: сейчас – нет, не полиция, – сказал Салтаханов. – Думаю, надо сделать вот что. Вы добровольно освободите этих граждан, а сами продолжите знакомиться с достопримечательностями Петербурга и его окрестностей. Мы их подкинем в город и стволы заберём для вашей же безопасности. Если что не так – жалуйтесь.

Владимир помешкал и взял паспорт, который протянул ему Салтаханов. Академики вчетвером вытащили из машины связанного Одинцова и откинули сиденье, чтобы Мунин мог выбраться.

– У них был регистратор, – один из академиков показал Салтаханову мини-камеру, сорванную с кронштейна под лобовым стеклом «лендкрузера».

– Хорошо, – кивнул Салтаханов. – Ключики от машины в снег забросьте, пусть поищут. Только не слишком далеко, чтобы не околели. Они же с юга… и всё-таки наши гости. Поехали!

Развязывать Одинцова никто не собирался. Его пронесли мимо Владимира.

– Приятно было увидеться, – сказал Одинцов.

Владимир не ответил. Следом один из академиков провёл Мунина, крепко держа за локоть. Историк просто кивнул на прощание.

– Не знаете, зачем они возят книги в багажнике? – спросил Салтаханов, шагая рядом с Одинцовым. – Набито битком.

– Книги? Понятия не имею. Говорят, евреи – читающая нация, – ответил Одинцов так, чтобы слышал Мунин: нельзя складывать все яйца в одну корзину, пусть лучше библиотека Вараксы побудет у Владимира. – А наши документы они вам вернули?

– Ещё бы.

Трейлер резво взял с места. За ним тронулись микроавтобусы с автоматчиками. Последний микроавтобус конвоировали «тахо» и два седана. Освобождённые израильтяне, отряхнувшись от снега, бережно перенесли раненого в «лендкрузер». Владимир с напарником проводили взглядом караван академиков и полезли в кювет – искать выброшенные ключи.

Одинцова и Мунина сопровождал в третьем микроавтобусе сам Салтаханов.

– Поедем на моей машине, если не возражаете, – сказал он Одинцову. – А вашу отгонят куда надо.

– Вы очень убедительно говорили про незаконное лишение свободы и похищение. Может, развяжете меня наконец?

Салтаханов сидел в салоне напротив и не сводил с Одинцова глаз.

– Будь моя воля, я бы вас покруче упаковал. Мне известно про КУОС и прочее, так что сидите смирно.

– То есть виски мне тоже не видать?

– Я привык возвращать долги, – помолчав, ответил Салтаханов.

36. на плечах великих старцев

По ходу лекции профессор уделил Ковчегу Завета совсем немного внимания.

В несколько минут он продемонстрировал на экране варианты реконструкции древнего артефакта и объяснил, почему есть основания считать его уникальным источником энергии – от простого электрического конденсатора большой ёмкости до переносного ядерного реактора неизвестной конструкции.

– Примечательно, что это устройство веками работало без подзарядки. Ветхозаветные тексты сохранили подробные описания того, как оно вело себя и какое воздействие оказывало на людей. Даже правила техники безопасности при обращении с Ковчегом Завета там изложены на редкость подробно и выглядят вполне современными, – говорил Арцишев, шагая вдоль кафедры. – Мы ещё вернёмся к этой теме, и я надеюсь, что господа священнослужители поделятся своими знаниями.

Пётр Капица.
Лев Ландау.
Абрам Иоффе.

Вместе с остальными слушателями Ева проследила жесты профессора: он указал на бородатого православного попа в рясе, который поглаживал крест на груди, и на пожилого католика в строгом тёмном костюме с белым воротничком, севшего по другую сторону аудитории.

– Наверняка у всех присутствующих найдутся вопросы к знатокам священных текстов, – добавил профессор. – Хотя бы для общего развития. Что же касается материй, которые мне известны намного лучше…

Тут он убрал с экрана изображение золотого ящика с крылатыми херувимами на крышке и принялся энергично менять слайд за слайдом. Ева сосредоточилась на рассказе о трудах знаменитых советских учёных. Зазвучали известные ей фамилии: Курчатов, Капица, Ландау, Келдыш, Иоффе…

– В студенческую пору мы называли их великими старцами, – говорил Арцишев. – Но седина здесь ни при чём. Открытия были сделаны ими в достаточно молодом возрасте. Просто с годами глубже стали задачи, над которыми старцы ломали свои золотые головы. Противостояние СССР и США ни для кого из вас не секрет. Оно выходило далеко за рамки военной сферы и охватывало многие научные области. А про важность энергетики мы тут уже вспоминали.

Грузин, сидевший неподалёку от Евы, пытался смотреть и на неё, и на экран, и на профессора. Еве доставалось всё больше внимания, а профессор тем временем продолжал:

– Первые ядерные взрывы с трагическими последствиями Штаты провели в тысяча девятьсот сорок пятом году, – Арцишев сложил ладони лодочкой и церемонно поклонился одному из слушателей, японцу, который встал с ответным низким поклоном. – Советские учёные создали атомную бомбу лишь в сорок девятом. Четырёхлетний разрыв образовался ещё раньше: в сорок втором американцы запустили ядерный реактор, так называемую Чикагскую поленницу, а советская лабораторная установка заработала только после войны. Отставание надо было навёрстывать.

– Этим напрямую занимались не все великие старцы, – говорил профессор. – Но благодаря именно их титаническим усилиям в пятьдесят четвёртом году недалеко от Москвы заработала первая в мире атомная электростанция. Теперь уже отстали американцы: им удалось решить аналогичную задачу только в пятьдесят восьмом.

За спиной Арцишева появилось изображение красно-белых труб Обнинской АЭС. Ева подняла руку, привлекая внимание профессора, он замолчал и сделал шаг в её сторону.

– Великие старцы – это гиганты? – спросила Ева. – Мы должны встать им на плечи?

– Спасибо за то, что внимательно слушаете, – Арцишев обратился ко всем слушателям: – Ведь посмотрите-ка, что получилось. Эйфория от наступления атомной эры постепенно сошла на нет. Энергия ядра оказалась удовольствием дорогим, сложным в производстве и притом опасным – достаточно вспомнить трагедию Чернобыля или Фукусимы.

Профессор вывел на экран мрачные снимки повреждённых реакторов и разорённых городов, снова поклонился в сторону японца и ещё некоторое время рассуждал. Главная проблема мирного атома в том, что потребители энергии по-прежнему зависят от производителей топлива и привязаны к немногочисленным станциям. Увы, автомобиль с ядерным двигателем или маленький урановый реактор для домашнего использования остаются мечтами писателей-фантастов.

Арцишев признался, что набирающие популярность электромобили тоже не вызывают у него энтузиазма – ведь энергию, которой заряжаются аккумуляторы, продолжают генерировать старыми способами. То есть базовый принцип остался прежним.

Сдержанно отозвался профессор и об устройствах вроде никель-водородного реактора. Допустим, их производство удастся наладить и они окажутся достаточно компактными, чтобы уместиться в кладовке или под капотом. Но никеля в мире намного меньше, чем нефти и газа, а приводить его в рабочее наносостояние намного сложнее, чем изготавливать бензин.

– Я не буду утомлять вас подробностями, – подвёл итог Арцишев. – А вкратце – человечеству всё ещё необходим принципиально новый источник энергии. Общедоступный и неистощимый. Великие старцы вслед за своими предшественниками пытались найти решение этой задачи и обратили внимание на бесконечный космос. Мы же, как справедливо заметила наша прекрасная коллега, попробуем встать им на плечи и увидеть то, что так хотели увидеть они.

Дальше профессор уступил кафедру ассистентам, которые принялись по очереди рассказывать о различных версиях структуры пространства. Скоро завязался спор, в который докладчики втянули слушателей. Арцишев сидел на краю первого ряда, молча наблюдал за происходящим и порой делал какие-то пометки в планшетном компьютере. Было видно, что он доволен.

В первый же перерыв на кофе к Еве подошёл грузинский учёный и представился:

– Георгий. Астроном.

За этим последовала россыпь цветистых комплиментов, которые тронули даже Еву с её опытом. Мужчины в Штатах боятся обвинений в сексуальном домогательстве и десять раз подумают, прежде чем сказать женщине что-то приятное, а здесь…

Георгия полагалось поощрить, но Ева предпочла отделаться парой слов благодарности и потянулась к кофейнику. Астроном схватил его первым. Наливая Еве кофе, он рассказал анекдот про крокодила, который спросил у лягушки, холодная ли вода в реке.

– …А лягушка ему отвечает: «Я здесь сижу как женщина, а не как термометр!». Только у нас почему-то совсем наоборот получается, да?

Ева сделала вид, что не поняла шутки, хотя много лет назад слышала её от будущего бывшего мужа. Это было в самом начале их отношений: русские называют его – букетно-конфетный период. В тот раз диалог лягушки с крокодилом показался Еве смешным – то ли по молодости, то ли от любви…

Перерыв закончился, и слушатели семинара вернулись в аудиторию. Георгий не отставал от Евы ни на шаг. Очередной навязчивый кандидат в бойфренды был серьёзной помехой для дела, ради которого она приехала в Петербург. «К вечеру надо от него избавиться», – подумала Ева и вздохнула.

Всё как всегда.

37. Метод «четыре-семь-восемь»

– Слышь, Салтаханов? Расскажи что-нибудь, – попросил Одинцов. – Или хотя бы музыку включи. А то скучно ехать. И темно.

Ему и Мунину почти сразу закрыли глаза, надев на голову спецназовские шлемы-балаклавы задом наперёд. Одинцов шпынял Салтаханова не просто так. Грамотно выстроенная болтовня позволяет не только прощупать противника и пошатать его психику, но и вызвать раздражение. Тогда собеседник либо совершает ошибки, либо отстраняется и надёжно молчит, не мешая анализировать ситуацию и следить за происходящим…

…вернее, пытаться следить – потому что Одинцов лишь прикидывал время, проведённое в дороге, и запоминал окружающие звуки. А когда микроавтобус наконец остановился, Одинцову развязали затёкшие ноги и куда-то повели, он считал повороты и ступени лестниц.

Это происходило автоматически. Полученная информация не давала ответа на вопрос, куда их привезли. Впрочем, не важно – куда. В центр города, на любую окраину, или Салтаханов вообще развернул автобус и направил прочь от Петербурга… То, что запомнил Одинцов, должно было помочь ему и Мунину выбраться оттуда, где они оказались. А что выбираться придётся самостоятельно – сомнений никаких, потому что академики захватили их точно не для того, чтобы потом выпустить.

Одинцов думал о себе и Мунине как о целом. Даже если их разделят, в чём он тоже не сомневался, надо будет вынудить академиков держать парня где-то рядом. Историк должен быть под рукой, чтобы при случае вместе прорываться на свободу и чтобы не наделал глупостей, оставшись без поддержки: в отличие от Одинцова его к таким передрягам не готовили.

Балаклаву стащили с головы, и Одинцов смог оглядеться. Та-а-ак… Салтаханов с внушительным конвоем… Мунин здесь, уже хорошо… Довольно широкий коридор с ответвлениями – подвал или подземелье. Их везли на лифте, и было не понять, вверх или вниз, но место выдавали решётки многочисленных вентиляционных шахт и особенный воздух: неживой, характерный для систем очистки и рециркуляции.

Звуки тоже были неживыми – Одинцова с Муниным повели по коридору, и шаги полутора десятков человек глохли в толще окружающего бетона. Гладкий тёмно-серый литой пол, как на крупных складах или подземных парковках. Аккуратно выкрашенные светло-серые стены с разноцветными кабель-каналами под невысоким потолком. На потолке – нити ослепительных светодиодных ламп. Квадратные стеклянные окошки в стальных дверях по обе стороны коридора забраны тонкой косой сеткой. Тут и там видеокамеры, уверенно контролирующие каждый метр. Очень чисто и тепло. Одинцов уже не сомневался: это не случайное или наспех переоборудованное подземелье, а убежище или штаб на случай атомной войны.

– Что за бункер? – спросил Одинцов.

Салтаханов и его спутники промолчали. Конвой с пленниками свернул в одно из ответвлений коридора и остановился возле двери, которую распахнул академик, шедший первым. Его коллеги обыскали Одинцова не менее ловко, чем израильтяне. Забрали куртку, часы, брючный ремень и вытащили шнурки из ботинок. Двое крепко держали Одинцова за руки, пока Салтаханов складным ножом эндуро резал верёвки на его запястьях. У следующей двери тем временем обыскивали Мунина. «То что надо, – подумал Одинцов, – будет поблизости».

– Отдыхайте пока, – бросил Салтаханов.

Одинцова подтолкнули вперёд, и дверь за ним захлопнулась.

Комната, будь в ней окна, скорее напоминала бы гостиничный номер, чем тюремную камеру. Мебель в безликом стиле IKEA: толстая столешница, прикрученная к стене, и рядом лёгкий стул, напротив по-армейски застеленной, тоже намертво прикрученной к полу кушетки – невысокий комод с открытыми ячейками… Разве что душ с умывальником и стальной унитаз располагались не в отдельном помещении, а за полупрозрачной перегородкой в рост человека, не доходившей до пола.

Жить можно.

Одинцов постоял в центре камеры, разминая руки, потом сел на жёсткую кушетку и сбросил оставшиеся без шнурков ботинки.

Видимо, Салтаханов сейчас докладывает об успехе операции по захвату и получает инструкции о том, что делать дальше. Поэтому в распоряжении Одинцова появилось время, чтобы тоже подумать: а что дальше?

Их с Муниным бережно доставили сюда – значит, оба нужны целыми и невредимыми. Так поступают с носителями важной информации.

Псурцев очень интересовался работой историка. Неизвестно, зачем ему нужен автор исследования, но понятно, что расспрашивать Мунина собираются не про убийство академиков – иначе выпытали бы всё сразу и с удовольствием тут же прикончили.

Историк не мог положить тех двоих крепышей, так что про убийство будут спрашивать Одинцова. Салтаханов проговорился: академикам известно его спецназовское прошлое, и отнятый у погибших ПСС нашли у израильтян – значит, Одинцов причастен к стрельбе на Кирочной…

…однако его, как и Мунина, не тронули даже пальцем. Почему? Допустим, группа захвата имела строгий приказ обойтись без членовредительства. Но всё равно бойцы не удержались бы от того, чтобы съездить по роже и сломать пару рёбер убийце товарищей. Ну пожурит потом начальство. В первый раз, что ли?

Получается, по этой части к Одинцову претензий не было. И не будет, если только Мунин не проболтается. Но если академиков убил не Одинцов, то кто?

Варакса!

Люди Псурцева пытались захватить Вараксу на автостанции, а к Одинцову не наведались. Хотя он сидел дома – даже искать не надо было! – и потом беспрепятственно уехал в Старую Ладогу. То есть академиков интересовал именно Варакса. Когда его убили, наверняка нашли ПСС и окончательно уверились в том, что на Кирочной побывал он, а не Одинцов. Если так, Мунина тем более не станут подробно расспрашивать об очевидных вещах, и есть надежда, что историк в случае чего догадается свалить всё на погибшего Вараксу.

Одинцов снял свитер, оставшись в футболке, и улёгся на кушетку. Надзирателя в дверном окошечке не было видно, хотя наверняка кто-то караулил в коридоре и видеокамеры стояли внутри комнаты. Академики наблюдали, но не орали, как в тюрьме, что в дневное время лежать запрещается. Тоже хорошо: думать лёжа – сплошное удовольствие…

…и Одинцов снова подумал: почему с ним так церемонятся? Израильтяне вели себя деликатно, потому что хотели узнать про Ковчег Завета, но Псурцеву-то что надо?

Варакса планировал торговаться с генералом – у него было что предложить. У Одинцова ничего такого нет… Хотя почему нет?

Владимир, сам того не желая, подкинул хорошую идею. Судя по его словам, Ковчег Завета – штука очень ценная. Израильтяне считали, что Одинцову известны какие-то секреты реликвии, которую якобы похитил Варакса. Надо сказать об этом Псурцеву: безусловно, генерал в курсе расследования Интерпола, раз на него работает Салтаханов. По следу Вараксы вышли на Одинцова… Получается, академики и израильтяне разрабатывали одну и ту же тему? Да ну, быть не может. И совсем непонятно, при чём тут Мунин и нападение на Кирочной. Но больше ничего Одинцову в голову не приходило.

В общем, надо попытаться действовать так же, как собирался Варакса, решил Одинцов, а дальше – по ситуации. Раз уж ему дали передышку, глупо гонять одни и те же мысли круг за кругом и придумывать ответы, не зная, какими будут вопросы.

Метод «четыре-семь-восемь» Одинцов освоил давным-давно. Четыре секунды – вдох через нос. Семь секунд – задержка дыхания. Восемь секунд – равномерный выдох через нос. И ещё раз то же самое, и ещё. Пока выполняешь эту нехитрую процедуру – успокаивается сердечный ритм. Счёт и концентрация на собственных ощущениях вытесняют любые тревоги. Для крепкого здорового сна достаточно всего пару минут подышать по методу «четыре-семь-восемь».

Одинцов без всякого метода уложился меньше чем в минуту. К встрече с академиками он был готов давно: самурай никогда не точит меч перед боем. Зато спать в последние дни удавалось мало. Самое время наверстать упущенное. Одинцов закрыл глаза с мыслью: вот бы Мунину тоже сейчас выспаться, вместо того чтобы психовать в своей камере…

…и тут же заснул.

38. Превратности культурной жизни

Вечером, после многочасовых лекций и споров, слушателей семинара профессора Арцишева ждал поздний обед или ранний ужин, а за ним – обещанная культурная программа.

К удовольствию профессора, день оказался плодотворным. Дискуссия продолжалась и за едой, и во время обзорной экскурсии в комфортабельном автобусе, который в конце концов доставил спорщиков на Садовую улицу. Пронизывающий ветер по петербургской традиции задувал со всех сторон сразу. Миловидная женщина-экскурсовод пожалела своих подопечных.

– Давайте сначала посмотрим отсюда, – предложила она, и группа прильнула к окнам автобуса. – Перед вами Воронцовский дворец, жемчужина русского барокко середины восемнадцатого века. Он построен во времена императрицы Елизаветы, дочери Петра Первого. Затем дворец пришёл в упадок, а новую жизнь ему подарил правнук Петра, император Павел. В тысяча семьсот девяносто восьмом году Павел принял титул Великого магистра Мальтийского ордена и поселил здесь госпитальеров, которых Наполеон изгнал из европейских владений. Дворец был пожалован ордену и стал именоваться замком мальтийских рыцарей.

Ажурная решётка и высокие кусты отделяли от улицы просторный двор-плац, в глубине которого виднелся ярко подсвеченный трёхэтажный дворцовый фасад. Жёлтое здание украшали сдвоенные белые колоны и пилястры. Удачная игра света подчёркивала изящество высоких оконных арок в обрамлении фигурных лепных наличников.

С обеих сторон решётка упиралась в более скромные флигели, вынесенные далеко вперёд и стоящие прямо на Садовой. Экскурсанты спустились из автобуса и тут же нырнули в маленькую дверь одного из них, чтобы через сквозной ход пройти на плац. Открытое пространство пришлось преодолевать быстрым шагом, пряча лицо от пригоршней ледяной мороси, которые щедро бросал ветер. Тут и вправду было не до красот.

Главный вход с парадной лестницей оказался в портике центральной арки. Учёные окружили экскурсовода и крутили головой, разглядывая причудливый музейный интерьер.

– На проходной вы наверняка обратили внимание на молодых людей в военной форме, – сказала экскурсовод. – С тысяча девятьсот пятьдесят пятого года во дворце располагается Суворовское училище. Здесь курсантов готовят к офицерской карьере, и полноценной экскурсии у нас не получится. Но одно здешнее помещение я всё-таки могу вам показать.

Воронцовский дворец.

Ева, неотлучный Георгий и остальные слушатели семинара во главе с профессором последовали за женщиной, которая привела их в просторный светлый зал с коринфскими колоннами. Отделка стен мрамором, гроздья сияющих люстр, богатая лепнина и росписи заставили экскурсантов замереть в восхищении. Экскурсовод сообщила:

– Мы с вами находимся в Мальтийской капелле. Это лучшее творение великого Джакомо Кваренги, созданное по личному заказу императора Павла.

Пастор перекрестился. Поп кашлянул в бороду и басовито молвил:

– Однако…

– Я понимаю ваше удивление, – с готовностью откликнулась экскурсовод. – Капелла католическая, а Павел Петрович – православный государь и глава Русской православной церкви. Больше двухсот лет назад современники тоже относились к этому с недоумением, многие даже были возмущены. Однако Павел, как Великий магистр древнего рыцарского ордена, не просто посещал Мальтийскую капеллу, но и регулярно участвовал в здешних церковных службах.

Мальтийская капелла, вход (Воронцовский дворец).

Туристы медленно пошли между колоннами, щёлкая камерами мобильных телефонов, а японский учёный водил направо и налево телеобъективом фотоаппарата Nikon.

– Большинство творений Кваренги либо сильно перестроены, либо погибли, – говорила экскурсовод. – Тем выше ценность Мальтийской капеллы, которая выглядит сегодня точно так же, как и в день освящения в тысяча восьмисотом году. По счастью, находятся меценаты, которые любят Петербург, любят российскую историю и готовы финансировать сохранение исторических памятников. Реставраторы закончили работу совсем недавно, и вы можете оценить блестящий результат. Восстановлены не только интерьеры. Капелле вернули её уникальную акустику, и здесь уже прошли первые концерты классической музыки.

Когда группа снова оказалась в фойе, Арцишев объявил:

– К сожалению, в расписании здешних концертов сейчас небольшой перерыв. Поэтому я приглашаю всех завтра после занятий, – он сделал интригующую паузу, – на балет в Мариинский театр.

Слушатели встретили известие радостным гулом. Попасть во всемирно известную Мариинку большая удача! Толстушка из Владивостока даже захлопала в ладоши, а Ева протиснулась через строй коллег к профессору и сказала:

– Спасибо. Я пробовала купить билеты через интернет. Всё давно продано.

– Видите, как славно получилось, – Арцишев прищурился, разглядывая Еву поверх очков. – Но балет будет завтра. А сегодня вечером позвольте пригласить вас в другое достойное место.

Он произнёс название ресторана, и рядом тут же вырос Георгий.

– Это нечестно! – заявил он.

– Что именно?

– Вы… – астроном запнулся, – вы используете своё положение.

– Конечно, – с улыбкой согласился профессор. – А вам никто не мешает использовать своё.

Он повернулся к Еве:

– Так мы едем?

Посещение капеллы завершало культурную программу дня. Часть слушателей семинара собрались ехать на автобусе в гостиницу, где их поселили. Другие изъявили желание зайти в Гостиный двор прямо напротив Воронцовского дворца или, несмотря на погоду, прогуляться по Невскому проспекту – до него было рукой подать.

Перед автобусом ждал «мерседес» с водителем. Арцишев распахнул пассажирскую дверь. Ева махнула рукой Георгию, который печально смотрел им вслед, и нырнула в уютное нутро машины. Последняя модель класса люкс: удлинённый кожаный салон, в подголовники передних кресел вмонтированы телевизионные экраны… Ева оценила и уровень автомобиля, и то, что задние сиденья разделены широким подлокотником: севший рядом с ней профессор держал дистанцию.

– На меня произвело впечатление ваше знакомство с различными областями науки, – говорил по дороге Арцишев. – Вы занимались исследованиями, которые интегрируют математику, физику, химию, биологию, антропологию… Если я не ошибаюсь, даже к математической лингвистике успели руку приложить.

Ева была удивлена:

– Вы так хорошо знаете всех слушателей семинара тоже?

– По-моему, на вводной лекции я упоминал, что вас выбирали по специальному алгоритму. Каждый должен был отвечать определённым требованиям: специализация, научный кругозор, исследовательский потенциал, et cetera. При этом совершенно не учитывались некоторые… гм… личные данные. Простите, но когда я впервые увидел вас в аудитории, то решил, что вы заглянули к нам по ошибке.

– Я привыкла, – без кокетства призналась Ева. – Это не была ошибка.

– Рад слышать. Насколько мне известно, один из последних проектов, на котором вы работали, касался способности молекул генетического кода различать квантовые свойства субатомных частиц. Можете рассказать подробнее?

– Боюсь, мой русский хуже вашего английского.

– Ну так расскажите по-английски, – сказал профессор, и Ева продолжила на родном языке:

– Суть в том, что молекулы ДНК чётко определяют, куда направлен спин электрона или другой элементарной частицы – вверх или вниз. На генетический код влияют частицы только одного направления. А если учесть, что Вселенная – это единая система, в которой все частицы имеют свойство связной согласованности, то…

Ресторан, куда они приехали, и вправду оказался достойным. Интерьеры, обслуживание, кухня – всё на высшем уровне. Несколько великосветских подружек за соседним столом перешёптывались, поглядывая на искрящего пиджаком Арцишева с ослепительной Евой. Очень уж колоритно выглядела эта пара, и необычно звучал их разговор о молекулах генетического кода как живых антеннах, которые мгновенно улавливают передачу квантовой информации из любого места в космосе.

Когда беседа уже подходила к концу вместе с бутылкой хорошего вина под лёгкую закуску, профессор признался:

– Наверное, пора открыть вам секрет. Семинар – это лишь часть моего коварного плана, – на мгновение он сделал страшное лицо. – Я собрал несколько десятков интересных учёных, но не питаю особенных иллюзий. Лишь единицы действительно годятся для решения поставленной задачи. В конце семинара эти избранные получат приглашение на работу в моей лаборатории. Вам я уже сейчас готов предложить контракт. Что скажете?

Ева не успела ответить, потому что возле стола откуда ни возьмись появился Георгий. Он уже где-то выпил – видимо, для храбрости – и заявил:

– Я хочу поговорить.

– По-моему, сейчас вы не самый интересный собеседник, – поднимаясь, ответил Арцишев.

Георгий толкнул его на место.

– Я хочу поговорить с ней!

– Уважаемый, – подоспевший охранник мягко взял астронома под локоть, – давайте отойдём. Господа отдыхают. Не надо мешать.

Георгий сбросил руку охранника, неожиданно развернулся и ударил его в челюсть. Охранник оступился и стал падать на стол подружек-сплетниц. Скатерть, за которую он уцепился, поползла со стола под женский визг и звон бьющейся посуды. От входа прибежали второй охранник с гардеробщиком – в них астроном запустил стулом. Профессор снова вскочил и попытался обхватить Георгия, но тот оказался намного сильнее и быстрее, чем можно было ожидать. Арцишев получил сильный удар в живот и согнулся в три погибели, а разбушевавшийся астроном некоторое время отбивался от персонала и попутно сокрушил ещё пару накрытых столов.

Наконец дебошира скрутили. Двое полицейских появились мгновенно.

– Придётся проехать в отделение, – сказал офицер. – Надо составить протокол.

– Это нельзя сделать здесь? – спросила Ева.

– Нельзя.

– У нас нет претензий, – Арцишев потёр ушибленный бок. – Это наш знакомый, он просто немного выпил и был расстроен. Мы готовы возместить ущерб, и давайте считать инцидент исчерпанным.

– Это невозможно, – повторил офицер. – Был вызов, есть пострадавшие. Может быть, вам досталось не сильно, но у охранника серьёзная травма. Вы на машине?.. Пожалуйста, оденьтесь и езжайте за мной.

– Прошу прощения, что всё так получилось, – сказал профессор, подавая Еве пальто в гардеробе. – Надо же, весь вечер испортили…

На улице Арцишев снова распахнул дверь «мерседеса», впустил Еву в тёплый салон и сам устроился слева от неё.

– А где водитель? – спросила Ева.

– Должен был ждать. И машина открыта… О, уже идёт.

К удивлению профессора, на водительское место сел офицер, с которым они разговаривали в ресторане.

– Я поведу, – сказал он.

Рядом с офицером расположился второй полицейский и через плечо угрюмо глянул на пассажиров. В дверях щёлкнули замки, машина тронулась. Арцишев подёргал ручку – дверь была заблокирована.

– В чём дело? – спросил он. – Что происходит?

– Не волнуйтесь, – успокоил офицер. – Мы скоро приедем.

39. Совпадений не бывает

В кабинете главы Академии царили привычные сумерки.

Иерофант утонул в кожаном кресле у журнального столика. Под низко надвинутым капюшоном бликовали тёмные стёкла очков. Розенкрейцер смотрел на генерала, который застыл у компьютерных мониторов и любовался видеотрансляцией с камер слежения из подземелья.

В советское время Пятнадцатое Главное управление КГБ занималось ядерными убежищами для руководителей государства. В новой России лучшие спецы «пятнашки» продолжали трудиться. Их преуспевающая строительная компания реконструировала особняк для Академии и отгрохала под ним громадный суперсовременный бункер на все случаи жизни. Как известно, случаи бывают разные. Так что боксы наподобие тюремных камер европейского образца в бункере тоже нашлись.

Генерал выбрал сигару в большом инкрустированном хьюмидоре на письменном столе, опустился в кресло напротив Иерофанта и сообщил:

– Вся компания в сборе. Вы получили то, что хотели.

– Как они?

– Сидят по камерам. – Псурцев провёл сигарой под носом и с наслаждением вдохнул богатый аромат. – Одинцов спит, как положено. Столько лет не при делах, но форму держит. Вот что значит старая школа! Американка в шоке, Мунин в истерике… А зачем нужен профессор?

– Тот, кто занимается созданием эгрегора, должен быть внутри группы, – глухо прозвучало из-под маски.

– Вы считаете этих… – генерал в удивлении оторвался от сигары и даже не нашёл нужного слова, – вы считаете их эгрегором?!

– Безусловно. И надеюсь на понимание. Мы занимаемся общим делом, просто вы норовите как можно скорее форсировать процесс, а меня интересует безошибочный результат.

– Интересное кино! То есть, по-вашему, меня результат не интересует?! – Псурцев прицелился сигарой в Иерофанта. – Но ведь это вы возражали, когда я говорил, что работа Мунина связана с вопросами национальной безопасности. Вы сидели сложа руки, когда я терял людей и ловил Вараксу с Одинцовым. Вы настояли на том, чтобы притащить сюда американку, хотя это чревато дипломатическим скандалом. А теперь вы собираетесь играть в интеллектуальные игры?

– Разговор в таком ключе контрпродуктивен. – Иерофант выглядел спокойным, разве что корявое словечко выдавало его напряжение. – Я могу ответить по каждому пункту, но мне жаль времени. Давайте не забывать, откуда вам стало известно про кражу Ковчега Завета и его доставку в Россию.

Действительно, всего несколько часов назад Иерофант получил кодированное сообщение от Вейнтрауба. Старик умолчал об источнике сведений, но пообещал рассказывать о развитии событий. Иерофант дал ответное обещание и срочно связался с генералом, но тоже не стал раскрывать все подробности. Лучше дозировать информацию, чтобы держать в руках основные нити происходящего и оставаться нужным для дела…

…которое приняло новый, совсем неожиданный оборот. Для Псурцева охота на Вараксу и Одинцова была вопросом принципа. Иерофанта же бывшие спецназовцы интересовали только в связи с Муниным и его записками, но вдруг погоня привела охотников к величайшей святыне всех времён и народов.

Баланс в отношениях Псурцева с Иерофантом изменился. До сих пор генерал снисходительно выслушивал мнение розенкрейцера и разве что брал консультации по частным вопросам, а стратегические решения принимал сам со словами: «Я секу поляну вдоль и поперёк, и ещё на три метра в землю».

Так оно и было, но теперь поляна превратилась в минное поле. Где могут таиться мины, какой конструкции и с какими ловушками, кроме Иерофанта, спросить некого. Розенкрейцер почувствовал силу, поэтому Псурцеву пришлось считаться с неудобным партнёром и заявлениями вроде:

– Я знаю, что делать. Но могу выслушать ваши предложения.

Псурцев свирепо клацнул серебряной гильотинкой, отсекая кончик сигары.

– Всё просто, – сказал он. – Надо было не давать Одинцову ни секунды передышки, а сразу брать в оборот. Вараксы больше нет, значит, он – единственный, кому известно про Ковчег. Одинцов, конечно, крепкий орешек, но всё равно расколется. Куда деваться-то? Несколько часов… хорошо, самое бóльшее сутки-двое – и вещь у нас. Дело техники. А теперь мы потеряли темп, и под ногами путаются гражданские. Мунин, который вообще не пришей кобыле хвост и достался Одинцову в наследство от Вараксы. Баба эта американская…

– Я просил бы вас говорить о женщине с уважением, – перебил Иерофант. – Теперь насчёт кажущейся простоты ситуации. Вы мне сейчас напомнили человека, который ночью ищет ключи не там, где обронил, а под фонарём, где светлее. Что если о том, где спрятан Ковчег, знал только Варакса? Тогда Одинцов не сможет этого рассказать, как бы вы ни старались. От вас требуется другое – с его помощью, не торопясь, выйти на след Ковчега.

– Безусловно, я не сомневаюсь в вашей квалификации, – поспешил добавить розенкрейцер, заметив, как недобро сверкнули глаза генерала, – но давайте попробуем взглянуть на проблему шире. И для начала припомним, как развивались события.

Псурцев сердито раскуривал сигару, а Иерофант немного сдвинул медицинскую маску, чтобы удобнее было говорить.

– Исследование Мунина о российских царях – вроде бы рядовая работа, предназначенная для внутренних нужд ордена, – начал он. – Однако Варакса почему-то не хотел, чтобы её текст попал к вам. Не хотел настолько, что убил двоих ваших сотрудников. Видимо, знал, что исследование совсем не рядовое. Косвенно это подтвердила американка, которая дала работе высокую оценку. Ерунда тоже бывает идеально структурированной, но если из-за неё гибнут люди, это не ерунда.

– Ерунда или нет – вы обещали разобраться, и я терпеливо жду, – напомнил Псурцев, окутанный клубами дыма. – А Варакса мог просто что-то скрывать.

– Да, но кто такой Варакса? – подхватил Иерофант. – Тот, кто похитил Ковчег Завета и двадцать пять лет обладал им или, по крайней мере, информацией о том, где он находится. А что такое Ковчег Завета?

Розенкрейцер стал загибать пальцы в перчатках.

– Это невероятная духовная ценность, при помощи которой можно манипулировать целыми странами и народами. Это колоссальная материальная ценность, которую и сравнить-то не с чем. Наконец, Ковчег Завета обладает сказочной научной ценностью, поскольку открывает путь к бездонным энергетическим ресурсам Вселенной.

Псурцев кивал в такт его словам – всё понятно, дальше-то что?

– Варакса доставил Ковчег в Россию, – сказал Иерофант. – Одновременно он очень интересовался деятельностью совершенно определённых российских царей. Значит, между тем и другим существует связь.

– Формальная, – уточнил генерал. – Формальная связь. Если бы Варакса собирал монеты, вы бы говорили о связи Ковчега с нумизматикой.

– Возможно. Только вы упускаете из виду, что связи есть между всеми вашими пленниками…

– Нашими пленниками, – снова поправил Псурцев, а розенкрейцер невозмутимо продолжил:

– …И при этом каждый из них так или иначе связан либо с работой Мунина, либо с Ковчегом Завета, а Одинцов – и с Муниным, и с Ковчегом. Вероятность такого совпадения не просто мала, она практически нулевая.

Совсем недавно то же самое Псурцев говорил Салтаханову: случайных совпадений не бывает. Мысль вернулась бумерангом.

– Нулевая, не нулевая… – недовольно проворчал он. – Предположим, вы правы. Что дальше?

– Дальше надо признать, что группа в бункере собралась не случайно и её участники образуют мощнейшее энергоинформационное поле. Не такой эгрегор, который можно искусственно создать на семинаре, а поле высшего порядка. При движении в этом поле надо с величайшей осторожностью просчитывать каждый шаг. Слишком велика цена ошибки. Если мы выбросим или повредим хотя бы одну деталь эгрегора, последствия могут быть необратимыми.

Генерал сладко потянулся и встал во весь рост.

– Засиделся я с вами. А времечко бежит. И Одинцов уже вздремнул, так что упираться будет дольше. Теории – дело нужное, только надо кому-то и работу работать.

– Ещё несколько минут, – то ли попросил, то ли потребовал Иерофант. – Несколько минут всё равно ничего не решат. Скажите, вы сейчас меня внимательно слушали?

– Как всегда, – ёрническим тоном ответил Псурцев, держа сигару на отлёте и сверху вниз глядя на розенкрейцера.

– Так вот, можете смело забыть всё, что я сказал, потому что на самом деле это не важно.

– О как! Зачем же вы мне тут голову морочили?

– Я пытался убедить вас рациональным путём, – пояснил Иерофант. – Но раз не получилось, придётся зайти с другой стороны.

– Даже не пытайтесь. – Псурцев махнул рукой и направился к письменному столу. – Мистикой меня тем более не пронять. Я материалист в третьем поколении.

– Ковчег Завета – не просто золотой сундук со старинными камнями, который вор украл, а следователь нашёл, – сказал розенкрейцер в спину генералу. – По-вашему, Одинцов прячет вещь и достаточно тряхнуть его хорошенько, чтобы он эту вещь выдал.

– А разве не так?

– Не так. Совсем не так. – Иерофант тоже поднялся из кресла. – В Ветхом Завете написано, что лишь волей Всевышнего определяется место нахождения и любое перемещение Ковчега Завета.

Псурцев уселся на рабочее место и небрежно потряс в воздухе первым попавшимся под руку документом.

– Я тоже много чего могу написать.

– Наверное. Только во Второй Книге Царств про самостоятельность Ковчега царю Давиду рассказывает сам Всевышний.

Иерофант сел напротив генерала по другую сторону стола.

– Вы не представляете, с чем имеете дело, – сказал он. – Во многих местах Ветхого Завета отмечено, что Ковчег сам решает, с кем и куда ему двигаться. Или он решает остаться на месте, и тогда никто – понимаете? – никто ничего не может с ним поделать!

Царь Давид (Иерусалим, Израиль).

Розенкрейцер говорил всё более эмоционально: его спокойствие улетучилось.

– Вы говорите, что это мистика, – продолжал он. – Поверьте, мистики здесь ни на грош. Просто вам как материалисту не нравится термин «воля Всевышнего». Но в законы физики вы верите?

– В законы физики верю. Вы мне очень доходчиво тогда объяснили с зажигалкой. Вы отпускаете – она падает.

– Ну так замените волю Всевышнего на закон физики, который вам неизвестен! И попытайтесь понять то, что я вам говорю. Только от самогó Ковчега или законов, которые им управляют, зависит, что он делает, как работает… или не работает. Он подпускает к себе только избранных. В Ветхом Завете подробно описаны случаи, когда люди пытались контактировать с Ковчегом и тут же погибали: праведники, цари, крестьяне, воины, кто угодно. Не один, не два случая. Их описано много! А было наверняка ещё больше.

Иерофант понизил голос и заговорил с придыханием, навалившись грудью на стол:

– Две с половиной тысячи лет Ковчег Завета скрывался от людей. Но почему-то именно Вараксе с Одинцовым удалось им завладеть. И Ковчег отправился с ними в Россию. То есть они были избраны. Почему-то именно Мунину удалось нащупать связь между Россией и Ковчегом. Значит, он тоже избранный, и Вараксе с Одинцовым это известно. Иначе как объяснить, почему они так заботились о нём и таскали за собой такую обузу? Почему-то именно американка, не знающая истории России, сформулировала тенденции в деятельности русских царей. Вот почему нам так нужны она, Мунин и Одинцов.

– Бог троицу любит, – задумчиво сказал Псурцев. – Хотите сказать, эти трое уникумы и я должен создать для них тепличные условия… Чтобы что?

– Чтобы добраться до Ковчега и управлять им.

Иерофант взял со стола для переговоров бутылку минеральной воды.

– Представьте, что во времена фараонов вам досталось какое-то современное оружие… я не знаю… атомная бомба! – Он подбросил бутылку на ладони. – С ней вы можете победить любую армию и стать владыкой мира, но только если кто-то научит, как этой бомбой пользоваться. Иначе у вас есть просто здоровенный кусок железа, с которым непонятно, что делать. Конечно, бомбой можно колоть орехи, пока она не взорвётся. Но самоуничтожение вроде бы в наши с вами планы не входит. Да и бомбы у нас ещё нет.

Розенкрейцер свернул крышку бутылки, сделал несколько жадных глотков прямо из горлышка и подвёл итог:

– Эти трое связаны с Ковчегом Завета и могут с ним взаимодействовать. Вернее, уже взаимодействуют. Как – ещё не знаю, но узнаю. Мы будем осторожно нащупывать связи и распутывать ниточку за ниточкой, пока не увидим всю картину.

Псурцев долго молчал, покусывая кончик сигары.

– Конечно, можно попробовать, – наконец сказал он. – Угробим лишних пару дней, ладно уж. Одинцов никуда не денется. Мунин тоже, и американка всё равно уже здесь… Только я не понимаю, зачем к этим троим надо приплетать четвёртого.

Иерофант хлебнул ещё минералки.

– Профессор – не четвёртый, тут сложнее. Он что-то вроде непериодической дробной части у числа пи. Хвост, который роднит обычную тройку с бесконечностью и превращает её в мостик между земным Хаосом и небесным Абсолютом…

– Но вы же материалист, – спохватился он, – и не любите всех этих штучек. Вам не надо сложнее, вам надо проще… Пожалуйста. Профессор нужен для того, чтобы женщина успокоилась. С теми двоими она не в ладах, а ему доверяет. И ещё кто-то должен подталкивать работу эгрегора в нужном направлении. Делать это изнутри намного удобнее, а снаружи мы будем координировать ход процесса через вашего человека. Все знают, что у Арцишева пунктик насчёт Ковчега Завета. Логично, если он станет рыть землю, чтобы найти Ковчег, и потянет за собой остальных. Вы удовлетворены?

Генерал был удовлетворён, хотя и не подал виду. Ему пришлось битый час прикидываться дуболомом, чтобы Иерофант рассказал больше, чем собирался. А несколько лишних дней можно и подождать.

Этот раунд у своего партнёра Псурцев выиграл.

40. Суета и томление духа

Ева заставляла Вейнтрауба нервничать.

Разница во времени между Парижем и Санкт-Петербургом не слишком большая. Но когда за окнами отеля «Де Крийон» в столице Франции стоит поздний вечер, в российской северной столице на дворе уже ночь.

Какими бы увлекательными ни были занятия на семинаре, думал Вейнтрауб, и какой бы захватывающей ни была культурная программа для участников, приличия требовали уже вернуться домой в такую пору. Однако Ева не реагировала на видеовызовы, которые он отправлял. Дозвониться на её мобильный тоже не удалось.

Личный врач помог старику принять ванну и, запахнувшись в толстый гостиничный халат, перейти в спальню. Роскошный мраморный пол красив, но скользок и опасен, а перелом шейки бедра и даже простое падение в девяносто лет может стать фатальным.

Вейнтрауб улёгся на широченную кровать с балдахином в изголовье. Привычно выпростал из рукава дряблую голубоватую руку, позволяя врачу измерить давление, перекинулся с ним несколькими дежурными фразами и после взаимных пожеланий спокойной ночи остался один.

Он ревновал Еву с тех пор, как впервые увидел лет двадцать назад. Ревновал и бесился, потому что чёртовой девчонке от него никогда ничего не было нужно. Миллиардер привык к бесконечной череде просителей. Он потерял счёт лощёным светским хищницам, готовым ради его покровительства на что угодно. А Ева не воспринимала его как мужчину и даже не делала вид, что Вейнтрауб интересует её в этом качестве.

Красавица математик принимала его советы и помощь, когда дело касалось учёбы или работы в престижных лабораториях. Но в колледже и в университете, а потом в научных центрах никто ни разу не упрекнул старика в том, что он протежирует смазливую бездарность. Ева была безукоризненна везде, куда устраивал её Вейнтрауб. Она действительно оказалась блестящим учёным. Намного более талантливым, чем можно было предположить. Если бы даже старик тратил на покровительство какие-то деньги, работа Евы окупала их с лихвой.

Девчонка понимала и принимала лишь взаимовыгодные партнёрские отношения. Чистая математика и холодный расчёт. Она не забывала того, что делал для неё Вейнтрауб, и не оставалась в долгу. Другие видели в нём спонсора, от которого не грех урвать кусок пожирнее. Ева позволяла лишь инвестировать в себя, чтобы потом щедро вернуть вложенное.

В какой-то момент старик с этим смирился и понял, что снова ревнует, только когда его тайная пассия вдруг влюбилась по уши в эмигранта из России, с которым познакомилась в очередной лаборатории на совместном проекте. Она вдруг стала пропадать на несколько дней. Срывала задания, не отвечала на телефонные звонки, огрызалась на претензии, которые предъявлял Вейнтрауб…

…а он сходил с ума, но ничего не мог поделать. Восьмидесятилетний миллиардер, менявший правительства и управлявший войнами, оказался бессильным перед шоколадной синеглазой бестией с длинными ногами и умнющей кудлатой головой. Вейнтрауб старался отвлечься, изнуряя себя работой, и в своём почтенном возрасте впервые узнал реальный смысл слов «пошаливает сердце».

Потом что-то перегорело, что-то удалось забыть, сумбурный роман Евы с русским учёным постепенно сошёл на нет и после недолгого замужества тоже канул в прошлое. На годы она снова стала безраздельно принадлежать Вейнтраубу – так он считал, поскольку его связывали с Евой особые отношения, неизвестные и недоступные никому другому. Мимолётные бойфренды, необходимые любой нормальной женщине для здоровья, не в счёт.

Общение с Евой придавало ему сил и магическим образом успокаивало. Но сейчас, когда старику так не терпелось поговорить, Ева снова куда-то пропала, и это снова было связано с Россией.

Первый Храм в Иерусалиме (реконструкция).

Мысли о России неотступно крутились в голове Вейнтрауба с того момента, когда он услышал от Жюстины о Ковчеге Завета. Пугало даже не то, что древняя реликвия в самом деле существует и снова обретена. При чём здесь Россия? Вот что не давало покоя.

Президент Интерпола не догадывалась, сколько знает о Ковчеге старый миллиардер.

Отец Вейнтрауба религиозным не был, но и не возражал, когда мать водила маленького Хельмута в кирху: семья стоит на традициях, и знаменитое немецкое правило трёх «К» представлялось Вейнтраубу-старшему одним из таких устоев.

Интерес к Ковчегу не как святыне – или не только святыне – Хельмут тоже унаследовал от отца. Детское воображение будоражил таинственный золотой сундук, не похожий ни на что в мире, который то гудел, то переносился с места на место или указывал путь, куда его надо нести, то помогал выиграть битву или разрешал врагам захватить себя, а потом заставлял униженно вернуть владельцам…

Став постарше, Хельмут Вейнтрауб с интересом слушал приятелей отца – учёных, которые без трепета соединяли оккультное с рациональным и анализировали Ковчег Завета как устройство, имеющее строгую конструкцию и предназначенное для выполнения конкретных функций. Неспроста ведь израильские кочевники веками таскали его с собой и чуть не целую книгу Торы посвятили описанию того, что можно и нужно делать с Ковчегом, а чего нельзя.

Лет сорок назад, после того как Израиль выстоял в нескольких войнах, разгромил нападавших арабов, обрёл нынешние границы и заключил мир с самым сильным своим врагом – Египтом, на Ближнем Востоке стала устраиваться нормальная жизнь. И тут же в Землю обетованную потянулись всевозможные искатели древних тайн, от профессиональных историков и археологов до авантюристов и мошенников всех мастей. А самой древней и самой важной тайной тех краёв всегда был и по-прежнему оставался Ковчег Завета. Через два-три года Вейнтрауб услышал первое сообщение о том, что золотой сундук со скрижалями найден. Потом ещё и ещё…

Вейнтраубу показывали секретные старинные карты и смазанные фотографии отысканного артефакта. Его умоляли помочь с разрешением на раскопки, ему предлагали финансировать научные экспедиции и уговаривали просто дать денег чёрным копателям под обещание доставить Ковчег хоть на дом.

Ко всему этому старик относился спокойно. Даже расставался с какими-то деньгами, чтобы его неофициально держали в курсе дела. Потому что был уверен: Ковчега Завета не существует. Того самого, настоящего сундука, а не имитации – более или менее древней.

Вейнтрауб достаточно подробно изучил пророчества, с которыми разные религии связывали новое обретение святыни. Вывод напрашивался один: это невозможно, так же как невозможно появление Третьего Храма в Иерусалиме. Мудрый Соломон построил Первый Храм – его сожгли ассирийцы. На том же месте возвели Второй Храм, который разрушили римляне. С тех пор евреи ждут появления Третьего Храма – снова с Ковчегом Завета в самом сердце, в Святая Святых…

…но мусульмане построили свои мечети на месте еврейского Храма. Если воспринимать пророчество буквально, то сначала придётся их снести, а потом уже возводить новый Храм – чего быть не может. Тем более обретение Ковчега должно свидетельствовать о грядущем конце нынешнего мира и начале Эры Благоденствия. Это знак скорого пришествия Мессии: иудеи называют его Машиах, последователи Иисуса по-гречески – Христос, мусульмане по-арабски – Махди. В разных религиях пришествие окружено разными условиями, но суть одна. И рассудок отказывался её воспринимать…

…так же как Вейнтрауб не мог поверить в то, что Ковчег Завета оказался в России. До сих пор святыню связывали с Израилем, Иорданией, Эфиопией – при чём тут Россия?!

Услышанное от Жюстины выглядело так дико и несуразно, что парадоксальным образом походило на правду. Вейнтрауб не собирался обсуждать новость ни с кем и даже российскому Иерофанту сказал далеко не всё. Однако Ева сейчас была очень нужна – ведь так удобно, что она уже в Петербурге! Но стоило связаться с русскими, и снова от неё ни слуху ни духу.

Вейнтрауб ещё долго лежал в темноте без сна, по-разному складывая в голове перспективы, которые открывало ему знание о Ковчеге, и прикидывал возможные причины переезда реликвии на другой континент.

41. Эгрегор в сборе

– Я гражданка Соединённых Штатов, – для большего эффекта Ева говорила по-английски. – Моё похищение вызовет международный скандал. Я требую, чтобы меня немедленно освободили.

– Это не похищение, – по-русски ответил Салтаханов, взглядом джигита ощупывая и раздевая американку. – Присядьте, пожалуйста. Надо немного подождать, пока все соберутся.

Комната в бункере, куда привели Еву, предназначалась для инструктажа охраны и небольших совещаний. Само собой, никаких окон, на светлых стенах только вентиляционные решётки и видеокамеры. Два ряда по три прикрученных к полу стола со скамьями и напротив ещё один стол со стулом – место инструктора…

…с которого поднялся Салтаханов, когда в комнату вошла Ева. Дверь закрыли снаружи. Американка уже собиралась сесть за стол, но услышала, что дверь открывается снова, обернулась – и к ней бросился Арцишев, которого впустили в комнату следующим.

– Боже мой, дорогая, как вы? Всё в порядке?

Отечески обняв Еву, профессор повернулся к Салтаханову.

– Потрудитесь объяснить, что происходит!

– Я здесь именно для этого, – сказал Салтаханов, – вы присаживайтесь пока, разговор у нас не короткий… Прошу, прошу!

Профессор с Евой сели рядом на скамью за первым столом.

Бледный Мунин запнулся в дверях и рассеянно кивнул присутствующим. Он поддерживал спадающие джинсы, шаркая ботинками без шнурков. Салтаханов и ему сделал приглашающий жест. Мунин выбрал место за последним столом во втором ряду, подальше от Евы и профессора. Сел и уставился перед собой в полной прострации.

Приведённый последним Одинцов тоже шаркал – не только руки, но и ноги у него были скованы браслетами. Короткие цепи между ними соединяла стальная цепь подлиннее.

– Здравствуйте всем, – сказал Одинцов и обратился к Салтаханову: – Мне куда?

– Куда хотите, – ответил тот, – но я очень прошу вас не делать глупостей. Под мою ответственность конвой остался за дверью. Давайте без экстрима.

– Как скажете, – согласился Одинцов, прошаркал к Мунину и сел рядом.

– Привет, наука! – сказал он, несильно толкнув историка локтем. – Отдохнул немножко?

Мунин вдруг вцепился в свитер Одинцова, уткнулся носом ему в плечо и глухо зарыдал.

– Вода есть? – Одинцов глянул на Салтаханова. – Про виски я уже не спрашиваю.

Из-за двери передали упаковку небольших пластиковых бутылок с водой. Салтаханов расставил их перед пленниками и сел на место инструктора. Он подождал, пока Мунин, давясь, напьётся и немного успокоится, а потом сказал:

– Все в сборе, так что можем начинать. Время позднее, и у каждого из нас был очень тяжёлый день, поэтому я…

– А вы, собственно, кто? – прервал его профессор. – И почему мы должны вас слушать? Где мы вообще находимся?

– Мы арестованы, или мы похищены, или какой наш статус? – добавила Ева по-русски: присутствие Арцишева возвращало ей уверенность.

Одинцов помалкивал. Если этому приятелю американки в попугайском пиджаке охота нарываться на неприятности – сколько угодно. А он пока осмотрится и сориентируется.

– Немного терпения, – предложил профессору Салтаханов. – Именно с этого я и собирался начать. Вы не арестованы и не похищены, а на некоторое время помещены в безопасное место. Не важно, как оно называется, важно, что здесь вам ничто не угрожает.

– Это не ответ! – Арцишев кипел от возмущения.

– Если вы не будете перебивать, услышите то, что вас интересует, – миролюбиво сказал Салтаханов: перед этой встречей Псурцев тщательно проинструктировал его, как надо строить разговор. – Давайте знакомиться.

Он присел на край своего стола, старясь подчеркнуть непринуждённость беседы, и обратился к Одинцову с Муниным:

– Этот энергичный господин – профессор Арцишев. Выдающийся российский учёный, мировая знаменитость и руководитель семинара, в котором участвует наша гостья из Америки. Её, как я понимаю, вам представлять не надо.

Одинцов не удивился присутствию Евы, ведь академики знали об их встрече и о том, что она связана с исследованием Мунина. Очная ставка с ней – нормальное дело. Зато Арцишев – дело совсем другое. Одинцов помнил реакцию Вараксы на фамилию профессора, произнесённую Евой в узбекском ресторане. Помнил книги Арцишева, которые они с Муниным нашли во флигеле. К папке Urbi et Orbi профессор отношения не имел, зато был как-то связан с тайной Вараксы, а значит, с тайной Ковчега Завета. То есть Псурцеву о ней известно, и торговаться с ним придётся как-то по-новому.

– А вам, уважаемый профессор, я хотел бы представить господина Мунина, он историк, – продолжал Салтаханов, и Арцишев развернулся всем корпусом, чтобы посмотреть назад. – Господин Одинцов – бывший военный и, как говорится, человек из легенды. Мы с ним уже встречались, а всем остальным сообщаю, что моя фамилия Салтаханов, я сотрудник российского бюро Интерпола.

Профессор перевёл взгляд на Салтаханова.

– Почему Интерпол держит человека из легенды в кандалах – это не моё дело, – сварливо заявил он. – И почему историк заливается слезами – тоже. Но мы с моей спутницей не представляем никакого интереса для вашей конторы. Мы учёные, и потрудитесь нас освободить. А дальше я буду разбираться с вашим начальством. Слышите, Салтаханов? Я требую, чтобы нас немедленно освободили!

Салтаханов пересел за стол и нарочито не спеша начал:

– Господин Арцишев, мне кажется, вы радикально измените свою точку зрения, когда узнаете, для чего мы собрали здесь такую необычную компанию. Я готов принести самые искренние извинения за способ, которым это сделали мои коллеги. Поверьте, у нас не было выбора. Что же касается вас, господа, – он перевёл взгляд на Одинцова с Муниным, – вы вообще достались нам пленниками и только выиграли в статусе: теперь вы скорее гости.

– Я заметил, – для убедительности Одинцов звякнул цепью. – У евреев были верёвки, а здесь всё солидно и камера со всеми удобствами.

– Лучше называть это место гостиницей, – по-прежнему не спеша и мягко продолжал Салтаханов. – Условия довольно спартанские, согласен. Увы, с этим придётся примириться… на какое-то время.

– Предупреждая ваш вопрос, – он посмотрел на Еву, – сообщаю: вещи, которые вам необходимы, привезут сюда с мест вашего проживания. Это касается всех присутствующих. Вы можете составить самый подробный список – одежда, обувь, косметика, предметы гигиены, лекарства и так далее. Пожелания к меню, кстати, тоже принимаются. Не обещаю, что кухня будет ресторанной, но мы сделаем всё от нас зависящее, чтобы вы чувствовали себя достаточно комфортно.

Ева с отвращением представила себе, как чужие люди копаются в её вещах, и нервно хлебнула из бутылочки тепловатой воды. Вейнтрауб клялся, что встреча с Муниным и этим симпатичным Одинцовым – теперь Ева знала его фамилию – пройдёт без последствий. Она поверила, а старик соврал и втравил её в какую-то криминальную авантюру…

– Я хочу видеть американского консула, – заявила Ева. – Это возможно по международным законам.

– Это невозможно, – ответил Салтаханов.

– Какого чёрта?! – Профессор встрепенулся и стал вылезать из-за стола. – Мы теряем время. Позовите старшего.

– Сядьте! – гаркнул Салтаханов и уже тихо, но жёстко повторил: – Сядьте, пожалуйста. И дослушайте. Старший здесь я. Все вопросы задавайте мне. Охране запрещено с вами разговаривать, поскольку дело касается вопросов национальной безопасности. Безопасности нашей страны, безопасности вашей страны, – он кивнул Еве, – и безопасности человечества в целом. Потому что эта группа собрана для поиска Ковчега Завета.

Профессор бухнулся на место, потянулся к бутылочке и машинально повторил:

– Ковчега Завета?!

– Вы что-нибудь понимаете? – спросила его Ева, но профессор молча пил воду и, казалось, её не слышал.

– Бред какой-то, – тихо произнёс Мунин.

«Оппа, – подумал Одинцов. – Неожиданный поворот».

– Надо поискать – поищем, – сказал он и снова толкнул историка локтем. – Да, наука?

– Только мы с товарищем не в курсе, – добавил Одинцов, обращаясь к Салтаханову. – Ты объясни, что надо делать, где копать…

– Другой разговор! – оживился Салтаханов. – Копать не придётся. Мы обменяемся информацией и выйдем отсюда. Чем скорее, тем лучше. Мне тоже не слишком улыбается сидеть взаперти, даже в такой приятной компании.

– Меня будут искать, – подал голос профессор. – У меня же семинар полным ходом… Утром лекция, вечером я всех в Мариинку пригласил…

– Меня тоже будут искать, – сказала Ева.

– Ничего, – успокоил их Салтаханов, – чуть позже мы с вами отдельно обсудим, как сделать так, чтобы о вас никто не тревожился и вас никто не тревожил. Пусть пока думают, что вы загрипповали. Это нормально.

– У меня тоже есть пара личных вопросов. – Одинцов звякнул цепью и показал кандалы, подняв скованные руки над столом насколько возможно. – По поводу этого… и ещё кое-чего.

– Про виски я помню, – усмехнулся Салтаханов, – остальное потом. А сейчас давайте я расскажу, как мы будем строить нашу работу.

Он поднялся из-за стола, шагнул к стеклянной классной доске, которая висела на стене у него за спиной, и застучал мелом по матовой зеленоватой поверхности.

42. Кто есть кто

Эгрегор, значит…

Псурцеву было достаточно хорошо видно тех, кого Иерофант считал эгрегором. Генерал сидел в маленькой тёмной комнате по другую сторону доски, на которой Салтаханов рисовал схему, и разглядывал пёструю компанию через толстое зеленоватое стекло.

Слушать мешал стук и скрип мела: чувствительные микрофоны устанавливали второпях. «Надо сказать, чтобы поправили», – подумал Псурцев. Он мог слушать и наблюдать за происходящим на мониторах в своём кабинете, видеокамер хватало, но слишком дорог был эффект собственного присутствия, пусть и неполноценного.

– Нам предстоит общими усилиями раскрыть тайну, – гулко звучал из колонок голос Салтаханова. – Может быть, это самая важная тайна в истории человечества. Поэтому друг от друга тайн у нас быть не должно.

– Я говорю не про личную жизнь, – уточнил он, посмотрев на Еву, – если она не связана с общей задачей. Итак, что мы имеем?

На доске Салтаханов нарисовал большой прямоугольник с буквами «КЗ» в центре, обозначающий Ковчег Завета, и принялся окружать его изображениями человечков, которые подписывал именами участников эгрегора.

– Господин Мунин, с которого, можно сказать, всё началось, – сказал он, рисуя ручки-ножки-огуречик, – обнаружил некую тайну. Даже не тайну, а её следы. Констатировал существование тайны – так, наверное, правильнее всего. Своим открытием он намеревался поделиться с орденом розенкрейцеров…

– А это здесь при чём? – удивился Арцишев.

– Для учёного вы удивительно нетерпеливы, – обернулся к нему Салтаханов. – Наш историк – адепт первой ступени ордена Розы и Креста, который много лет совершенно легально действует в России и многих других странах мира. Думаю, гораздо бóльшим сюрпризом для вас будет то, что очаровательная слушательница вашего семинара… Можно я буду называть вас Евой?

– Можно, – сказала Ева, – это моё имя.

Она уже взяла себя в руки и решила просто впитывать информацию, чтобы заняться её анализом позже, когда будет набран достаточный массив.

– Ева тоже розенкрейцер, только гораздо более высокого ранга, – сообщил Салтаханов. – Не подскажете, какого именно?

– Это не имеет значения, – американка посмотрела на профессора, который чуть отстранился на скамье и буравил её взглядом. – Что-то не так?

Арцишев кашлянул в кулак:

– Гм… Видите ли… Нет, всё так, просто мне в голову не могло прийти… Всё в порядке, простите.

– Так вот, – продолжал Салтаханов, – господин Мунин определил двенадцать сфер, в которых обнаружил сходство между действиями трёх российских монархов – Ивана Грозного, Петра Первого и Павла Первого.

– Просто Павла, – сказал Мунин. – Если бы на престол взошёл новый Павел, этот стал бы первым, а тот вторым. Но Павел был единственным императором с таким именем. Поэтому он – просто Павел.

– Не вижу смысла спорить, – согласился Салтаханов. – Главное, ваши выводы гласили, что все трое действовали в рамках единой программы. И выполняли её примерно с середины шестнадцатого века до начала девятнадцатого – то есть от начала царствования Ивана Четвёртого до убийства Павла… единственного. Вы проделали колоссальную работу, честь вам и хвала. Однако ни о содержании программы, ни о том, кто её составил и сообщил всем троим, в исследовании не сказано. Вы поправляйте меня, если я ошибаюсь.

– Не сказано, потому что у меня была другая задача, – насупился Мунин. – И я эту задачу решил.

Салтаханов простучал мелом по доске и связал пунктирной линией потешного человечка, который изображал Мунина, с прямоугольником в центре.

– Я нарисовал пунктир, потому что прямой связи между исследованием и Ковчегом Завета пока не видно, – пояснил он. – Однако есть основания считать, что такая связь существует, и мы об этом ещё поговорим.

Салтаханов снова обратился к Еве:

– Ваш приезд на семинар профессора удачно совпал с окончанием работы Мунина. По просьбе руководителей ордена вы проанализировали материалы исследования. Не фактическую составляющую, а логику и внутренние взаимосвязи. Вам удалось подтвердить существование признаков системы, общей для Ивана, Петра и Павла. Вы сформулировали направления, в которых действовали эти трое.

Псурцев морщился от скрипа мела по доске, который доносился из колонок, пока Салтаханов увлечённо рисовал Еву. Схематичный человечек получился похожим на Мунина, но на лице красовалась улыбка, на голове – кудрявая копна волос и ноги были заметно длиннее. «Запал на бабу, – констатировал Псурцев. – Оно и понятно». Для генерала вызывающая красота Евы тоже оказалась неожиданной и мешала воспринимать американку беспристрастно.

Салтаханов провёл линию, соединив человечка-Еву с человечком-Муниным. Ещё одним пунктиром он связал Еву с Ковчегом и снова сделал оговорку: непосредственной связи пока нет, но…

– Что же касается господина Арцишева, то здесь никаких сомнений, – сказал Салтаханов, уверенно провёл две жирные линии от нового схематичного человечка: одну – к Еве, другую – к Ковчегу – и пояснил:

– Ева приехала на семинар профессора, а сам он давно и обстоятельно исследует Ковчег Завета. Даже книжку написал, в которой рассматриваются различные версии – что это за устройство такое.

– Три книжки, – поправил профессор, – и ещё статей с десяток по меньшей мере. Дело в том, что Ковчег надо рассматривать именно как высокотехнологичное устройство, в отрыве от мистики, которую наворотили вокруг него религиозные деятели. Тогда становится очевидным, что…

– Пожалуйста, – взмолился Салтаханов, – давайте сперва разберёмся с членами команды! Завтра встанем пораньше и начнём день с вашей лекции. Нет сомнений, что из всех присутствующих вы наиболее полно и разносторонне знакомы с предметом, который нам предстоит отыскать. Наверняка одной лекции будет мало, и мы с благодарностью воспользуемся вашими знаниями. Но сейчас уже поздно, все устали, всем надо выспаться…

И правда, Ева с трудом подавляла зевоту – её клонило в сон. Мунин тоже клевал носом. Профессор снял очки и тыльной стороной кисти промокнул глаза.

– Наконец господин Одинцов, – сказал Салтаханов, и его стараниями на доске со скрипом появился здоровенный человечище. – Не в обиду будь сказано всем остальным, лично для меня это пока самый интересный и загадочный член команды. Судите сами. Совершенно случайно Одинцов оказывается сотрудником того же учреждения, где работает Мунин…

Салтаханов начертил линию между изображениями обоих.

– …совершенно случайно они знакомятся, совершенно случайно встречаются с Евой, – меловая черта потянулась от Одинцова к Еве, – и совершенно случайно мы вызволяем их из плена, где они тоже оказались вместе.

– Это Вараксе надо спасибо сказать, – улучил момент Одинцов. – Он Мунина прихватил, когда ваши ребята папку отнимали. Укокошил ребят, собрался залечь на дно и попросил присмотреть за парнем. В общем, он мне вроде как от Вараксы по наследству достался. Да, наука?

После очередного толчка локтем задрёмывающий Мунин кивнул и шмыгнул носом, покрасневшим от слёз. Одинцов надеялся, что историк понял смысл сказанного.

– Кто такой Варакса? – спросил профессор и неожиданно зевнул. – Простите…

– Это оч-ч-чень интересный приятель Одинцова, – ответил Салтаханов. – Можно сказать, сообщник. Он, к сожалению, погиб вчера… гм… в результате несчастного случая. И Одинцову теперь придётся отдуваться за двоих. Потому что наш с вами базовый постулат звучит так: случайностей не бывает! Я сказал, что всё началось с работы Мунина. А на самом деле всё началось намного раньше, когда Одинцов и Варакса привезли Ковчег Завета в Россию.

Псурцев с интересом наблюдал за Арцишевым. Профессор собирался зевнуть ещё раз, но застыл с перекошенным лицом.

– Как это? – спросил он, справившись с гримасой. – Что значит – привезли в Россию?

– Значит, взяли – и привезли, – для наглядности Салтаханов изобразил, как поднимает нечто двумя руками и переносит с места на место.

– Этого не может быть, – профессор обернулся к Одинцову. – Вы привезли Ковчег? И где он?

Одинцов пожал плечами.

– Понятия не имею. Я сам об этом только что узнал. Если бы всё было так просто, из меня бы ваш Ковчег давно вытряхнули, а вы бы здесь не сидели. И Мунин не сидел бы, и Ева тем более. Потому что зачем?

– Вот именно – зачем? – Арцишев обернулся к Салтаханову.

– Анекдот есть такой, – продолжил Одинцов, снова привлекая к себе внимание профессора и остальных, – про современную больницу. Чтобы поставить пациенту клизму, нужны четыре специалиста. Один знает – кому ставить, второй – куда, третий – зачем и четвёртый – как.

– Пациент у нас есть, – Одинцов кивнул на Салтаханова, – и нас как раз четверо. Дело за немногим.

Псурцев усмехнулся в комнатке за стеклом. Толково изложено, что тут скажешь… Молодец Одинцов. А другие в КУОС не попадали: как говорится, если при отборе допущена ошибка – обучение не имеет смысла. Одинцов хорош, вот Салтаханов напрасно тянет время. Генерал бросил взгляд на часы. Давно уже пора закругляться.

– Осторожнее с шуточками, – посоветовал Салтаханов, исподлобья глядя на Одинцова и стараясь сохранять спокойствие. – Вы не в том положении. Но смысл уловили верно. Допустим, это Варакса спрятал Ковчег и вы ни при чём. В любом случае вам четверым при моём посильном участии предстоит сообразить, как его найти.

Он положил мел на полочку под доской и, отряхивая руки, уселся на место инструктора.

– С функциями каждого примерно понятно. Судя по тому, как Варакса вёл себя по отношению к вам, – Салтаханов обратился к Мунину, – вы знаете что-то очень важное. Это важное явно связано с Ковчегом и может привести нас к нему.

– Вы, профессор, – Салтаханов повернулся к Арцишеву, – лучший эксперт, какого только можно пожелать. Вы знаете всё про Ковчег. Поможете разобраться, что же мы ищем и как с ним надо обращаться.

– Вы, Ева – прекрасный аналитик, – Салтаханов не удержался, – прекрасный во всех смыслах слова. Вы уже начали работать с информацией Мунина и будете дальше анализировать сведения, которые дадут историк с профессором. А главное, будете анализировать то, что скажет он.

Салтаханов ткнул пальцем в сторону Одинцова и перевёл на него недобрый взгляд.

– Вы единственный, кто много лет был знаком с Вараксой. Вы должны знать его как облупленного, и с вашей помощью мы восстановим его логику. Кроме того, вы единственный из нас, кто уже прикасался к Ковчегу. Можете говорить что угодно, только я в этом уверен.

– А вот я не уверен, – возразил профессор и надел очки. – Совсем не уверен. Более того, это почти невероятно. Только сейчас уже сил нет объяснять почему. Спать хочется – просто с ног валюсь.

– Да, конечно, – Салтаханов поднялся, – на сегодня мы закончили. Как принято говорить, всем спасибо, все свободны. Вас проводят к вашим номерам.

Профессор с Евой тоже встали. Одинцов кивком указал Мунину на дверь и слегка подтолкнул плечом; проследил, как историк в спадающих джинсах шаркает на выход, и окликнул Салтаханова:

– Ещё минутка найдётся? Надо бы кое-что обсудить.

– Завтра, – сказал Салтаханов.

– Сегодня. Сейчас.

43. Еврейское счастье

Окна бизнес-центра смотрели на купола церкви.

Церковь, принадлежавшую общине старообрядцев, недавно закончили реставрировать таджики. Результат напоминал о пропавшем граде Китеже и вполне соответствовал древнерусскому названию улицы – Тверская.

Находка для фотографа, подумал Владимир: пасмурная мартовская ночь; мокрая пыль, вьющаяся в розоватых пятнах света уличных фонарей, – и отражение живописного храма, которое крупными мазками стекает с высоченной зеркальной стены элитного жилого дома по соседству.

И до парящего над суетой Смольного собора отсюда рукой подать, и до уютной грузинской церкви не слишком далеко, и до лютеранской кирхи, и до польского костёла…

…а синагога вообще располагалась в зале неприметного серого здания, двумя этажами ниже представительства государства Израиль, где задумчиво перебирал книги Владимир. Этот бизнес-центр построили давно – когда зеркальной стены в помине не было, в кирхе процветал ночной клуб со стриптизом, а в развалинах старообрядческой церкви рукастые мужики покрывали бронёй «мерседесы» для первых новых русских и братков – любителей здоровенного золотого креста на пузе.

Всё переплелось в этом тихом уголке исторического центра: люди, народы, религии, конфессии… Строители-мусульмане, ремонтирующие храм христиан-староверов перед окнами синагоги… Ирония судьбы, почему-то не удивлявшая в Петербурге, который Владимир привычно называл Ленинградом – как и большинство эмигрантов, уехавших на излёте существования Советского Союза.

Весной девяносто первого Владимир перебрался из Ленинграда в Израиль. Вещи в контейнере тогда было принято отправлять пароходом. Получается, навстречу его пожиткам двое русских везли на корабле древнееврейскую святыню, похищенную в Эфиопии. Лихой сюжет, что и говорить. Прямо кино. О том, что ещё когда-нибудь ему придётся читать «Комсомольскую правду», после отъезда Владимир тоже не думал. А вот ведь как вышло…

Он перевёл взгляд с едва различимых чёрных куполов за окном на канцелярский стол перед собой, где лежал пухлый альбом с газетными вырезками Вараксы. В заметках говорилось об интересе российского руководства к древнерусской столице. Немало статей посвящалось Фонду Андрея Первозванного, который развил на берегу Волхова энергичную деятельность. Подряд шли многочисленные отчёты о посещении Старой Ладоги президентом Путиным. На полях вырезок Варакса ставил даты публикации. Владимиру бросилось в глаза, что Путин приезжал едва ли не каждый год начиная с 2003-го. Для напряжённого графика главы государства – необычная активность, ведь городок расположен вдали от Петербурга и популярных туристических маршрутов. Ни особых событий там не происходит; ни знаменитых святынь или выдающихся памятников нет. Но президент России с приближёнными полтора десятка лет почему-то уделяют Старой Ладоге особенное внимание…

Владимир закрыл альбом и потянул из пачки очередную сигарету. Во рту уже саднило, хотя курево он привёз из Израиля: в России привычная марка отдавала сеном. На столе белел список книг Вараксы, составленный Муниным; здесь же и на соседних столах стопками лежали сами книги.

Копия списка давно ушла в штаб-квартиру Моссада; за стеной сейчас сканировали таблицы с выписками и отправляли следом. А Владимир в задумчивости курил одну сигарету за другой.

Почему Одинцов оставил ему библиотеку своего приятеля? Надо полагать, не хотел, чтобы книги попали в руки тех, кто забрал его и Мунина. А выбор был невелик – либо одни, либо другие. Но зачем вообще он собирался вывезти с дачи это собрание?

Эмблема Моссада, политической разведки Израиля.

Допустим, двадцать пять лет назад Одинцов и Варакса украли и спрятали Ковчег Завета. Почему с тех пор о реликвии не было слышно? Почему они не предприняли ни единого шага, для того чтобы хоть как-то воспользоваться своим приобретением?

По какому принципу отобраны книги и что в них искали? Почерк во всех таблицах и заметках на вложенных листках – один и тот же; наверняка это рука Вараксы. Почему Одинцов не принимал участия в работе, а столько лет сидел и чего-то ждал?

Может, он сказал Владимиру правду и действительно не знал ни об исследованиях Вараксы, ни о Ковчеге? Тогда получается, что Варакса обманул и своё командование, и Одинцова. Получил разведданные, провёл операцию, захватил Ковчег, использовал приятеля для прикрытия доставки в Россию – сам-то Варакса ничего не вёз! – а потом, по-прежнему ни слова не говоря Одинцову, спрятал похищенное.

И снова возникал вопрос: если Ковчег Завета оказался в руках Вараксы, зачем было таить его от всего мира и четверть века искать что-то в книгах? Зачем было следить по газетам за визитами в Старую Ладогу президента России? Какая связь между провинциальным городком и Андреем Первозванным и при чём тут фонд, созданный коллегами Путина по работе в КГБ?

После гибели Вараксы единственный, кто в состоянии помочь найти ответы хотя бы на часть вопросов, – это Одинцов, которого Владимир так бездарно упустил. Нельзя было останавливаться по пути из Старой Ладоги! Понятно ведь, что их выдали номера «лендровера» Одинцова: видеокамер вдоль Мурманского шоссе полно. А если и на заправке камеры работали хорошо, наблюдатели вдобавок выяснили, сколько человек в машинах, кто и где сидит… Остальное было делом техники.

Одинцова наверняка захватили те же, кому не удался захват Вараксы. Ясна и причина внезапного интереса к обоим бывшим спецназовцам – Ковчег Завета, что же ещё? Совпадений не бывает. Руководители Моссада, передавая эфиопам сведения о Борхесе, не сомневались: информация тут же начнёт просачиваться, и никакие меры секретности её не удержат. На старте израильтянам удалось немного опередить всех, но теперь они снова в положении догоняющих.

От мыслей Владимира отвлёк топот за дверью.

– Есть! – сказал вошедший напарник и положил на стол несколько страниц. – Вот он.

Нападавшие, которые забрали с собой Одинцова и Мунина, сняли видеорегистратор с лобового стекла машины. Но не заметили в салоне ещё один, потайной. Записи с него Владимир отправил в штаб-квартиру Моссада, как только добрался до израильского представительства, и сам с коллегами тоже не терял времени.

Номера машин преследователей – дело десятое. Главное, в кадр попали несколько участников захвата и тот, с кем разговаривал Владимир. Специалисты в Израиле быстро, но тщательно поколдовали над изображением. Обработали, прогнали через базы данных, идентифицировали – и по результатам поиска прислали справку в Петербург.

– Салтаханов, – прочёл Владимир фамилию обидчика. – Интерпол… Академия безопасности… Теперь более-менее понятно. Ну что? Работаем!

Предстояло найти этого Салтаханова, установить за ним слежку и восстановить ниточку, ведущую к Ковчегу Завета.

Предстояло вернуть себе Одинцова.

44. Слово офицера

– Ты чего так долго тянул? – спросил Одинцов.

Он по-прежнему сидел в последнем ряду и обращался к Салтаханову, но смотрел мимо него – на доску со схемой.

– Здравия желаю! – кивнул Одинцов в сторону нарисованных человечков и продолжил:

– Рисуешь хреново. А с народом короче надо. Построил личный состав, довёл информацию – и отбой. У тебя люди спят уже, а ты всё говоришь, говоришь, говоришь… Чем их накачали? В бутылках ведь наркотик был?

– Не боись, майор, – с порога пробасил Псурцев и жестом остановил вскочившего Салтаханова. – Сиди, сиди… Водичка с лёгким транквилизатором. Просто чтобы не психовали зря и выспались хорошенько. Про воду и про меня сразу догадался?

– Почти, – ответил Одинцов.

Его покоробило обращение «майор»: так многие годы говорил только Варакса. Впрочем, понятно, что генерал обозначал дистанцию – и задавал тональность разговора. Ну ладно…

Псурцев опустился на скамью, где только что сидели профессор с Евой.

– Сразу догадался, не скромничай. Все же пили, а ты нет, – сказал он. – И на меня сквозь доску смотрел, чуть не до дырки. Выспался?.. Ну добро. Ты же не с Салтахановым хотел поговорить, а со мной. Так?

– Так, – подтвердил Одинцов.

Салтаханов снова приподнялся с места.

– Мне выйти?

– Сиди, – повторил Псурцев и осведомился у Одинцова:

– Он же нам не помешает?.. Пусть послушает. Молодёжь натаскивать надо, уму-разуму учить, а таких мастодонтов где теперь возьмёшь? Мало нас осталось. Ты да я да мы с тобой.

Одинцов сразу перешёл к делу.

– Как погиб Варакса?

– Хорошее начало, – оценил генерал. – Хочешь мстить? Умыться кровью врага и всё такое? А не надо нам индийского кино! Твой друг сам себя… гранатами. И нескольких наших за собой утащил. И до того двоих грохнул. Только не говори, что впервые слышишь. Тут ещё вопрос, кто кому мстить должен. Я ответил? Теперь ты мне скажи. Чего от тебя евреи хотели?

– Того же, что и вы. Им нужен Ковчег Завета.

– А у тебя его нет, и где он – ты без понятия. Так?

– Так, – опять согласился Одинцов. – Что с телом Вараксы?

Псурцев сунул руку в карман пиджака, вытащил пластиковый пакет и метко бросил его на стол перед Одинцовым. В пакете лежали перепачканные грязью и кровью, нанизанные на прочную толстую нить резные нефритовые камни из Китая, похожие на маленькие сухие финики; круглые колючие косточки рудракши и бусины тёмного янтаря, напоминающие фундук… Самодельные чётки, с которыми не расставался Варакса.

– Держи, – сказал генерал. – Тело в морге. Выглядит не ахти, сам понимаешь. Но, как говорится, чем богаты…

Одинцов приподнял скованные руки над столом.

– Браслеты снимите.

– Не так быстро, майор, – усмехнулся Псурцев. – Я ребятам уже рассказал, чего от тебя можно ожидать. А твой друг даже показал. Отчаянный вы народ… Сам что скажешь?

– Я Вараксе обещал за Муниным присмотреть. И здесь ещё двое гражданских, которые от меня вроде как зависят, – ответил Одинцов. – Мы в подземном бункере. Думаю, с охраной у вас всё в порядке… В общем, обещаю зазря не дёргаться. Слово офицера.

– Зазря, говоришь… – генерал озорно блеснул глазами. – Салтаханов, помнишь про сорок семь ронинов? Слово офицера – это тебе не жук в пудру пукнул. Чего сидишь, действуй!

Салтаханов вышел в коридор, вернулся с ключом и опасливо отомкнул замки наручников Одинцова.

– Ноги тоже, – сказал Псурцев. – Он слово дал. Верно, майор?

Салтаханов сгрёб звенящие цепи и на всякий случай отошёл обратно к месту инструктора. Одинцов вытряхнул чётки из пакета.

– Помыть надо будет, – задумчиво сказал он. – Значит, дело такое. Есть Ковчег или нет Ковчега, где он и что с ним – я не знаю. Правда, не знаю. Хотите поискать? Давайте поищем. Чем могу – помогу. Всё равно без меня у вас ничего не получится.

Одинцов быстро посмотрел на Псурцева.

– Труп Вараксы, конечно, не опознан?

– Конечно, – генерал не стал отводить взгляда. – И чего ты хочешь?

– Чтобы его опознали и похоронили по-человечески. Родственников нет, сообщите ребятам с автостанции, они сами всё организуют – место на кладбище, поминки… Отвезёте меня на похороны. Попрощаться надо.

– Не жирно? – спросил Псурцев и некоторое время барабанил пальцами по столу. – Ну, допустим, я соглашусь. А что взамен?

– Полýчите меня с потрохами. Буду землю рыть как бобик. Если повезёт, найду вам Ковчег.

– Похороны, значит… – Псурцев смотрел на чётки, которые медленно перебирал Одинцов. – Хорошо, я подумаю. Это всё или ещё что-нибудь?

– Вы гарантируете, что с Муниным при любом раскладе ничего не случится. Я должен быть уверен.

– Можешь быть уверен, – генерал поднялся. – Слово офицера.

45. Консультант

Жюстина вернулась в Лион к ночи.

Последний скоростной поезд с Лионского вокзала уходил в половине девятого, так что в пол-одиннадцатого она уже ступила на перрон вокзала Пар-Дьё, а до отъезда успела расправиться со множеством дел.

День, проведённый в Париже, не пропал зря: одним из качеств, которые позволили Жюстине занять нынешний пост, было умение использовать время с максимальным эффектом. Теперь это называлось на английский манер – time management.

Официально Жюстина совершала рабочую поездку. После напряжённого разговора с Вейнтраубом она отправилась в парижское бюро Интерпола. Поводов для общения с тамошними сотрудниками всегда хватало: проблемы с нелегальными мигрантами, выступления натурализованных исламистов, международный терроризм, коррупция в спорте, растущая киберпреступность…

К вечеру, после изнурительных многочасовых совещаний, Жюстину ждала отдушина – званое мероприятие по приглашению OCRVOOA. За жутковатой аббревиатурой скрывалось Центральное бюро по борьбе с хищениями произведений искусства. В этой структуре Жюстина, вчерашняя студентка факультета истории искусств и археологии Парижского университета, когда-то начинала полицейскую карьеру. Со временем она возглавила бюро, потом взяла под руководство один из ключевых департаментов французской судебной полиции, потом перевелась в аппарат центрального управления – и так, шаг за шагом, пришла к должности президента Интерпола…

…но старая любовь не ржавеет, vieilles amours et vieux tisons s'allument en toutes saisons, как частенько приговаривала бабушка Жюстины – правда, по другому поводу. Со времени ухода из OCRVOOA пролетели годы и годы, а бывшую коллегу, достигшую головокружительных высот, здесь по-прежнему принимали за свою.

Полулёжа в откинутом кресле скоростного поезда, Жюстина сбросила туфли и с удовольствием вспоминала знаки внимания, которые ей оказывали старички – те, что ещё помнили симпатичную фигуристую начальницу. Молодые сотрудники тоже не отставали, хотя им она уже казалась небожительницей. Порадовало, что многие смотрели на неё не только как на президента международной полиции, но и как на красивую женщину. Чёрт возьми, это было важно!

И всё же Жюстина навестила старых знакомых не в поисках воспоминаний или впечатлений, как могло показаться со стороны, а за дельным советом.

В университете она штудировала труды Клода Леви-Стросса. Этот культуролог и этнограф, исследователь мифологии и фольклора, был её современником, но по масштабу приближался к великим титанам прошлого. Жюстину поражало умение учёного находить простые объяснения самым сложным вещам. Она с жаром обсуждала с однокурсникам его Теорию Инцеста, в самом названии которой была заложена провокация, будоражившая студенческие мозги.

Почему появились государство и право? Кто их придумал, как и зачем они вдруг оказались нужны? Уж сколько пафосных слов было сказано по этому поводу, сколько толстенных томов написано самыми высоколобыми умницами… И вдруг внук версальского раввина, знаток индейских племён и религий примитивных народов, обладатель джинсовой фамилии Levi-Strauss заявил: всё проще простого – дело в инцесте!

От кровосмесительных связей на свет появляются больные дети. У потомства близких родственников накапливаются генетические ошибки – проще говоря, дети теряют жизнеспособность и проигрывают в борьбе за существование.

Доисторические люди жили по законам природы. Заметив причину вырождения, они установили первый искусственный закон: мужчинам не брать женщин своего рода. Так возникло право – принципиальная разница между человеком и животным. А следили за соблюдением закона и сурово карали его нарушителей специально назначенные члены племени – первые представители того, что постепенно оформилось в государство. Прочие причины экономического и психологического свойства только подстёгивали социальный процесс. Действительно, проще простого: изящно и логично. Блеск!

Лет в двадцать Жюстина де Габриак впервые увидела Клода Леви-Стросса, которому было за семьдесят. О том, что академик консультирует судебных полицейских, она узнала не сразу, а позже сама не раз прибегала к помощи его ясного ума и необъятной эрудиции в поисках похищенных раритетов.

Наконец, когда Жюстина уже стала вице-президентом Интерпола, генеральный директор пригласил Леви-Стросса в советники. Устав международной полиции позволяет обращаться к учёным с мировым авторитетом в областях, которые представляют интерес для организации. Три года старик официально давал консультации сотрудникам, проводил для них научные исследования, отпраздновал столетний юбилей…

…и, увы, недавно отошёл в лучший мир. А как он сейчас был нужен Жюстине!

Она не смотрела в окно поезда: в темноте, да ещё на скорости под триста километров в час, вряд ли что-то удастся разглядеть. Жюстина отказалась от ужина, предложенного стюардом, но попросила принести вина. Добрый португальский мускат щекотал ноздри медовым ароматом. В груди разливалось тепло, по телу бежали приятные волны, и Жюстина, пригубливая бокал, снова прокручивала в голове свой разговор с Вейнтраубом.

Миллиардер пошёл по следу Ковчега Завета. Она выпустила джинна из бутылки. Могучего джинна, которым не в состоянии управлять. Теперь Вейнтрауб свернёт горы, но доберётся до Ковчега – в этом не было сомнений. И что тогда?

Мир стоит на пороге великих перемен, думала Жюстина. Ротшильды с Рокфеллерами перестали воевать, два года вели тайные переговоры и создали общий трастовый фонд в сорок миллиардов долларов. Биржевые аналитики считали, что это попытка выжить в кризис, но с уровня президента Интерпола картина выглядела иначе.

В действительности два самых старых и могущественных финансовых клана объединяли не миллиарды, а триллионы долларов, чтобы уничтожить расплодившихся нуворишей и предъявить свои претензии на мировое господство в условиях нового мироустройства – когда умрёт либеральный капитализм трёх последних десятилетий.

Альянс Ротшильдов и Рокфеллеров не был ни добровольным, ни равноправным. Долгое время мировой баланс зависел от того, какая из этих двух семей победит. Чаша весов склонялась то в одну сторону, то в другую, а в результате победили Ротшильды. В банковском смысле Европа победила Америку, на стороне которой играл Вейнтрауб.

Теперь, думала Жюстина, если в его руках окажется Ковчег Завета, Рокфеллеры смогут нанести своим извечным оппонентам неожиданный удар и потребовать нового передела мира. Поутихшая война кланов разгорится с новой силой.

Во рту сладко таял третий бокал португальского вина. Жюстина прикрыла глаза, смакуя хитросплетённые привкусы персика, изюма и сахарной груши. Когда стало понятно, что началась большая охота за Ковчегом, она не захотела оставаться зрительницей. Жюстина, лишённая возможности охотиться самостоятельно, сделала главным охотником Вейнтрауба. Чтобы оставаться полезной и сохранять влияние на действия миллиардера, она обещала сообщать информацию – понимая, что сведений, которые поступают президенту Интерпола в рабочем порядке, будет недостаточно. Значит, нужен консультант с кругозором и эрудицией Леви-Стросса. А где такого взять?

Жюстина не ошиблась, когда спросила совета у старичков OCRVOOA. В милой болтовне с бывшими коллегами она полностью удовлетворила своё любопытство – и тщательно замаскировала его истинную цель. Пусть у сотрудников бюро сложится впечатление, что Жюстина подыскивает нового советника под стать умершему кумиру.

Однако по уставу Интерпола советников приглашает генеральный директор, а не президент. И каждое назначение полагается утвердить на Генеральной ассамблее. Директор был американцем, о поисках Ковчега знать ничего не знал, и посвящать его, а тем более всю ассамблею в свои интриги Жюстина не собиралась…

…зато собиралась как можно скорее связаться с кандидатом, которого ей назвали коллеги. Под предлогом назначения на должность советника она планировала раздразнить интерес учёного к древней тайне и вовлечь в диалог, а полученную информацию использовать в игре с Вейнтраубом.

В Лионе на вокзале Жюстину ждала служебная машина. Велик был соблазн тут же отправиться в штаб-квартиру, чтобы начать сбор сведений об учёном. Однако она велела отвезти себя домой: время позднее, и выпитый мускат давал о себе знать, а серьёзным делом лучше заниматься на свежую голову.

В любом случае с учёным повезло даже больше, чем можно было надеяться. Он жил не в Европе, а в России, в Петербурге – самом эпицентре происходящих событий. И фамилию носил говорящую – Knijnik, ей перевели смысл.

– Книжник, – вполголоса повторила Жюстина, ловя на кончике дрожащего языка твёрдое русское «ж». – Лев Книжник.

46. Древняя история

Подъём в бункере сыграли в шесть утра.

Именно сыграли: будильником стали нарастающие звуки музыки из динамиков трансляции. Гудок тревоги не годился, и Салтаханов некоторое время ломал голову над выбором мелодии. Потом вспомнил свой недавний поход с весьма интересной барышней на Вагнера в Мариинку – и велел охране включить «Полёт Валькирий».

«Ничего так денёк начинается», – подумал Одинцов с первыми звуками труб. К этому времени он уже сделал энергичную зарядку, принял душ и побрился: чуткий сон нарушила возня в коридоре часом раньше, когда охрана доставляла к дверям камер умывальные принадлежности и одежду. При обыске академики забрали у пленников ключи от квартир и за ночь успели съездить туда-обратно.

Еву поразило, насколько аккуратно сложен её чемодан: даже она сама не сделала бы лучше. Чувствовалась рука женщины, которая понимала толк и в хороших вещах, и в косметике – собирая самое необходимое на первое время, сотрудница из академиков не забыла ни одной мелочи.

Профессор получил саквояж со сменным искристым пиджаком, комплектом ярких рубашек и парой мягких домашних кофт – в его хозяйстве было, из чего выбирать. Там же лежали брюки, носки, дорожный несессер и остальное.

Проще всего обстояло дело с вещами Одинцова и Мунина. Выезжая из дома после тревожного звонка Вараксы, Одинцов не предполагал скоро вернуться и собрал всё, что нужно, в большую спортивную сумку. Он бросил её на заднее сиденье «лендровера» – академикам осталось лишь перенести вещи в бункер.

Лёгкий завтрак каждому тоже подали в камеру – или в номер, как настаивал Салтаханов. Впрочем, еда действительно напоминала об утре в обычной европейской гостинице: пара яиц, хлеб из тостера, сыр, джем… Одинцов услышал от молчаливого разносчика единственную фразу: «Чай или кофе?» – и отметил нескольких вооружённых бойцов, которые его страховали. Лица знакомые, их он уже видел вчера…

Одинцов мотал на ус любую мелочь. Он дал слово генералу – зазря не дёргаться, но и оставаться в бункере навечно не собирался. Если охотник не может поймать обезьяну – виновата обезьяна. Если обезьяна всё-таки попалась – это тоже её вина. Глупо надеяться, что охотник захочет её освободить. Но даже если так, лучше позаботиться о собственной свободе самостоятельно.

Вдобавок Одинцов был настроен на серьёзную работу. Раз уж он имел отношение к тайне Вараксы – а сомнений в этом не осталось, – тайну предстояло разгадать, чтобы спасти себя и Мунина. Сейчас интересы Одинцова совпадали с интересами Псурцева. К тому же грех не воспользоваться условиями, которые создал генерал, и не выжать максимум информации из компании, которую тот собрал в бункере.

После завтрака четверых пленников привели в уже знакомую комнату для инструктажа. Там перед столами, на которых были разложены большие блокноты и карандаши, ждал Салтаханов.

– Доброе утро! Как спалось? – спросил он и, не дожидаясь внятных ответов, продолжил:

– Понимаю, что есть какие-то неудобства и шероховатости. Иначе не бывает. В перерыве я запишу все ваши претензии и пожелания, а сейчас давайте трудиться. Профессор, мы договаривались, что начнём день с лекции. Вам слово. Буду очень признателен, если вы поможете организовать, как говорится, рабочий процесс в целом… Прошу!

Салтаханов уступил Арцишеву место инструктора, а сам сел за первый стол как слушатель. Профессор потеребил спинку инструкторского стула – и остался по привычке стоять у доски.

– У меня сложная задача, – начал он, косо глянув на вчерашний рисунок Салтаханова. – Я представляю себе уровень, на котором можно общаться с Евой, но что касается остальных коллег…

– Ни в зуб ногой, – подтвердил его сомнения Одинцов. – Я свой букварь скурил ещё в первом классе. И в шарашке никогда не работал. Мне всё разжёвывать надо.

– Что такое шарашка? – поинтересовалась Ева.

– Господин… э-э… Одинцов, да? – переспросил Арцишев. – Господин Одинцов имеет в виду, что нам предстоит работать по старому доброму советскому принципу, который в народе называется шарашкой.

– Ну доброго-то в нём было немного, – хмыкнул Мунин.

Профессор прищурился на него поверх очков:

– Да, вы же историк… Хорошо, тезис о доброте можно снять. Видите ли, Ева, в нашей стране было время, когда товарищи из органов… гм… НКВД, КГБ – это же вы знаете?.. Когда надо было решить важную задачу, они сажали учёных в тюрьму. Обстановка ужасная, а кто не хочет работать, тот может оказаться в камере с уголовниками или долбить землю в тридцатиградусный мороз. Учёные всеми силами старались выжить, поэтому с головой уходили в работу и сосредоточивались на поставленной задаче. Скажем, успехи советского атомного проекта или первые победы в космосе – это самые известные результаты работы заключённых в таких вот шарашках.

– Это правда? – в растерянности обернулась Ева.

– Догоним и перегоним Америку, – кивнул Мунин.

– На свободу с чистой совестью, – добавил Одинцов.

Салтаханов спохватился.

– Профессор! Давайте обойдёмся без неудачных аналогий и не будем уходить от темы. Я говорил и повторяю ещё раз: вы – не заключённые, а сюда помещены ненадолго и только для вашей же безопасности. Мы стараемся создать все условия…

– И правда, профессор, – поддержал Одинцов, – давайте лучше про Ковчег Завета. Время-то идёт.

– Я просто пытался ответить на вопрос нашей коллеги, – развёл руками Арцишев. – Что касается Ковчега, для начала тоже понадобится небольшой исторический экскурс.

– Вы меня простите, молодой человек, – он снова взглянул на Мунина, – я никоим образом не пытаюсь отбивать у вас хлеб. Просто есть некоторые нюансы, которые я специально изучал дольше, чем вы живёте на свете.

Экскурс профессора касался истории Древнего Египта – наследника ещё более древней шумерской цивилизации. Тамошние культура и наука были неразрывно связаны с религией: всё это жрецы подмяли под себя и превратили в доходный бизнес.

Фараон Эхнатон (Древний Египет).

Сокрушительный удар по монополии жрецов нанёс Эхнатон. Этот фараон знаменит намного меньше, чем его жена, красавица Нефертити, или сын – Тутанхамон. Эхнатон отменил поклонение человекоподобным богам и объявил, что Всевышний един. Его символ – Солнце. Его физическая сущность – Свет, благодаря которому существует всё живое. Жрецы-посредники стали не нужны: отныне любой человек мог в любое время сам, напрямую обращаться к Свету. Изображения Всевышнего, истуканы и прочие объекты поклонения тоже потеряли смысл: как можно изобразить свет, который не имеет формы? Он просто есть, он является миру каждый день: это несомненно – и этого достаточно.

– Тогдашние события вообще безумно интересны, – говорил Арцишев, – в них ещё предстоит разбираться и разбираться. Но я вам это рассказываю вот зачем. Эхнатон был современником библейского Моисея. Более того, многие исследователи считают, что Эхнатон и Моисей – родственники или вообще один и тот же исторический персонаж. Не вижу смысла это обсуждать, нам интересно другое.

– Эхнатон-Моисей, или они оба, – революционеры, – говорил Арцишев, – поскольку утверждали принципиально новую суть вещей. То есть пользовались каким-то уникальным научным знанием, недоступным для других. Откуда оно взялось – тоже разговор отдельный. А жрецы не простили Эхнатону того ущерба, который он нанёс религиозному бизнесу. Странным образом величайший фараон умер или исчез, не прожив и тридцати лет, а память о нём была старательно стёрта. Моисею повезло больше. Священное знание, от которого отказались в Египте, он предложил двенадцати племенам, которые стали Израилем. Вдобавок Моисей материализовал это знание в предмете или устройстве, которое известно нам как Ковчег Завета.

– Вот смотрите-ка, – Арцишев увлекался всё больше и старался увлечь своих слушателей. – В псалмах царя Давида сказано: «Из темноты воззвал я к Господу. И ответил Он мне из простора». Вы понимаете смысл этой гениальной фразы? Нет? Я объясню. Если вопрос задан из темноты – кажется очевидным, что ответ должен прозвучать из света. Из противоположности. Однако здесь сказано, что ответ пришёл именно из простора. Почему? Да потому, что свет и простор – одно и то же! Потому что пространство Вселенной имеет корпускулярно-волновую сущность.

Пророк Моисей (скульптор Микеланджело, Рим, Италия).

Профессор с сомнением посмотрел на Одинцова.

– Как бы это попроще… Вселенную можно рассматривать как множество корпускул, то есть частиц. Они сгруппированы в космические тела, в наши с вами тела, в любые предметы… в этот стул, например. Но одновременно окружающий нас простор – это волны, – Арцишев плавно покачал рукой. – Колебания параметров единого поля. Здесь плотность больше – здесь меньше. Здесь у волны впадина – здесь гребень. Где-то поле сгустилось, энергия превратилась в массу – и появился господин Одинцов. А другие колебания создали нашу очаровательную коллегу… Кстати, имя Ева на иврите означает – жизнь. Да, друзья мои, жизнь тоже появилась как игра света, как переход волновой энергии в массу корпускул. Жизнь – это результат колебания нескольких полей, которые составляют единое поле.

– Вспомните: зимой дороги посыпают солью, и снег тает, – говорил Арцишев. – Почему это происходит? Потому что у соли есть кристаллическая решётка. Когда разрывается связь между атомами решётки – высвобождается энергия, которая растапливает снег. Теперь для простоты представьте себе, что пространство Вселенной имеет похожую структуру. Это не пустота, а решётка с энергетическими узлами. Если мы научимся извлекать из узлов энергию пространства, в нашем распоряжении окажутся безграничные ресурсы Вселенной.

– Так вот, – говорил Арцишев, – Моисей создал Ковчег Завета и подробно описал его в своём Пятикнижии. Вы же слышали про Тору? Иногда её называют Ветхим Заветом, хоть это не совсем корректно. В Торе сказано про конструкцию Ковчега, про технику безопасности, про способы эксплуатации и про действие, которое это устройство может оказывать на окружающих. Ковчег постоянно расходовал энергию – много энергии! – но нигде не говорится, откуда он её черпал. Его столетиями носили с места на место, но ни разу не ставили на подзарядку.

– Если нет розетки, но устройство работает, значит, оно само производит энергию или каким-то образом её получает, – Арцишев обращался к Одинцову, которого считал самым слабым звеном во всей компании. – Вроде бы сейчас этим никого не удивишь. Есть, например, телефоны, которые заряжаются бесконтактным способом. Им не нужны провода, но всё равно нужен источник энергии. Нужна какая-то базовая станция, которая подключается к розетке и, что называется, по воздуху передаёт энергию в телефон. А во времена Ковчега такой станции не было. Логично предположить, что Ковчег получал энергию непосредственно из пространства, напрямую. Уникальный механизм был запущен на горе Синай около трёх с половиной тысяч лет назад – и успешно работал много веков.

– Мы с вами материалисты и понимаем, что никакой мистики в этом нет, – говорил Арцишев. – Просто существуют законы, какие-то принципы мироздания, которые нам неизвестны. Однако это не мешает ими пользоваться. Скажем, закон сохранения энергии сформулирован относительно недавно. А принцип рычага, основанный на этом законе, предложил Архимед больше двух тысяч лет назад. Вспомните его знаменитую фразу: «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю!» Но ещё раньше, за тысячу лет до Архимеда, как раз во время появления Ковчега Завета, придумали шадуф… Знаете, что это такое?

– Журавель, – неожиданно ответил Одинцов, которому доводилось видеть шадуфы в экзотических странах. – Такая палка над колодцем, чтобы ведро с водой вытаскивать, и противовес. Вроде подъёмного крана.

– Да, вроде крана, – с удовлетворением подтвердил профессор. – Шадуфами на Востоке по сей день поднимают и воду, и грузы. Но задолго до них, пять-шесть тысяч лет назад, в Месопотамии уже были рычажные весы. Что и требовалось доказать. Люди не знают принципа рычага и закона сохранения энергии, но прекрасно ими пользуются. При этом лучшие умы постепенно нащупывают физические основы бытия. Законы, принципы…

– В этом смысле очень показательны опыты учёных из печально известной организации «Аненербе», – сказал Арцишев и наконец уселся на место инструктора. – Эта научная структура была создана в гитлеровской Германии и просуществовала до крушения Третьего рейха. Специалисты «Аненербе» совмещали информацию из священных книг – в том числе из Ветхого Завета – и передовые достижения физики. Мне довелось видеть прелюбопытные документы об исследованиях, которые проводила «Аненербе». Проект назывался «Колокол» и касался источников энергии нового типа. А самое главное – этот проект был успешным, друзья мои! Его авторам удалось создать генератор, который в течение нескольких лет черпал энергию буквально из ниоткуда, как Ковчег Завета, и обеспечивал электричеством целый частный дом в предместье Берлина. Но, к сожалению, в конце войны дом был разрушен, Вейнтрауб погиб…

– Какой Вейнтрауб? – Ева удивлённо уставилась на профессора.

– Руководитель проекта «Колокол», – ответил тот. – Я разве не сказал? В «Аненербе» проектом занималась лаборатория Вальтера Вейнтрауба. Он создал генератор и поставил в своём особняке. Весной сорок пятого дом разбомбили. По счастью, сохранилась кое-какая документация по проекту «Колокол». Она попала в архив ГРАУ, и там уже я её увидел… А почему вы спросили про Вейнтрауба?

Ева была в замешательстве.

– Просто… знакомое имя. Я знаю другой Вейнтрауб. Не учёный, а бизнесмен. В наши дни. Он финансировал некоторые исследования, в которых я участвовала.

Мунин поднял руку:

– Профессор, вы сказали – ГРАУ. Это ведь Главное ракетно-артиллерийское управление? Я в тамошнем архиве документы заказывал.

– Оно самое.

– Вот! – оживился Салтаханов. – Видите, стоило начать обмен информацией, и уже какие-то взаимосвязи наметились… Я предлагаю поблагодарить профессора за такое солидное вступление и сделать перерыв на ланч. Нет возражений?

Первым поднялся с места Одинцов.

47. Надо ехать

Беспокойство Вейнтрауба нарастало.

Если ночное отсутствие Евы ещё можно было объяснить, то на следующий день молчащая связь вызывала обоснованную тревогу. Не девочка уже – пускаться в такие загулы! Вариант с несчастным случаем Вейнтрауб не рассматривал: проверить надо, но вероятность мала. А другие версии просто не приходили в голову.

Как связаться с Евой? Не российского же Иерофанта просить о помощи в самом деле, афишируя своё особенное отношение к темнокожей красавице! Для ордена ситуация проста: учёная-математик едет на семинар в Петербург и, как розенкрейцер достаточно высокого ранга, рецензирует работу Мунина. Не подвернулась бы Ева – поручили бы кому-нибудь другому. Но она выполнила задачу и с точки зрения ордена вольна была теперь заниматься чем угодно. Участвовать в научном семинаре, любоваться красотами северной столицы России, устраивать личную жизнь…

Вейнтрауб без аппетита позавтракал, отменил встречи, назначенные на первую половину дня, свирепо распёк секретаря за какую-то мелочь и велел отвезти себя в сад Тюильри – по соседству с отелем «Де Крийон». Там он сел на скамеечку перед гигантским восьмигранным бассейном и погрузился в размышления, неотличимый от других благообразных стариков. Секретарь и охранники держались поодаль.

Особенно раздражало Вейнтрауба то, что нити наиболее важных для него событий последнего времени тянулись в Россию и туго переплетались. Исследование Мунина, француженка с известием о Ковчеге Завета, пропажа Евы, альянс Рокфеллеров и Ротшильдов… Да что там, с Россией причудливым образом была связана его собственная судьба.

Отец Вейнтрауба до Первой мировой проходил стажировку в Петербургском университете и собирался делать научную карьеру в столице Российской империи. Ротшильды готовы были финансировать исследования. Война России с Германией похоронила планы Вальтера Вейнтрауба и выпихнула его обратно на родину. Ротшильды держались дольше, но и они не смогли устоять перед большевиками.

Хельмут Вейнтрауб родился уже в Советской России, куда Вальтера пригласили в двадцатых как иностранного специалиста, знающего русский язык. Инженер Вейнтрауб-старший участвовал в индустриализации, которую финансировали Рокфеллеры – новые друзья новой власти, сменившие Ротшильдов на просторах самой большой страны мира. Но чутьё вовремя подсказало Вальтеру, что лучше убираться из России подобру-поздорову. И семья, не дожидаясь арестов, снова переехала в Германию…

…где при нацистах стремительно взошла звезда Вальтера Вейнтрауба: ради науки он согласился бы на сделку хоть с самим чёртом. Хельмут к тому времени стал студентом и ассистировал отцу в лаборатории «Аненербе».

Можно сказать, что Вторая мировая война прошла мимо учёных, погружённых в опыты. Отец и сын самозабвенно трудились, не поднимая головы. Проект «Колокол» открывал дорогу к энергетике будущего. Пару лет экспериментальный генератор с невероятным КПД больше единицы работал в гараже у Вейнтраубов, и на его доводку требовалось ещё год-полтора. Но тут к Берлину подступили русские, Вальтер с женой погибли под обстрелом, а Хельмута каким-то чудом американцы успели вытащить из пекла.

В Штатах ждали, что молодой Вейнтрауб раскроет секреты отца и продолжит его исследования. Увы, Хельмут был лишь прилежным ассистентом, а без документации «Колокола», частично уничтоженной, а частично захваченной русскими, не представлял интереса для науки. Зато у него открылись блестящие коммерческие способности. К тому же Вальтер хранил немалые деньги в банках нейтральных стран; послевоенная Америка процветала, и поддержка Рокфеллеров позволила Хельмуту всего за несколько лет вскарабкаться на финансовый олимп.

Концом трости Вейнтрауб чертил на земле парка Тюильри замысловатый узор. Он вспоминал, как стремительно богател, как участвовал в создании Бильдербергского клуба и продвигался в иерархии ордена розенкрейцеров; как рушил Советский Союз и Восточную Европу, оккупированную русскими; как участвовал во множестве затей Рокфеллеров – и спустя десятилетия головокружительных успехов проиграл вместе с ними Ротшильдам, которые все эти годы караулили удобный момент.

Трость вонзилась в землю, и сухие подагрические пальцы Вейнтрауба стиснули набалдашник. Конечно, Рокфеллеры сумели договориться с Ротшильдами, но какой ценой?! В сорокамиллиардном трастовом фонде лишь десять процентов принадлежат банкирам из Европы, однако ключевые решения принимают именно Ротшильды. Они же стягивают под знамёна фонда других владельцев старых денег, потому что мир оказался в кризисе, который подстёгивают молодые деньги – хлынувшие на рынок, в первую очередь из России. Триллионеры Ротшильды объединили усилия с триллионерами Рокфеллерами и мобилизовали остальных, чтобы забрать триллионы у русских выскочек и навсегда очистить от них свои владения.

Вполне решаемая задача для тех, кто последние полтора столетия контролирует финансовый мир и видит его насквозь – особенно с учётом криминального происхождения российских капиталов. Для начала владельцы старых денег ликвидировали казавшийся таким надёжным офшор на Кипре, следом начали оглашать имена держателей молодых денег на Британских Виргинских островах, островах Кука, в Сингапуре и Гонконге…

То, что Ковчег Завета именно в это время переместился в Россию, по-прежнему не укладывалось в голове. Но если Вейнтрауб сумеет им завладеть, Ротшильдам придётся потесниться. Сильно потесниться! И Рокфеллеры тоже волей-неволей пересмотрят своё отношение к беглому немцу, которого они когда-то приютили. Ах, какой это будет триумф под конец долгой жизни!

Вейнтрауб сощурился. Ласковое парижское солнце прогревало его старые кости. Сад благоухал весной. На воде бассейна играли слепящие блики. Вдалеке, за зеленеющими деревьями, в лёгкой дымке высилась Эйфелева башня. Мимо скамейки фланировали мамаши с детскими колясками. Гомонящие группы туристов проходили одна за другой. Их преследовали с мешками сувенирных безделушек темнокожие уличные продавцы, которые снова вернули миллиардера к мыслям про исчезнувшую Еву. Куда же она всё-таки подевалась?

Вейнтрауб не глядя поманил к себе секретаря, ловившего каждое его движение, – и когда тот быстрым шагом приблизился к скамейке, проскрипел:

– Мы возвращаемся в отель. Готовьте поездку в Россию. Это срочно. Используйте приглашение на ассамблею Интерпола.

48. На подступах к Эфиопии

Стол для ланча накрыли в местной столовой.

Одинцов по пути отметил: охранники в коридорах располагались так, чтобы каждый видел ещё двоих и сам постоянно был у них на виду. Толково.

В столовой пленников и Салтаханова обслуживала женщина средних лет, которая не проронила ни слова и на все обращения реагировала только кивками.

Не обманул Салтаханов и насчёт кухни. Готовили в бункере – или где-то наверху? – вполне прилично. Меню, распечатанное на листе плотной бумаги, предлагало выбор из нескольких блюд, и молчаливая женщина вскоре принесла заказанное. Пока её ждали – Мунин с профессором обсудили архив ГРАУ и кое-какие детали истории Древнего мира. Остальным их разговор был мало понятен.

Поели тоже быстро. В оставшееся время перерыва Салтаханов записал пожелания и претензии каждого, а потом отбивался от Евы, которая требовала встречи с представителем консульской службы. Пришлось ей снова наврать – в том числе дать обещание, что в ближайшие дни Еву посетит сотрудник американского представительства в Петербурге. Салтаханов назвал фамилию настоящего шпиона – кадрового офицера ЦРУ, которую ему сообщил Псурцев, на случай если Ева тоже имеет какое-то отношение к Лэнгли. Надо было подстраховаться, успокоить американку и выиграть время.

– Профессор задал хороший темп, – сказал Салтаханов, когда все вернулись в комнату инструктажа на облюбованные места, – и обозначил масштаб нашей задачи. Вот что значит – лектор от бога!

Арцишев принял заслуженную похвалу сдержанно:

– Мерси за комплиман, только впредь хотелось бы пользоваться иллюстративным материалом. Есть вещи, которые сложно объяснять на пальцах. А как художник я от вас недалеко ушёл. Доступ в интернет вы можете организовать?

Салтаханов помялся.

– Вы же понимаете, что особенные условия нашей работы налагают ограничения на связь с внешним миром… Но я попробую что-нибудь придумать. Теперь… э-э… хотелось бы предоставить слово господину Одинцову. Профессор обрисовал нам в общих чертах, что такое Ковчег Завета…

– Разве что в самых общих чертах – и ещё многое хотел бы добавить, – перебил Арцишев.

– Обязательно, – согласился Салтаханов, снова усаживаясь за первый стол в ряд, где сидели Одинцов с Муниным, – но теперь, по-моему, самое время послушать про то, как же Ковчег попал в Россию.

Одинцов не спеша занял место инструктора и посмотрел на Салтаханова:

– Сначала я должен задать два вопроса.

– Кому и зачем? – осведомился тот.

– Профессору. Я рассказывать не мастер, это же он лектор от бога. Он мне поможет.

Салтаханов кивнул, и Одинцов повернулся к Арцишеву:

– Как я понимаю, Ковчег Завета хранился в Иерусалиме. Это Израиль, а мы с Вараксой действовали в Эфиопии. От Ближнего Востока до Северной Африки – тыщи три километров, как отсюда до Парижа. Какая может быть связь?

– Прямая, – сказал профессор. – Ковчег Завета действительно хранился в Иерусалиме. Однако за шестьсот примерно лет до нашей эры он исчез. Куда – никто не знает, и с тех пор его ищут. Есть популярная версия, что Ковчег перенесли в Эфиопию. Там больше десяти тысяч церквей, и буквально в каждой показывают его копию. Предположительно – один из эфиопских Ковчегов настоящий и хранится в городе Аксум.

– Этому есть историческое подтверждение, – неожиданно встрял Мунин. – Небесспорное, но всё-таки… В самом конце девятнадцатого века Италия захотела колонизировать Эфиопию. Туда отправился громадный десант с самым современным оружием и артиллерией. А у солдат эфиопского императора были только копья и кремнёвые ружья. Но они в первом же бою наголову разгромили итальянцев. Это считается величайшей победой африканской армии над европейской со времён Ганнибала и величайшим за всю историю поражением белых в Африке. Причём эфиопы уверены, что победой они обязаны Ковчегу Завета, который их священники вынесли на поле боя.

– Очень похоже на библейские рассказы, – заметил Арцишев. – Именно так в военных целях использовали Ковчег израильтяне. Им он тоже помогал побеждать гораздо более сильных противников.

– Хорошо, – сказал Одинцов. – Будем считать, про Эфиопию я понял. Ещё вы вчера утверждали, что мы с Вараксой не могли держать в руках Ковчег Завета. Почему?

– Ну, голубчик, – профессор закатил глаза, – если объяснять подробно, мне ещё одну лекцию придётся прочитать.

– Так мы же здесь вроде для того и собрались, – простецки улыбнулся Одинцов. – От нас ждут обмена информацией, которая снимет все вопросы и поможет найти Ковчег. Если, по-вашему, я к нему не прикасался – зачем тогда вообще нужен мой рассказ? Только время потеряем.

– Это логично, – поддержала его Ева.

– Хорошо, – Арцишев снял очки и положил на стол, – я постараюсь ответить вкратце. Дело в том, что Ковчег Завета – весьма необычное устройство. И весьма опасное. Один из томов Пятикнижия Моисея представляет собой что-то вроде инструкции по его эксплуатации. Книга называется «Числа». Эту инструкцию передают из поколения в поколение несколько тысяч лет. Представляете себе объём и степень серьёзности того, что там написано?

– А теперь представьте себе человека с улицы, – сказал профессор, – который залезает, допустим, на высоковольтную подстанцию, ни бельмеса не смысля в электричестве. Он хватается за что попало и выковыривает какие-то детали. Понятно ведь, что жить этому человеку недолго: или он изжарится, или его шаговым напряжением разорвёт.

– Я прошу прощения, – поднял руку Мунин. – Давайте немножко пересядем?

Он перебрался с третьего ряда на второй и предложил профессору:

– Если вы тоже сядете напротив, получится вроде круга – так же удобнее разговаривать. Все друг друга видят…

– Пожалуй, – согласился Арцишев, оставил Еву на первом ряду, сел во второй напротив Мунина, снова надел очки и продолжил:

– В Древнем Израиле существовала целая каста левитов, которых годами обучали правильному обращению с Ковчегом. Годами! Хотя Тору знали все, и правила техники безопасности вроде бы тоже всем были известны. У меня нет под рукой текста, и я не могу вам зачитать дословно… В общем, Ковчег постоянно отгораживала от людей специальная завеса из ткани. Когда предстояло собираться в путь, самые опытные левиты снимали завесу и целиком накрывали ею Ковчег. Сверху клали выделанные кожи и на них ещё набрасывали толстое синее покрывало особенного плетения…

– Почему синее? – спросила Ева, которая по-женски представила себе нарядное убранство.

– Если мне дадут возможность пользоваться книгами или находить нужные цитаты в интернете, я постараюсь ответить на ваш вопрос, – пообещал профессор. – Но сейчас это не важно. Главное, что Ковчег тщательнейшим образом изолировали от физического контакта с людьми. Например, когда его захватили филистимляне, они стали умирать просто потому, что слишком близко подходили. В страшных мучениях умирали, между прочим, так что решили от греха подальше вернуть Ковчег евреям. Вернули. Евреи повезли его домой, и волы накренили повозку. Возница был праведником, но умер тут же, как только коснулся Ковчега, чтобы поправить. Потом уже в Храме его потрогал один энергичный царь – и прожил после этого считанные минуты. А вообще на Ковчег даже смотреть было нельзя.

– Я это всё к чему? – Арцишев обращался к Одинцову. – Даже если вас и вашего товарища специально готовили к тому, чтобы захватить Ковчег, шансы остаться в живых стремились к нулю. Вы должны были погибнуть сразу или спустя какое-то непродолжительное время. Однако вы живы и, судя по всему, многие годы прекрасно себя чувствуете. В чудеса я не верю, поэтому не верю и в то, что вы контактировали с Ковчегом. У меня всё.

– Исчерпывающе, – заключил Одинцов.

– Кончайте увиливать, – потребовал Салтаханов. – Вы дали слово, и мы ждём вашего рассказа.

Одинцов пожал плечами.

– Если после выступления профессора вам всё ещё интересно – я готов. Просто хочу предупредить: я тоже не верю в то, что имел дело с Ковчегом. Ну и насчёт специальной подготовки – тем более ерунда. То есть подготовка у меня есть, но профиль другой. Вам как рассказывать? Со всеми подробностями или только то, что может иметь отношение?..

– С всеми подробностями, – торопливо сказал Салтаханов. – А что имеет отношение, что не имеет – это мы потом сами решим.

– Гм… Ещё же вспомнить надо! Значит, весной девяносто первого года меня направили в Эфиопию…

49. По местам боевой славы

Командировка эта у капитана Одинцова была далеко не первой.

Несмотря на молодость, он успел поучаствовать в десятке спецопераций, а набравшись опыта – самостоятельно планировал и проводил их в разных странах. Начальство числило его среди лучших и готовилось произвести в майоры. Парадный мундир, который Одинцов надевал редко, украшали правительственные награды. И не декоративные медальки-жетончики вроде «70 лет Вооружённым Силам СССР», а полновесные, боевые, заслуженные.

Одинцов поехал военным советником в Эфиопию. Нищая страна в Северной Африке, прилепившаяся к Красному морю и стиснутая между Суданом и Сомали, безнадёжно разваливалась. Часть Эфиопии – историческая провинция Эритрея – уже вышибла со своей территории эфиопскую армию и агрессивно дожимала советских военных моряков: они мешали москитному флоту местных пиратов атаковать суда, идущие из Персидского залива. Правительственные войска из последних сил воевали с Фронтом освобождения Эритреи, с Фронтом национального освобождения Тигрáи, с прочими партизанами и бандитами, которые к тому же все воевали между собой по принципу: кто первый выстрелил, тот и прав.

Советский Союз официально во внутреннем конфликте не участвовал. Считалось, что присланные Москвой военные советники поддерживают угасающий боевой дух в регулярной армии и наскоро обучают солдат. На деле некоторые россияне вдобавок выполняли кое-какую грязную работу, без которой ни одна война не обходится.

Одинцов подбирал группу лично. К пятерым своим парням, проверенным в деле, взял ещё двоих местных. Катер скрытно доставил диверсантов с военного корабля на эфиопский берег. Дальше им предстоял пеший рейд на пару сотен вёрст в сторону Аксума, крупнейшего города провинции Тиграи. Одинцову поставили задачу: уничтожить слишком успешного партизанского командира, который уже объявил Тиграи освобождённой зоной.

Двигались ночами, когда тридцатиградусная жара спадала. Хотя такая прогулка в полной выкладке, с оружием и боеприпасами – тоже сомнительное удовольствие. К тому же часть пути проходила через Абиссинское нагорье. Покорение вершин в две-три тысячи метров Одинцов не планировал. Шли сложным путём по каньонам и горным распадкам, стараясь не забираться высоко.

Боевая машина пехоты БМП-2.

Проблемы были и помимо климата с рельефом. Темень стояла, как в подмышке у негра: навигаторов тогда ещё не придумали, приходилось ориентироваться по гражданской карте, буквально нюхом отыскивая потайные тропы. Вторая проблема – отсутствие связи: случись что – ни военной, ни консульской поддержки; спутниковый телефон – только на случай провала или рапорта об успехе операции. Третья – запрет расчищать себе короткий путь: нельзя было трогать попадавшихся на пути партизан, бандитов, милиционеров и прочих любителей беспорядочной стрельбы, хотя при взгляде на эту вооружённую шелупонь сильно чесались руки.

Ничего, дошли без происшествий. В нескольких километрах от посёлка, где тиграйские партизаны устроили штаб, группа залегла у дороги: это называлось – ждать трамвая.

У негра на стареньком грузовичке Форда не вызвали подозрения два темнокожих оборванца, встреченных на обочине. Он притормозил и начал отвечать на вопрос типа «Как пройти в библиотеку?». Вскоре шестеро русских с чёрными от грима лицами и в эфиопском камуфляже без знаков различия уже сидели в грузовичке. «Форд» с эфиопом за рулём снова неторопливо пылил в сторону посёлка, а шофёр, лежащий в кузове рядом с оружием и снаряжением, отвечал на вопросы Одинцова через второго эфиопа – переводчика.

С этим тоже повезло: шофёр оказался наблюдательным, разговорчивым и здорово облегчил группе задачу. В посёлок въехали как родные. Грузовичок приткнули в укромном месте. Там Одинцов велел бойцу с эфиопом ждать и прикрывать тыл, а сам с остальными подобрался к штабу.

Партизанского командира вычислили сразу – по толстому брюху, хозяйскому виду и двум белым советникам, с которыми он разговаривал, сидя в тени дома у стола с расстеленной картой. В совещании участвовали ещё несколько местных.

Встреча была серьёзная – охранников отослали в сторонку. Они вместе с другими партизанами дремали прямо на земле с вытоптанной травой, не обращая внимания на палящее солнце и мух. Несколько компаний болтали между собой. Обшарпанный магнитофон у них под боком хрипел попсовыми ритмами. Два негра лениво таскали канистры к боевой машине пехоты, стоявшей поодаль. От машины тянуло запахом солярки. Одинцов определил сектора для стрельбы, отправил четверых работать, а сам с эфиопом остался в прикрытии.

Всё шло как по маслу. Парни отстрелялись быстро и бесшумно – спецоружие тащили с собой не зря. Все штабные, включая белых, полегли, так и не успев понять, что происходит. Разомлевшая охрана не заметила происходящего в тени. Один любопытный воин было двинулся в сторону компании за столом, но Одинцов мигом уложил его из ПСС. Четвёрка вернулась на исходную…

…и тут везение кончилось. Оттуда, где группу ждал грузовичок, послышался треск автоматов и загремели взрывы. Партизаны и охранники, хватая оружие, повскакали с мест. Кто-то заметил расстрелянное начальство. Гомон возле штаба сменился истеричными криками. Самые нервные дали несколько автоматных очередей по соседним домам и кустам.

От Одинцова ждали команды: что делать дальше? Двоих уже потеряли, отступать некуда – путь к «форду» отрезан, впереди беснуется толпа невменяемых автоматчиков, и скоро их станет ещё больше…

Наверное, решение зрело с того момента, когда Одинцов заметил боевую машину пехоты. Эти броневики в Эфиопию щедро поставляли из Союза во времена расцвета братской дружбы. Старая советская БМП-2, стальной носорог на гусеничном ходу, почти танк с тридцатимиллиметровой автоматической пушкой. То, что доктор прописал.

Одинцов потянул носом запах соляры и показал в сторону броневика. Четверо поняли сразу – и поняли правильно, а вот эфиоп сглупил. Он выскочил из укрытия и бросился к БМП, от пуза поливая из «калашникова». Бедняга успел пробежать метров двадцать и выкосил сколько-то партизан, прежде чем остальные изрешетили его в мясо.

Это сыграло на руку Одинцову и его бойцам. Партизаны притихли, дугой охватили место, где упал эфиоп, и стали опасливо к нему приближаться. Диверсанты забросали толпу гранатами, а уцелевшим после такой артподготовки не давали поднять головы, двигаясь короткими перебежками и прикрывая друг друга огнём из автоматов.

Само собой, на жаре БМП стоял с люками и дверьми нараспашку. Одинцов запрыгнул на крышу и через люк соскользнул в кресло водителя. Хорошо в Африке – движок прогревать не надо, заводится с полтыка. За спиной Одинцова боец быстро занял место стрелка в башне, ещё двое нырнули через кормовые двери в десантное отделение, а последнего на бегу разорвало пополам выстрелом из подствольного гранатомёта: кто-то из охранников засел в доме и успел сориентироваться.

Одинцов взялся за штурвал, в сизых клубах дизельного выхлопа развернул БМП на месте и дал круг перед штабом, наматывая на гусеницы трупы врагов и сокрушая припаркованные машины. Парни в десантном отделении, захлопнув двери, били через амбразуры короткими автоматными очередями. Башенный стрелок засадил из пушки в здание пяток снарядов – прощальный привет остаткам охраны.

БМП вылетела на дорогу. Навстречу пылила кавалькада внедорожников с вооружёнными людьми. По броне грохнули тяжёлые пули из крупнокалиберного пулемёта, установленного на треноге в кузове ведущего джипа. Одинцов утопил педаль газа и бросил машину вперёд.

Четырнадцать тонн брони с разгона, лоб в лоб – это не просто носорог, это бешеный носорог. Наступающие поняли ошибку слишком поздно, а БМП, оставив за собой чадящее месиво из железа, колёс и партизан, помчалась прочь из посёлка.

Пару часов броневик двигался в направлении гор. Одинцов вёл машину на полном ходу, отрываясь от возможных преследователей, и делал зигзаги в сторону от дорог, чтобы запутать след. Когда БМП перевалила первые холмы, Одинцов загнал её в укрытие за большой скалой и остановился. Пришла пора точнее сориентироваться и хорошенько проветрить машину. В вонючей стальной коробке на жаре было нечем дышать.

Диверсанты вывалились наружу как печёные картофелины. Разложили одежду для просушки и сели перекусить. Похоже, на БМП путешествовали белые советники, которые заставляли эфиопов поддерживать внутри порядок. Пушка и пулемёт порадовали полным боекомплектом. В кормовом отделении нашлись автоматы, вдоволь патронов, большая сумка с едой, вода в пластиковых бутылках и даже ящик виски. Охранники успели заправить баки под завязку: после гонки топлива оставалось ещё километров на четыреста – больше, чем надо, потому что Одинцов рассчитывал ехать короткой дорогой.

Он по спутниковому телефону коротко сообщил о выполнении задания, сам поел быстрее всех и торопил бойцов, чтобы не засиживались. Обзор из БМП никудышный, и ночью, да ещё в горах, не зная дороги, на слепой гусеничной машине делать нечего. Лучше попытаться проскочить до берега засветло, а там снова выйти на связь и ждать, когда их подберут моряки.

Экипаж уже собирался вернуться в броневик, когда послышалось гудение двигателя. Раньше звук отражала скала, которая скрывала машину и давала тень – теперь она сослужила плохую службу. А может, сказалось то, что Одинцов с парнями оглохли от стрельбы в деревне. Они залегли, не успевая изготовить БМП к бою: до большого армейского грузовика с тентом, катившегося в их сторону, оставалось метров сто.

Одинцов прикинул: незваные гости обязательно заметят БМП, мимо не проскочат. Едут в машине преследователи или нет – не важно. Их надо уничтожить, а потом поскорее убираться отсюда. Где проехал один грузовик, могут проехать ещё и ещё. Машина армейская, но в здешних краях это ничего не значит. Грузовики у всех одинаковые – и постоянно переходят из рук в руки: от эфиопской армии к тиграйским партизанам, от них к эритрейцам… Но даже если в кузове солдаты – сколько бы их ни было, для четырёх спецназовцев это самое большее на минуту возни.

Через минуту выяснилось, что угадал Одинцов только со временем и, быть может, ещё с тем, что их всё равно заметили бы.

Первая граната разворотила грузовику радиатор, вторая и третья оторвали переднее колесо. Машину занесло, она по инерции проехала ещё немного, накренилась и встала. В это время Одинцов уже сиганул через дорогу и вместе с бойцами с двух сторон обрабатывал из автоматов кабину и кузов…

…откуда неожиданно им ответили шквальным огнём, расстреляли одного нападавшего почти сразу и подранили второго. Двое в кабине даже «мяу» сказать не успели, но из-под выцветшего тента продолжали палить два ствола; под их прикрытием трое в кубинской военной форме спрыгнули на землю. Последнего Одинцов успел срезать очередью, с двоими разобрались его парни в короткой перестрелке: плох тот спецназовец, который доводит дело до рукопашной.

Стрельба из кузова затихла. Изодранный пулями тент пошевеливали волны горячего ветра, налетавшего с равнины. В воздухе клубилась пыль, которую поднял подбитый грузовик, – она не успела осесть за время молниеносной схватки.

Одинцов с двумя бойцами, неслышно ступая, встали треугольником на достаточном расстоянии позади грузовика, чтобы держать под прицелом оба борта и корму. Патроны в автомате у Одинцова кончились. Он отложил бесполезную железяку и вынул пистолет, кивнув одному из бойцов. Тот осторожно полез через задний борт в кузов, стволом приподнял тент, осмотрелся и показал – чисто.

Боковым зрением Одинцов заметил какое-то движение и резко повернулся, взяв цель на мушку. Это была сова. Видно, дремала в расщелине скалы или в соседних кустах – и её контузило во время боя. Сова ковыляла по выгоревшей придорожной траве, забавно держа лупоглазую голову набекрень и приволакивая оттопыренное распушённое крыло…

…а в следующее мгновение хлопнул выстрел – и боец, который забирался в кузов, рухнул на землю с пулей между глаз. Второй прошил тент длинной очередью из автомата, но тоже получил несколько пуль в голову. Одинцов прыгнул с места далеко в сторону и, не переставая кувыркаться, выпустил обойму в сторону тени, которая метнулась от кабины по другую сторону грузовика. Ответные выстрелы выбили из дороги фонтанчики пыли совсем рядом с Одинцовым, а потом он услышал отборный русский мат.

Одинцов уже понял, что произошло. Тех троих кубинцев, что спрыгнули на землю, из кузова прикрывал стрелок с двумя автоматами. Пока Одинцов со своими занимались кубинцами, он успел перебраться в кабину через заднее окошко, через него уложил первого бойца, приподнявшего тент, а потом высунулся из двери сбоку и застрелил второго. Даже если Одинцов с противоположной стороны мог заметить движение в кабине – он его проморгал: отвлекла контуженная сова. А стрелок выпрыгнул из кабины, и всего чуть-чуть ему не хватило, чтобы достать Одинцова…

…который мигом вставил в пистолет новую обойму, взял на прицел стрелка и пошёл в его сторону. Здоровенный мужик лет тридцати в кубинской форме, скрючившись, валялся на боку, сжимал обеими руками простреленную ногу, рычал и матерился в густые усы. Рядом лежал разряженный пистолет.

Одинцов остановился в нескольких метрах от мужика и, продолжая целить ему в голову, скомандовал:

– Нож!

– Чего?! – уставился на него мужик.

– Я говорю, нож отбрось вон туда. Медленно и аккуратно.

– Ты что, русский?

– Нож, или я стреляю.

Мужик неохотно показал Ka-Bar с воронёным семидюймовым клинком, который он действительно прятал, отбросил его в сторону и спросил:

– Какого хера ты здесь делаешь, родное сердце?

50. Друзья-враги

– Так я познакомился с Вараксой, – сказал Одинцов.

Его слушали не перебивая. Это был рассказ про совсем другую, неведомую жизнь. Хотя вроде бы все смотрели телевизор, читали газеты и понимали, что война случается не только в кино.

На экране показывают войну профессионально поставленную, сыгранную и смонтированную; с красивыми неожиданными ракурсами, яркими спецэффектами, крупными планами и тревожной музыкой. Но даже лучший документальный фильм – это взгляд чужими глазами. Акценты расставлены заранее, дикторский текст выверен, а кадры тщательно подобраны так, чтобы произвести максимальное впечатление. Даже самый правдивый репортаж – в дыму, на фоне выстрелов и с настоящими кровавыми кишками в кадре – это всё же только кино. Автор передаёт свою точку зрения публике…

…которая глядит на экран – и думает о делах на завтра, хрустит попкорном или разговаривает по телефону. Чем дальше, тем сложнее расшевелить зрителя, который уже всего насмотрелся. Человек привыкает к чему угодно, и чувства притупляются от обилия экранной кровищи.

Совсем другое дело, когда напротив сидит человек, который воевал не понарошку, а взаправду. Сидит и спокойно рассказывает об одном – всего об одном! – эпизоде из многих, когда он стрелял – и в него стреляли; когда он убивал – и его пытались убить. Рассказывает не для рисовки перед красивой женщиной, не как об увлекательном приключении, а как о работе. Тяжёлой, но привычной работе. Рядом с ним ты волей-неволей оказываешься по ту сторону экрана, понимая, что музыки, выигрышных ракурсов и титров не будет, а сюжет не выстроен заранее, но складывается здесь и сейчас – готовый к мгновенным непредсказуемым поворотам в любую секунду. А потом вдруг приходит мысль, что неторопливый рассказчик может мгновенно превратиться в себя прежнего – стремительного, беспощадного и смертельно опасного…

…и от этой мысли становилось не по себе даже Мунину, который повидал Одинцова в бою. Во время рассказа впечатлительный историк словно чувствовал тягучую африканскую жару; его ноги ныли от многодневного марша, плечи оттягивал тяжеленный груз, на зубах скрипела пыль, а кровососы и сороконожки забирались под одежду. Он вместе с Одинцовым шарил воспалёнными глазами по сторонам в поисках опасности, готовый выстрелить первым. Он чуял запах мужских тел, не мытых много дней; по его лицу стекал пот, перемешанный с камуфляжным гримом и грязью, а во рту стоял кислый вкус пороховой гари. Он слышал оглушительный грохот автоматов и пушки в тесном раскалённом чреве броневика, по которому снаружи, словно кувалдами, тоже лупили выстрелы врагов, – от этого грохота, да ещё если ты не надел шлем, полдня потом гудит голова, и в ушах словно ваты напихано…

– Варакса убил ваших людей и пытался убить вас, – нарушил молчание Салтаханов. – Почему вы его не пристрелили? Это можно было запросто сделать, и никто бы ничего не узнал.

– Не можно, а нужно, – поправил Одинцов. – Я был обязан его пристрелить.

– Тогда тем более почему вы этого не сделали? Чем он вас разжалобил?

– Варакса? Разжалобил – меня?! Путаешь ты что-то. Это не по нашей части.

Одинцов посмотрел на Арцишева, на Еву и перевёл взгляд на Мунина с Салтахановым.

– Вот ведь какая штука, – сказал он и в задумчивости поскрёб затылок. – Есть вещи, которые совершенно очевидны для профессора. Он не понимает, как их можно не понимать. Но для меня тоже есть вещи… Ладно. Почему я не пристрелил Вараксу? Смотри́те. Там, где наших быть не может, я встречаю наших в кубинской форме, хотя ближайшие кубинцы водятся где-нибудь в Аксуме, и до них вёрст полтораста. В бою ребята себя тоже показали. То есть я понимаю: они – переодетые профи. Но мы-то ведь тоже вроде как эфиопы. Значит, Варакса со мной одного поля ягода. Это первое.

– Второе, – продолжал Одинцов. – Грузовик Вараксы шёл на приличной скорости в сторону гор. В горах спецназу делать было нечего, за ними тем более, а дальше берег, оттуда можно только уходить к своим. Значит, группа тоже отработала и возвращалась. Мало ли какое задание выполнил Варакса и какую информацию вёз? А тут я его пристрелю, и наши ничего не узнают, как ты справедливо заметил.

– То, что он русский, что его ждали дома, что я нападал, а он защищался, и на его месте я вёл бы себя точно так же – это всё лирика, – сказал Одинцов. – Если цель стóит того, чтобы в неё выстрелить, – значит, она стоит того, чтобы выстрелить дважды. Я не стал торопиться, потому что мог добить Вараксу в любой момент.

– Так ведь и он вас мог, – заметил Салтаханов. – Добрался бы до пистолета или ножа… Странно, что вы оставили в живых такого опасного врага.

– Варакса не был врагом и не представлял опасности.

– Как это – не представлял?

– Очень просто. С простреленной ногой можно управлять машиной. Можно на ней ходить какое-то время, если умеючи. Я однажды даже пробежал немного. Но Вараксе не повезло – пуля зацепила кость, а это совсем другое дело. Для него убить меня в той ситуации было всё равно что самому застрелиться. Мы оба знали, что я ему нужен, а он мне – нет.

– Вы были нужны для перевозки Ковчега Завета? – быстро спросил Салтаханов.

Одинцов фыркнул.

– Ишь какой шустрый… В кузове грузовика лежали два ящика. Я подогнал БМП, и мы перекинули их в десантное отделение.

– Два ящика? – Арцишев сделал упор на слове «два».

– Что за ящики? Как выглядели? Какого размера? – Салтаханов стал похож на охотничьего пса, который наконец-то взял след: точь-в-точь давешний оператор из видеостудии.

– Два ящика, – спокойно повторил Одинцов. – Обычные, вроде оружейных. Крашеные доски цвета хаки. Маркировку не помню, мне такая никогда не попадалась. В длину метра полтора. В ширину и в высоту…

Он развёл в стороны ладони, прикидывая размер, и пояснил:

– У БМП в корме двери небольшие, это же не автобус. Раз ящики влезли, значит, сантиметров восемьдесят, что-то такое.

– И вы не спросили, что внутри?

– Не знаю, как у вас, а у нас не принято болтать и задавать лишние вопросы. У Вараксы было своё задание, у меня своё. Он попросил помочь, я помог. Мы одной стране присягали.

– Позвольте узнать, – снова встрял Арцишев, – вы эти ящики перетаскивали на руках или пользовались какими-то устройствами? Краном, домкратом…

– На руках, – сказа Одинцов.

Салтаханов с подозрением прищурился:

– Вы же сказали, что у Вараксы была задета кость и он не мог ходить. А теперь оказывается – мог, и даже ящики грузил?

– Я не сказал, что он грузил, – терпеливо поправил Одинцов. – БМП стояла торцом почти вплотную к грузовику. Задний борт я откинул. Варакса перетянул ногу жгутом и прислонился к борту. Я толкал ящики из кузова, а он их направлял в двери БМП. Потом задвинули поглубже до конца, и все дела. Понятно или нарисовать?

– Понятно, – буркнул Салтаханов, а профессор спросил:

– Ящики тяжёлые?

– Ну как сказать. – Одинцов поиграл бицепсами. – Килограммов по сто пятьдесят, наверное, или двести… Не помню. Мы же тогда молодые были, здоровые, тренированные. И торопились очень.

– Почему? – снова насторожился Салтаханов.

– Потому что за Вараксой шла погоня. Он сказал, что оторвался от силы на час, а мы провозились полчаса, не меньше. Надо же было ещё тела ребят сложить по-человечески.

Ева облизнула губы, пересохшие от волнения, и спросила:

– Вы… тела везли с собой тоже?

– Нет. У скалы сложили, одного к одному, – Одинцов стукнул несколько раз ребром ладони по столу, будто укладывая погибших в ряд. – БМП – это душегубка. Стальная печка, в которой жара за шестьдесят. Если туда втиснуть восемь окровавленных трупов… Мы бы просто не доехали.

– Не может быть, – сказал Мунин, и все посмотрели на него.

– Что не может быть? – переспросила Ева.

– Не может быть, чтобы в ящиках лежал Ковчег. Очень лёгкие. Ковчег окован золотом, на крышке во-о-от такие золотые херувимы и внутри два здоровенных каменных куба. Это точно не триста килограммов и не четыреста. А ещё ведь сами ящики сколько-то весят.

– Какие два каменных куба? – не понял Салтаханов.

– Скрижали, – Мунин бросил взгляд на Одинцова и важно добавил услышанное от Владимира:

– В Талмуде сказано, что каждая скрижаль – это куб. Стороны примерно по шестьдесят сантиметров. Посредине насквозь дырка сантиметров тридцать в поперечнике, как труба. Но всё равно они тяжёлые. Камень же!

Арцишев уважительно посмотрел на Мунина.

– Весит… э-э-э… от четыреста до шестьсот килограммов каждая, – быстро подсчитала Ева. – Это зависит от материала. Камень разный.

– Я и говорю, – подхватил Мунин. – За всё про всё тонна или даже полторы.

– Столько точно не было, – сказал Одинцов.

– Это мы обсудим позже, – Арцишев махнул рукой. – Скрижали могли быть сделаны из сверхлёгкого материала, который только внешне напоминал камень. В Библии говорится, что первые скрижали Моисей принёс в одной руке, хотя когда он их бросил – они разбились, как будто были очень тяжёлыми. И тому подобное. Но мы услышали только часть истории. Что было дальше?

– Да, как вы доставили ящики в Петербург? – поддержал профессора Салтаханов.

– Не было тогда Петербурга, был Ленинград, – ответил Одинцов. – А корабль пришёл на военно-морскую базу Северного флота под Архангельском. Всё барахло, которое успели вывезти из Эфиопии, перегрузили на тамошние склады. В том числе и наши ящики.

Салтаханов сделал останавливающий жест.

– Нет уж, давайте по порядку! С того момента, как вы с Вараксой сложили ящики в БМП.

– Сложили и поехали. Дотемна добраться не успели, но главное – перевалили через горы. Потом всю ночь спускались и ползли по равнине. К утру выползли на берег, в точку, откуда меня должен был забрать катер. Я связался с командованием по спутнику, подтвердил выполнение задания и запросил дальнейших указаний.

– Про Вараксу не говорили?

– Это не имело отношения к делу. Я же не с подружкой по телефону болтал… Мне сказали, что катера не будет и надо прибыть в новую точку, прямо в порт, – это ещё полтораста километров. Пришлось вернуться с берега на равнину, разорить какую-то заправку на четыреста литров дизеля, пострелять пару раз, потом снова запутать следы и ждать ночи. Утром были на месте, но на корабль пришлось прорываться с боем.

– Почему?

– Потому что с тех пор, как я вышел в рейд, прошло больше недели, – сказал Одинцов. – За это время ситуация кардинально изменилась. Мы были без связи и ничего не знали. А эритрейцы с тиграйцами объединились, крепко вломили эфиопам – и до кучи нашим, чтобы убирались домой. Такая стрельба стояла – мама не горюй! Мы еле успели на корабль. Что называется, запрыгнули в последний вагон. Вернее, я запрыгнул, а Вараксу пришлось грузить. Он был уже никакой.

– Из-за ранения? – спросил Мунин.

Одинцов кивнул.

– Мы в дороге на него всю аптечку извели. Но это как мёртвому припарки. Нужен был врач, Варакса бредил, температура сорок. На корабле его сунули в лазарет, и по пути мы не виделись.

– Опять нестыковочка, – сказал въедливый Салтаханов. – Вы ушли в рейд на ликвидацию полевого командира с группой из семи человек, а вернулись с одним бойцом из чужой группы и с какими-то ящиками. Неужели никто не поинтересовался: в чём дело? Просто взяли на корабль?

– Если коротко – просто взяли на корабль, – подтвердил Одинцов.

– А если не коротко?

– Если не коротко – о моём задании и составе группы знали только наверху. Когда я сообщил, что выполнил задание и возвращаюсь, местным дали команду меня принять. В таких случаях все знают: никаких формальностей, никаких расспросов. Если я сопровождаю какой-то груз и со мной ещё боец – значит, так надо. Тем более боец тяжело раненный. Опять же ящик виски в БМП оказался очень кстати. Да и не до разбирательства было: мы же уходили из Эфиопии под обстрелом и бомбёжкой, наши там технику побросали всю, оружия гору… Странно, что вообще смогли уйти.

Ковчег Завета (реконструкция).

Ева быстро делала какие-то пометки в блокноте, Арцишев молчал и внимательно слушал, а Салтаханов не унимался.

– Вараксу положили в лазарет как Эрнандо Борхеса, или он вам назвал своё настоящее имя? Вы провели вместе двое суток. Как-то же надо друг к другу обращаться.

– Я проверил его документы кубинские – у тебя оттуда фотография была. Эрнандо так Эрнандо, мне-то какая разница?

– А он вас как называл?

Одинцов улыбнулся воспоминаниям.

– Майор. Я по возвращении готовился звание получить. Ну и говорю: «Зови меня Майором». Я-то всяко был ближе к майору, чем он к Эрнандо. А на корабле ещё проще. У меня остались документы ребят из группы, и он как раз был немного похож на одного. Я ему личный жетон этого парня на шею надел.

– Тэк-с, интересно! – оживился Салтаханов. – То есть вы пошли на подлог?

– С кубинцем стал бы разбираться корабельный кагэбэшник. Пока то да сё, Варакса загнулся бы. А так его откачали. Ещё много лет прожил. До вчерашнего дня.

Одинцов тяжело посмотрел на Салтаханова, и тот поспешил уйти от щекотливой темы:

– Вы прибыли на базу и ящики выгрузили на склад. Дальше.

– Дальше Вараксу перевели в госпиталь на берегу. Он очухался и стал связываться со своим начальством. А я улетел в Ленинград. В отчёте про Вараксу не упоминал – это не имело отношения к заданию. То, что ещё один из группы числился вернувшимся, списали на путаницу. Я получил орден и майорские звёзды. Потом Варакса меня нашёл и попросил оформить доверенность на его имя, чтобы он мог забрать ящики. Тогда я узнал, как его зовут на самом деле. Сделали доверенность и попрощались. Всё.

– Как – всё?! Вы же дружили двадцать пять лет!

– После Эфиопии мы не виделись три года с лишним. Я пошёл в отпуск, назначение кое-какое должен был получить, жениться собирался… А меня вдруг взяли – и посадили.

– В тюрьму? – Ева оторвалась от блокнота и распахнула на Одинцова огромные синие глаза.

– В тюрьму. Потом в августе случился путч, потом страна вообще с ума сошла, в декабре Союз окончательно развалился, и про меня все забыли. Все, кроме Вараксы. Года через полтора он меня нашёл в зоне, ещё через полтора сумел вытащить.

– Всего три года… То есть срок был больше? – спросил Арцишев.

– Больше, – подтвердил Одинцов. – Хороший был срок. От всей души.

– За что? – Ева надулась, когда Одинцов с усмешкой ответил:

– Улицу перешёл в неположенном месте.

– А Варакса, значит, вас отблагодарил? Вы же ему жизнь спасли, – сказал Мунин.

– Причём два разá! – Одинцов показал два пальца и, не меняя ёрнического тона, обратился к Салтаханову:

– Начальник! Обедать пора. Кстати, где тут у вас курят?

51. Конвергентный книжник

Во второй половине дня Жюстина уже не сомневалась: Лев Книжник – именно тот, кто ей нужен.

Жюстина в азарте покусывала губы, листая досье на учёного, которое удалось быстро собрать. Масштаб личности, широчайшая сфера интересов, обилие научных трудов, непростая биография и даже преклонный возраст роднили россиянина с её кумиром Леви-Строссом.

Книжник оказался несколькими годами старше самого Вейнтрауба. Перед Второй мировой войной он поступил в Ленинградский университет и учился сразу на историка и филолога. Студентом пробыл недолго: русские во Второй мировой выделяют собственную войну – они называют её Великой Отечественной, которую Книжник прошёл почти от начала до самого конца. Вырвался из блокадного Ленинграда, воевал офицером, был трижды ранен, собрал богатый урожай наград… После победы вернулся к учёбе, с отличием окончил исторический факультет и стал археологом. Защитить дипломную работу по филологии Книжнику не дали, однако любимую науку он не оставлял вниманием всю жизнь.

Как и многие советские учёные того поколения, Книжник сидел в тюрьме. Первую отсидку органы госбезопасности устроили на волне послевоенных репрессий, поэтому блестящий студент остался без второго диплома. Потом, уже в зрелом возрасте, он сел снова – стараниями КГБ, который боролся с инакомыслием в науке.

Жюстина слышала, что у русских это называлось стилистическими разногласиями с советской властью. Книжник утверждал: археология – не часть истории и не параллельная история, вооружённая лопатой. Он считал её дисциплиной, изучающей источники, и приравнивал к криминалистике.

Жюстину с её образованием и опытом работы в судебной полиции очень устраивал такой подход. Книжник чётко отделял археологию, которая должна выяснять, что, когда, где и как происходило, от собственно истории, раскрывающей причины событий. Он считал, что археологи боятся утратить престиж профессии и пытаются участвовать в конструировании истории. Однако в действительности их задача – не конструирование, а реконструкция прошлого на основании найденных артефактов.

Так в лаборатории криминалист исследует пулю – в каких условиях, из какого оружия и когда она была выпущена, какие повреждения могла причинить… Он достоверно и бесстрастно восстанавливает картину события, а кто и почему стрелял, ему знать не надо – это обеспечивает объективность выводов. Однако с точки зрения коммунистического режима наука должна была обслуживать политику и подвёрстывать археологические находки под заранее поставленную цель: доказывать то, что нужно власти. Это стилистическое разногласие обошлось Книжнику в общей сложности почти в десять лет лагерей, и ещё больше десяти лет на свободе он оставался без постоянной работы.

Даже в такой ситуации учёный не падал духом – и дождался-таки: сначала извинений сквозь зубы в конце восьмидесятых, а потом и возвращения всех регалий в девяностых. Только время, драгоценное время было упущено. И всё же Книжник, несмотря на возраст, продолжал трудиться, получил возможность снова преподавать в России и читать лекции за рубежом…

В последние годы он постепенно сбавлял обороты – проблем со здоровьем становилось всё больше. Теперь старик не выезжал за пределы Петербурга, однако продолжал исследования, писал статьи, встречался со студентами и учёными – то есть жил насыщенной жизнью на зависть многим коллегам. Это тоже очень устраивало Жюстину: устав Интерпола позволял советнику выполнять свои обязанности дистанционно, а Книжник был нужен ей именно в Петербурге – и уж никак не в Лионе.

Жюстина листала страницу за страницей. Учёный развивал в студентах навыки самостоятельного мышления и для этого придумал проблемные семинары. Их участники получали не стандартные упражнения, а настоящие исследовательские задания – сложные, но вполне посильные, по мнению Книжника. По результатам исследований проводились конференции и публиковались научные статьи; особенно удачные работы ложились в основу диссертаций вчерашних студентов. К тому же в семинарах участвовали и маститые учёные, и талантливые школьники – так обеспечивалась преемственность.

Жюстина позавидовала, вспомнив свои университетские годы, и закрыла досье. Помимо криминалистического подхода Книжника к исследованиям, его безграничной эрудиции и безупречного авторитета в мире науки, особенно радовал принцип конвергентности, на котором учёный строил свою работу и которому учил своих последователей.

Конвергентность требует использовать все имеющиеся данные, все теории, все методы и сводить результаты в одну точку, с разных сторон приходя к решению задачи. Главное при этом – не пытаться подогнать решение под готовый ответ, не опровергать и не доказывать заранее намеченную позицию, не отказываться от тех или иных неудобных данных, но с помощью всего массива информации искать ответ на поставленные вопросы. Принцип конвергентности гарантирует объективность.

В дело у Книжника шли все приёмы: индукция – обобщение частностей, дедукция – переход от истинных посылок к истинному заключению, анализ – расчленение предмета исследования на составляющие и синтез – соединение различных элементов в целое. Учёный виртуозно владел этим комплексом, и Жюстина намеревалась поставить мастерство Книжника себе на службу.

Оставалось придумать, как лучше всего привлечь учёного к сотрудничеству. Жюстина приказала себе не торопиться и подумать до вечера. К тому же предстояло обеспечить конфиденциальность переговоров с Книжником. Формально Жюстина не делала ничего предосудительного: она оперировала только информацией, которая находилась в открытом доступе. Однако выводы, которые позволяло делать её служебное положение, выходили далеко за пределы обычных обывательских возможностей.

Эти выводы Книжнику предстояло проверить на прочность – и подсказать дальнейшие шаги в случае, если президент Интерпола не ошиблась и Ковчег Завета находится в России…

…а Жюстина была уверена, что не ошиблась.

52. О хитросплетениях

Курить в бункере Одинцову не разрешили.

– Что за дела?! – возмущался он перед Салтахановым. – Это ж бункер, здесь вытяжка такая – человека засосать может! У нас не детский сад, чтобы дыма бояться. В паре метров никто ничего не почует!

Салтаханов был неумолим.

– Курить уже не модно, – сообщила Ева, глядя, как бушует Одинцов.

– А что, похоже, что меня интересует, модный я или немодный? – свирепо глянул он в ответ.

– Непохоже, – честно признала Ева, и Одинцов снова обрушился на Салтаханова:

– Я курю тридцать пять лет! У меня ритуал!

Одинцов остался без послеобеденной сигареты, но не слишком расстроился – только сделал вид. Курил он немного, никотиновой зависимостью не страдал, на здоровье не жаловался. Просто ему нравилось курить и сам процесс доставлял удовольствие. Одинцов продолжал атаковать Салтаханова умышленно: академики должны были решить, что нащупали его слабое место и вывели из равновесия. Надо несколько дней поводить их за нос.

В комнате для инструктажа сидели по-прежнему в кругу, как предложил историк, – это оказалось удобно. Одинцов занял место у первого стола перед Муниным и сердито перебирал чётки Вараксы. Мунину вернули папку Urbi et Orbi – он не выпускал её из рук. Салтаханов занял место инструктора и как мог подгонял разговор. Псурцев распорядился: на работу в режиме диалога – два-три дня, дальнейшие действия – по результатам.

В продолжение темы, которую обсуждали перед обедом, первым высказался Арцишев.

– Давайте не отвлекаться на частности, – предложил он. – Меня самогó сильно смущает то, что ящиков два и они лёгкие. Кроме того, я по-прежнему считаю, что нереально вот так запросто взять и похитить Ковчег Завета. Но если наша Вселенная может представлять собой голограмму, то скрижали и подавно. Давайте посмотрим, что такое голограмма.

Арцишев подошёл к доске и продолжил, набрасывая схематичные рисунки мелом:

– Вы берёте материальный объект, трёхмерный, освещаете его пучком поляризованного света и записываете отражение на плоскости. Можно сказать, фотографируете. Только получается не привычный снимок, а поверхность, испещрённая такими полосочками, которые ничего не значат. Однако если снова осветить этот рисунок поляризованным светом – над поверхностью появится объёмное изображение, в мельчайших деталях повторяющее оригинал и выглядящее очень реально.

– Голограммы ведь вроде лазером делают, – неуверенно сказал Салтаханов.

– Я специально не стал употреблять этот термин, – откликнулся профессор. – Но раз вы так хотите, лазерный луч представляет собой узконаправленный пучок когерентного монохроматического поляризованного света. Обычно такой луч получают от специального источника.

– Если скрижали были голограммами, – продолжал он, – то они действительно почти ничего не весили. Это плоские дощечки с рисунком, которые Моисей вполне мог нести в одной руке.

– А где был лазер? – спросила Ева.

– Законный вопрос, – согласился Арцишев, – на который у меня, по понятным причинам, нет готового ответа. Я так же, как и вы, лишь рассуждаю и предполагаю. В Писании сказано: когда Моисей спустился с горы Синай, от его лица исходило такое сияние, что люди не могли на него смотреть – пришлось закрыть лицо покрывалом. Почему бы не допустить, что на его голове был укреплён лазер? Кто-нибудь из вас знает, что такое тфили́н?

Тфилин – усилитель молитвы.

Одинцов бывал в Иерусалиме туристом и видел, как евреи молятся у Стены Плача, но промолчал вместе с остальными. Арцишев продолжил, снова рисуя на доске:

– Когда еврей совершает серьёзную молитву, он должен надеть тфилин – две такие чёрные коробочки размером с небольшой кулак. Одну приматывают узкими ремнями к бицепсу левой руки, возле сердца, а вторую закрепляют посредине лба, у корней волос. Древняя традиция. Людям вообще свойственно копировать внешнюю форму вещей, не понимая внутренней сути.

– Кáрго-культ, – сказал Мунин.

– Это что такое? – профессор нахмурился, а историк пояснил:

– Во время Второй мировой войны на островах Тихого океана были американские военные базы. Для их снабжения самолёты сбрасывали на парашютах тюки с едой, одеждой, медикаментами… Одним словом, карго – грузы всякие. Часть парашютов относило ветром далеко в сторону, и тюки доставались жителям окрестных деревень. Потом американцы ушли, самолёты летать перестали, но местные-то к посылкам с неба уже привыкли! Они стали из бамбука строить макеты домов, машин, самолётов, чтобы их было сверху видно, – и молились, чтобы подарки прилетели снова. Появился карго-культ. Там – соломенный самолёт, здесь – коробочка от лазера… Форму копировали без понимания, я это имел в виду.

– Ну да, – кивнул Арцишев. – Если сегодня вы увидите человека с проводами и аккумулятором на левой руке, а на лбу у него горит фонарик – вы не удивитесь. Но три с лишним тысячи лет назад – совсем другое дело. Только я не утверждаю, что Моисей пришёл к своему народу с лазером, который создавал голограмму скрижалей. Я просто призываю вас рационально смотреть на вещи. Может, в коробочках была система фильтров, которая обрабатывала яркий солнечный свет, поляризовала, усиливала, направляла и так далее. А может, тфилин здесь вообще ни при чём. Главное – чем больше мы знаем, тем проще нам объяснять чудеса прошлого.

– Очень у вас ловко со скрижалями получилось. Может, расскажете об устройстве Ковчега? – спросил Одинцов. – Что это за штука, как работала…

– Возможно, позже, – сказал профессор, возвращаясь на место. – Долгая история, а нам надо ещё коллег послушать. Я только вот что скажу. Уже не в Ветхом, а в Новом Завете упоминаются слова Иисуса о том, что закон не будет изменён ни на йоту. Йота в греческом алфавите – просто маленькая чёрточка, переписчики её обычно пропускают, поскольку и так всё понятно. Христиане повторяют эти слова, забывая две вещи. Первая: Иисус говорил не по-гречески, а на древнееврейском или арамейском, и система доводов у него была другая. Вторая: он проповедовал евреям, а закон для евреев – это Тора. Вернее, слово «Тора» и значит «закон», по которому устроено всё мироздание и который невозможно изменить. Частными случаями этого незыблемого закона выступают законы физики.

– Закон всемирного тяготения? – сказал Мунин первое, что приходит обычно в голову гуманитарию, и Арцишев согласился:

– Например, закон всемирного тяготения. Его нельзя изменить, его нельзя отменить, понимаете? Ковчег Завета представляет собой механизм или прибор. То, что с ним происходит, тоже подчиняется законам физики, просто некоторые из них нам пока неизвестны. Действие высшего закона, который распространяется на всё вокруг – это в самом деле очень интересная тема…

– Прошу прощения, профессор, – подал голос Салтаханов, – давайте вернёмся к высшему закону позже. С вами и с Одинцовым в целом понятно. Теперь надо сообразить, какое отношение к Ковчегу имеет исследование нашего историка.

Он повернулся к Мунину.

– Мы вас слушаем.

– Давай, наука, – ободрил соседа Одинцов. – Жги!

– Можно, я с места? – спросил покрасневший Мунин, нервно теребя обложку папки, но Ева оторвалась от блокнота, в котором делала пометки с самого утра, и сказала:

– Можно, сначала я?

– Если никто не возражает, – Салтаханов оглядел аудиторию.

Ева заговорила по-русски, но слов хватало не всегда, и в трудных местах она переходила на родной язык: Салтаханов, Мунин и – к большому удивлению профессора – Одинцов вполне прилично владели английским.

– Язык вероятного противника, – объяснил Одинцов. – Меня этому учили. Ну а потом уже по работе втянулся. Много специальной литературы и технической документации на английском и вообще – компьютер, интернет, кино, всё прочее…

Как и полагается математику, Ева сформулировала несколько постулатов, логически связанных между собой.

Первый постулат: Ковчег Завета находится в России, и, скорее всего, в Петербурге. Это можно и нужно подвергать сомнению, однако пока не доказано обратное – такова отправная точка всех остальных рассуждений. В противном случае они теряют смысл.

– Есть пикантный нюанс, – добавил Арцишев. – Для того чтобы подтвердить, что Ковчег находится в Петербурге, его необходимо найти. Но и для того чтобы доказать, что Ковчега здесь нет, его тоже необходимо найти, только где-то в другом месте.

Ева согласилась и повторила: считаем пока, что Ковчег в Петербурге. Есть даже версия о том, как он сюда попал, рассказанная Одинцовым. Версия спорная, но приемлемая.

Второй постулат Евы гласил, что с Ковчегом связана деятельность розенкрейцеров. Научные изыскания ордена Розы и Креста касаются мостика между земным Хаосом и небесным Абсолютом. По этому мостику лучшая часть человечества должна перейти на новый уровень существования – к Свету как волновой и энергетической сущности Вселенной. Объяснения профессора позволяют говорить о связи Ковчега Завета с этим переходом, а тайна ордена связана с тайной артефакта: разгадка одной из них позволяет разгадать и вторую.

Третий постулат касался исследования Мунина. Тему работы историку задали российские розенкрейцеры: с момента своего появления они почему-то интересовались параллелями в деятельности Ивана Грозного и Петра Первого – это Ева узнала ещё в Амстердаме, в Русской комиссии ордена. Тема не могла возникнуть случайно, ею занимались больше ста лет. А если вспомнить второй постулат – связь между исследованием Мунина и Ковчегом уже не кажется невероятной.

Яков Брюс.

Теперь пришёл черёд Одинцова сомневаться.

– Очень уж эти ваши постулаты за уши притянуты, – сказал он. – Так вообще что угодно с чем угодно связать можно.

– Можно, – согласилась Ева. – Но мы обсуждаем не что угодно, а конкретную ситуацию. Вы познакомились с Муниным, да? Вы привезли Ковчег в Россию… О'кей, могли привезти. Мунин исследовал историю царей, которая связана с Ковчегом как-то. Я пробовала оценить вероятность, что вы познакомились случайно. Она очень маленькая. Очень.

– Природа проста и не роскошествует излишними причинами вещей, – изрёк Мунин. – Это Ньютона слова. Вы знаете, что доклад научному сообществу об открытии закона всемирного тяготения делал не он?

– А кто? – удивился Салтаханов.

– Полковник русской армии Яков Брюс, который именно в это время вместе с Петром Первым путешествовал по Англии. Кстати, в Полтавской битве этот Брюс командовал артиллерией. Вдобавок он был выдающимся учёным, а ещё – прямым потомком шотландского короля. Король Брюс сохранил жизнь последним тамплиерам Европы и взамен получил какую-то тайну, потому что заплатить ему не могли. А самая большая тайна тамплиеров касалась Ковчега Завета, который они искали на Ближнем Востоке. В начале прошлого века в России появилось отделение ордена розенкрейцеров. Во главе его тоже стоял потомок древнего шотландского рода. И он тоже занимался какой-то тайной. Разбил большую задачу на много маленьких и эти маленькие задачи поручал членам своей группы.

– Distributed computing, – понимающе кивнула Ева.

Распределённое вычисление… Салтаханов вспомнил, как несколько дней назад Псурцев сказал ему то же самое. Всей задачи не знал никто из российских розенкрейцеров – разве что их главный, Зубакин, который был расстрелян и унёс эту тайну в могилу. Но по совокупности маленьких задачек можно попытаться восстановить задачу целиком. Похоже, пасьянс потихоньку начинал сходиться…

– Мне поручили исследовать связь между действиями Ивана Грозного и Петра Первого, – тем временем продолжал Мунин. – Это была маленькая задача. Просто я подошёл к ней неформально и к исходным условиям добавил ещё императора Павла, который во многом похож на тех двоих.

– Это же получается… – Ева пощёлкала пальцами и переглянулась с профессором. – Это же плоскость!

– Две точки задают прямую, а три точки – плоскость, – любезно разъяснил Арцишев, заметив недоумение остальных. – Ева хочет сказать, что все предыдущие исследователи безуспешно искали ответ на условной прямой, а этот молодой человек поднял задачу на принципиально новый уровень и задал плоскость, в которой почти наверняка лежит решение.

– Иван Грозный ведь тоже к рыцарям отношение имел, я ничего не путаю? – спросил Одинцов. – В папке картинка есть, где он в одежде тамплиера.

– Не путаете, – солидным тоном подтвердил Мунин, раскрывая папку в нужном месте. – Портрет, конечно, символический: орден Храма уничтожили на двести пятьдесят лет раньше. Иван вряд ли мог носить такое облачение. Но опричнина создавалась именно как рыцарский орден, и царь был его Великим магистром.

Салтаханов решил не оставаться в стороне от дискуссии.

– Меня во всём вашем исследовании в первую очередь заинтересовали основные персонажи, – сказал он Мунину. – Пётр ещё туда-сюда, но ведь принято считать, что Иван Грозный – садист и убийца, и Павел – откровенный дегенерат на троне. А если вас почитать, оба они почти что гении. Учёные, философы, полиглоты…

– Так и есть, – скованность Мунина уходила, когда он чувствовал себя в своей тарелке. – Все вроде бы знают, что Иван Грозный убил своего сына. И картину все видели. Только сын вообще-то болел много лет и умер по дороге на богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь. Ложь об убийстве придумал иезуит Антонио Поссевино, первый посланник Папы