Вклад Ломоносова в историческую науку. Ответ на статью КАМАSa "Ломоносов как "икона" русской свидомии."

43 3404

Статья KAMASa http://cont.ws/post/211379

В статье российского историка Фомина В.В "Клейн как диагноз, или голый конунг" дается исчерпывающий ответ на реплику о том, что якобы Ломоносов не историк и некое лицо "русской свидомии".

Вообще "свидомия"- это чисто русофобский американо-польский проект, идеологемма разрушения России. Как к ней можно приписать какую- либо русскость, если это русофобия в чистом виде? Парадокс.

Далее текст от Фомина В.В.

КЛЕЙН КАК ДИАГНОЗ, ИЛИ ГОЛЫЙ «КОНУНГ»

...Но Клейн уверяет в газете «Троицкий вариант – наука», что Ломоносов

возомнил себя историком и к истории «не был приуготовлен, древнерусских

летописей не прорабатывал...».


----Это Клейн возомнил себя невесть кем и потерял чувство меры, черня Ломоносова лишь потому, что он был антинорманистом и что в ответ ему норманисты, кроме брани и клеветы, ничего так и не могут предъявить.

Ломоносов, несмотря на необработанность тогда русской и европейской историй, сделал важнейшие открытия, принятые наукой (в скобках я привожу фамилии крупнейших норманистов прошлого, развивавших его идеи): о равенстве народов перед историей, об отсутствии «чистых» народов и сложном их составе, о «величестве и древности» славян, о скифах и сарматах как древних обитателях России, о сложном этническом составе скифов, о складывании русской народности (по С.М.Соловьеву, «превосходное замечание о составлении народов») на полиэтничной основе (путем соединения «старобытных в России обитателей» славян и чуди. В.О.Ключевский в «Курсе русской истории» говорит, что русский народ образовался «из смеси элементов славянского и финского с преобладанием первого»), об участии славян в Великом переселении наро-

дов и падении Западно-Римской империи, о родстве венгров и чуди (в чем сами венгры убедились только столетие спустя), о прибытии Рюрика в Ладогу, о высоком уровне развития русской культуры, о ненадежности «иностранных писателей» при изучении истории России, т.к. они имеют «грубые погрешности»

(Г.Ф.Миллер затем также подчеркивал, что если пользоваться только иностранными авторами, то «трудно в том изобрести самую истину, ежели притом» не работать с летописями и хронографами и что иностранцы недолго бывали в России, большинство из них не знало русского языка, и «то они слышали много несправедливо, худо разумели, и неисправно рассуждали»), и др.

Установил Ломоносов и факты отрицательного свойства, показывающие полнейшую научную несостоятельность норманской теории (а варяго-русским вопросом он целенаправленно занялся в 1730-х гг.): отсутствие следов руси в Скандинавии (норманисты почти 130 лет игнорировали этот вывод Ломоносова, пока в 1870-х гг. датский лингвист В.Томсен наконец-то не признал, что скандинавского племени по имени русь никогда не существовало и что скандинавские племена «не называли себя русью»), отсутствие сведений о Рюрике в скандинавских источниках, отсутствие скандинавских названий в древнерусской топонимике, включая названия днепровских порогов, отсутствие скандинавских слов в русском языке, что имена наших первых князей не имеют на скандинавском языке «никакого знаменования» и что вообще сами по себе имена не указывают на язык их носителей. В целом, как заключал Ломоносов в третьем отзыве на речь Миллера в марте 1750 г., что, «конечно, он не может найти в скандинавских памятниках никаких следов того, что он выдвигает».

Вместе с тем Ломоносов отмечал, вводя в научный оборот свидетельства византийского патриарха Фотия, давнее присутствие руси на юге Восточной Европы, где «российский народ был за многое время до Рурика» (Г.Ф.Миллер затем также неоднократно подчеркивал, что «имя российское еще и до Рюрика было употребительно в России...». Потом и С.М.Соловьев констатировал, что «название “русь” гораздо более распространено на юге, чем на севере, и что, по всей вероятности, русь на берегах Черного моря была известна прежде половины IX века, прежде прибытия Рюрика с братьями»; о черноморской руси, существовавшей до призвания варягов, речь вели Е.Е.Голубинский и В.Г.Васильевский).

Говорил наш гений и о связи руси с роксоланами (эту мысль активно разрабатывал Г.В.Вернадский), об историческом бытии Неманской Руси, откуда пришли к восточным славянам варяги-русы (Неманская Русь позже прописалась в трудах Г.Ф.Миллера, Н.М.Карамзина, И.Боричевского, М.П.Погодина), о широком значении термина «варяги» (варягами «назывались народы, живущие по берегам Варяжского моря». С.М.Соловьев особенно ценил этот вывод Ломоносова, вслед за ним понимая под варягами не какой-то конкретный народ, а европейские дружины, «сбродную шайку искателей приключений», подчеркивая вместе с тем, что в той части «Древней Российской истории», где разбираются источники, «иногда блестит во всей силе великий талант Ломоносова, и он выводит заключения, которые наука после долгих трудов повторяет почти слово в слово в наше время»).

Ломоносов указывал, что в Сказании о призвании варягов летописец вы делял русь из числа других варяжских (западноевропейских) народов, при этом не смешивая ее со скандинавами (а то же самое, как выше отмечалось, утверждал затем и Шлецер), акцентировал внимание на факте поклонения варяжских князей славянским божествам и объяснял Миллеру, настаивавшему на их скандинавском происхождении, славянскую природу названий Холмогор и Изборска, отмечая при этом простейший способ превращения им (а так до сих пор поступают норманисты) всего русского в скандинавское: «Весьма смешна перемена города Изборска на Иссабург...».

И этот вклад историка Ломоносова в развитие отечественной и всеобщей истории объясняется его прекрасным знанием источников, большинство из которых Клейн никогда не видел и, естественно, «не прорабатывал».

Как отмечала в 1962–1980 гг. Г.Н.Моисеева, обратившись к сочинениям Ломоносова (историческим и поэтическим) и архивам России и Украины, в которых открыла 44 рукописи с его пометами (а их более 3000 на полях и в тексте), что им было изучено очень большое число источников и в первую очередь отечественных. Это ПВЛ, Киево-Печерский Патерик, Хронограф редакции 1512 г., Софийская первая, Никоновская, Воскресенская, Новгородская третья и четвертая, Псковская летописи, Казанская история (Казанский летописец), Степенная книга, Новый летописец, Двинской летописец, Сказание о князьях владимирских, Иное сказание, «История о великом князе Московском» А.М.Курбского, послания Ивана Грозного и Курбского, «Сказание» Авраамия Палицына, исторические повести о битве на Калке, о приходе Батыя на Рязань, о Куликовской битве, многочисленные повести о стрелецком восстании, Родословные и Разрядные книги, жития Ольги, Бориса, Глеба, Александра Невского, Дмитрия Донского, Сергия Радонежского, Федора Ростиславича Смоленского и Ярославского и др. (в ряде случаев их разные редакции и списки), а также церковно-учительная и церковно-богослужебная литература. И, говоря о его приобщении к чтению исторических и литературных памятников еще на Севере, исследовательница на фактах показала их целенаправленное изучение Ломоносовым уже в годы обучения в Москве в Славяно-греко-латинской академии (1731–1735) .

Нельзя забывать еще об одной стороне деятельности Михаила Васильевича, 300-летний юбилей которого в 2011 г. будет праздновать Россия, будут праздновать все, кому дорого его имя. В 1936 г. в Нью-Йорке вышла книга Д.Мореншильдта «Россия в интеллектуальной жизни Франции XVIII века», в которой автор говорит о большом значении влияния, «оказанного сочинениями Ломоносова на общественное мнение Франции XVIII в. “Ломоносов одним из первых сообщил Франции, что еще до Петра Россия была организованным государством и обладала своей собственной культурой”» .

Но Ломоносов, а в том и заключается одна из величайших его заслуг как Историка, всей Европе, а не только Франции, сообщил, «что еще до Петра Россия была организованным государством и обладала своей собственной культурой». Слова Мореншильдта относятся к «Древней Российской истории» Ломоносова (была издана в 1768 г. на немецком языке, в 1769, 1773, 1776 гг. на французском, в 1772 г. на итальянском), которая заканчивается 1054 г. – смертью Ярослава Мудрого. А об этом же времени норманская теория дает, в отличие от Ломоносова, иное представление.

Исторические интересы Ломоносова, как известно, не ограничивались далеким прошлым. Его «Древняя Российская история», заканчивающаяся временем смерти Ярослава Мудрого, имела, как утверждают исследователи, продолжение и была доведена до 1452 года. Им создан, как полагают, с участием А.И.Богданова, «Краткий Российский летописец», по точной оценке П.А.Лавровского, «остов русской истории», где дана история России от первых известий о славянах до Петра I включительно, «с указанием важнейших событийи с приложением родословной Рюриковичей и Романовых до Елизаветы». И этот труд был настолько востребован российским обществом, что в кратчайший срок – с июня 1760 по апрель 1761 г., т.е. всего за 10 месяцев – он вышел тремя изданиями и невероятно огромным для того времени тиражом – более 6 тысяч экземпляров. Но и этого тиража так остро не хватало, что «Краткий Российский летописец» переписывали от руки....

Но ведь Ломоносов не был, на что особый упор делают норманисты, профессиональным историком, в связи с чем они, якобы на законных основаниях, исключают его из исторической науки?

Профессиональными историками не были и другие наши замечательные историки – В.Н.Татищев, Н.М.Карамзин, И.Е.Забелин. Что ж, их норманисты тоже прикажут «на законных основаниях» исключить из исторической науки (такие действия, кстати сказать, уже не раз предпринимались в отношении антинорманиста Татищева, а сегодня его злопыхатели вновь активизировались)?

И прикажут те, чьи имена, судя по их работам, не только что в памяти потомков, но даже в памяти современников не оставят никакого следа. След же Ломоносова в науке, в том числе исторической, при всех стараниях сегодняшних «ломоносововедов» (точнее, ломоносово-едов) никогда не сотрется. Ибо он слишком глубок и значим.

Профессиональными историками не были и немецкие ученые Г.З.Байер, Г.Ф.Миллер и А.Л.Шлецер, которых в обязательном порядке противопоставляют «неисторику» Ломоносову. Так, у Миллера за плечами были только гимназия и два незаконченных университета, в которых он проявил интерес не к истории, а к этнографии и экономике. Байер и Шлецер, хотя и имели университетское образование, но это образование не могло им дать, несмотря на все уверения сторонников норманизма, никакой «специальной исторической подготовки» по причине ее отсутствия в их время в программах западноевропейских университетов. На богословских факультетах, на которых они учились, можно было ознакомиться лишь с библейской историей, причем, как вспоминал Шлецер, только в ее «главных событиях». Там же они подготовили диссертации:

Байер по теме «О словах Христа: или, или, лима, савафхани», Шлецер – «О жизни Бога». Историческими эти диссертации никак не назовешь. Пусть даже обратное будет теперь твердить на всех страницах каждого номера газеты «Троицкий вариант – наука» и каждые полчаса в Интернете всемирно известный археолог и антрополог Клейн.

А университеты XVIII в. давали типичное для той эпохи эрудитское образование. Так, Шлецер по окончанию богословского факультета Виттенбергского университета год слушал лекции по филологическим и естественным наукам в Геттингенском университете, где увлекся, благодаря И.Д.Михаэлису, филологической критикой библейских текстов (гордо говоря впоследствии, что «я вырос на филологии...») и где решил посвятить себя «для религии и библейской филологии...». Некоторое время спустя он в том же университете еще два с половиной года изучал большое число дисциплин, в том числе медицину (по которой получил ученую степень), химию, ботанику, анатомию, зоологию, метафизику, математику, этику, политику, статистику, юриспруденцию.

И с каким багажом знаний собственно русской истории прибыл Шлецер в наше Отечество, видно из его слов, что до отъезда в Россию он два с половиной месяца «усиленно изучал» ее и что в середине XVIII в. Российское государство было «terra incognita, или, что еще хуже, описывалось совершенно ложно недовольными». В данном случае показательны и слова предисловия французского издания «Древней Российской истории» (1769) Ломоносова, где специально выделено, что в ней речь идет о народе, о котором до сих пор мало известно:

«Отдаленность времени и мест, незнание языков, недостаток материалов нало жили на то, что печаталось о России, такой густой мрак, что невозможно было отличить правду от лжи...».

Но что все же мог противопоставить немецким ученым Ломоносов? Прежде всего свое прекрасное образование, которое ни в чем не уступало образованию ни Байера, ни Шлецера, ни тем более Миллера. За пять лет (1731–1735) он на родине блестяще освоил практически всю программу обучения в Славяно-греко-латинской академии (прохождение ее полного курса было рассчитано на 13 лет), где по собственному почину занялся изучением русской и мировой истории. «К счастью Ломоносова, – говорил в 1865 г. академик Я.К.Грот, – классическое учение Спасских школ поставило его на твердую почву европейской цивилизации: оно положило свою печать на всю его умственную деятельность, отразилось на его ясном и правильном мышлении, на оконченности всех трудов его».

А с января по сентябрь 1736 г. он был студентом Петербургской Академии наук. Затем в 1736–1739 гг. Ломоносов учился в одном из лучших европейских университетов того времени – Марбургском, где слушал лекции на философском и медицинском факультетах (на последнем – преимущественно лекциипо химии, там же он получил звание «кандидата медицины»). И прошел он эту «университетскую школу» настолько успешно, что заслужил по ее окончанию в июле 1739 г. высочайшую похвалу своего учителя, «мирового мудреца», как его называли в XVIII в., преемника великого Г.В.Лейбница, выдающегося не мецкого философа и специалиста в области физико-математических наук Х.Вольфа.

Как отмечал этот признанный европейский авторитет, которого Ломоносов боготворил всю свою жизнь и считал его «своим благодетелем и учителем», «молодой человек с прекрасными способностями, Михаил Ломоносов со времени своего прибытия в Марбург прилежно посещал мои лекции математики и философии, а преимущественно физики и с особенною любовью старался приобретать основательные познания. Нисколько не сомневаюсь, что если он с таким же прилежанием будет продолжать свои занятия, то он со временем, по возвращению в отечество, может принести пользу государству, чего от души и желаю».

17К универсальному образованию Ломоносова следует прибавить еще два года его обучения (1739–1741) у профессора И.Ф.Генкеля во Фрейбурге металлургии и горному делу. Надлежит также сказать, что Ломоносов в Германии, помимо основательной работы над обязательными дисциплинами – математикой, механикой, химией, физикой, философией, рисованием, немецким и французским языками и пр. – самостоятельно совершенствовал познания в риторике, занимался теоретическим изучением западноевропейской литературы, практической работой над стихотворными переводами, писал стихи, создал труд по теории русского стихосложения, знакомился с зарубежными исследованиями по русской истории и др.

Не уступал Ломоносов немецким ученым и в знании иностранных языков, т.к. прекрасно владел латинским и древнегреческим языками, что позволяло ему напрямую работать с источниками, большинство из которых еще не было переведено на русский язык (как свидетельствует его современник, историки академик И.Э.Фишер, он знал латинский язык «несравненно лучше Миллера», а сын А.Л.Шлецера и его первый биограф Х.Шлецер называл Ломоносова «первым латинистом не в одной только России»).

В той же мере наш гений владел немецким (причем несколькими его наречиями) и французским языками, благодаря чему всегда был в курсе новейших достижений европейской исторической науки. Сверх того Ломоносов, как он сам пишет, «довольно знает все провинциальные диалекты здешней империи...разумея притом польский и другие с российским сродные языки». А в «Российской грамматике» им приведены примеры из латинского, греческого, немецкого (и древненемецкого), французского, английского, итальянского, не уточненных азиатских, абиссинского, китайского, еврейского, турецкого, персидского, из иероглифического письма древних египтян.

Вместе с тем Ломоносов в середине XVIII в., т.е. в момент становления в России истории как науки и выработки методов познания прошлого, обладал очень важным преимуществом перед Байером и Шлецером, ибо был выдающимся естественником, не имевшим равных в Европе. И каждодневная многолетняя практика самого тщательного и тончайшего анализа в точных науках, прежде всего химии, физике, астрономии, математике, выработала у него принцип, который он предельно четко изложил в заметках по физике в начале 1740-х гг.: «Я не признаю никакого измышления и никакой гипотезы, какой бы вероятной она ни казалась, без точных доказательств, подчиняясь правилам, руководящим рассуждениями» .

И неукоснительное руководство этим принципом вело Ломоносова к многочисленным открытиям в совершенно разных сферах, обогатившим отечественную и мировую науку, превратило его в универсального исследователя.

Универсалов тогда было много, но Михаил Васильевич обладал еще и тем, чем наделяет Бог только самых избранных. «Я всегда, – говорил нашему гению другой гений, великий математик Л.Эйлер в письме от 19 марта 1754 г., – изумлялся Вашему счастливому дарованию, выдающемуся в различных научных областях».

Данное счастливое дарование было многократно усилено невероятной работоспособностью Ломоносова. Как сказал в 1921 г. наш выдающийся математик академик В.А.Стеклов, знавший по себе, что есть такое научный труд, о всеобъемлющем таланте этого «умственного великана»: можно только поражаться, «каким образом успевал один человек в одно и то же время совершать такую массу самой разнообразной работы», при этом «с какой глубиной почти пророческого дара проникал он в сущность каждого вопроса, который возникал в его всеобъемлющем уме».

С той же «глубиной почти пророческого дара проникал» Ломоносов и в сущность истории своего народа, видя задачу историка в том, что «коль великим счастием я себе почесть могу, ежели моею возможною способностию древность российского народа и славные дела наших государей свету откроются...». Благородная цель, служению которой желали бы посвятить себя многие исследователи. И можно лишь только гадать, что было бы им сделано на поприще истории, если бы она одна и была его уделом (как, например, у Байера,Миллера и Шлецера).

Но и того, что он сделал в этой области, при этом занимаясь еще химий, физикой, металлургией, лингвистикой, астрономией, географией и многими другими отраслями науки, где прославил свое имя (да еще основав такие науки, как физическая химия и экономическая география), вполне достаточно, чтобы признать Ломоносова историком и без норманистской предвзятости взглянуть и на него и на его наследие. К тому же не забывая, что в обработке русской истории он, как справедливо заметил П.А.Лавровский, натолкнулся «на неподготовленную еще почву и вынужден был сам и удобрять, и вспахивать, и засеватьи боронить ее».

Но норманисты уверяют, что им все было сделано не так? Ломоносов, действительно, делал все не так, как бы того хотелось норманистам, а так, как того требуют истина и долг ученого. И, как вы знаете, реальность и отражение этой реальности в головах разных людей – это две большие разницы. И отражение реальности – настоящей или прошлой – зависит в целом от культуры, воспитывающей мировоззренческие принципы, которыми затем руководствуется – осознанно и неосознанно – человек. Важная грань культуры– образование. И если человек «образован» как норманист, то он и будет на все смотреть именно как норманист.

А в этой зашоренности он – осознанно или неосознанно – обязательно будет – в той или иной мере – участвовать в дискредитации Ломоносова как историка и в очернении его взгляда на раннюю историю Руси. Причем независимо от того, кто он, этот норманист – археолог, историк, корабельных дел мастер или геолог. Такое изначально негативное настроение высокообразованных умов, которое только и можно назвать ломоносовофобией, стало сейчас привычным явлением, по хозяйски обосновалось в нашей науке, закрепляется в общественном сознании. И об этом совершенно позорном и, уверен, невероятном явлении для других стран – где по праву гордятся своими Ломоносовыми куда за меньшие заслуги, при этом никому не позволяя охаивать национальные святыни, фамильярничать с ними и памятью о них – я подробно рассказываю в «Ломоносовофобии российских норманистов».

Чтобы были понятны масштабы этой ломоносовофобии, приведу «суждения» некоторых «знатоков» творчества Ломоносова, которые с элементами явного издевательства устраивают, словно во времена инквизиции, публичное судилище над своим соотечественником, составляющим гордость и славу России, за его научные взгляды, даже не предпринимая попытки понять их истинную природу, т.е. без предвзятости вчитаться в источники, и высокомерно отлучают ученого от исторической науки.

В 1995 г. к.и.н. археолог А.А.Формозов утверждал, что «методами критики источников, выработанными уже к этому времени за рубежом, Ломоносов не владел», что его представления «о начале русской истории отвечали уровню полуученых полудилетантских изысканий его времени» и что он в истории «сознательно творил миф», обслуживающий «заранее заданные тезисы о величии и древности предков русского народа...», но так и «не смог подарить народу ни полноценный научный труд о прошлом России, ни новый вариант мифа, приемлемый для массового читателя».

В 2004 г. он же заключал, что если немцы – «кастовые специалисты»-«несли в Россию строгую науку, не задумываясь, как она тут будет воспринята», то для Ломоносова – «дипломированного функционера» – история являлась не одной «из областей познания реального мира», а разновидностью риторики, что для него «характерна старая донаучная манера составления истории».

И, как Формозов впервые предъявлял Ломоносову претензии со стороны археологии (ну, кругом виноват!), «идея обслуживания наукой политических лозунгов – функционерства, – выдвинутая Ломоносовым, была чревата большими опасностями для дальнейшего развития русской археологии. К счастью, провести в жизнь эту программу тогда не удалось...».

В 2000–2005 гг. д.и.н. историк Т.А.Володина убеждала, что «официальный бард в елизаветинское время» и знаменитый автор «од и похвальных слов» Ломоносов, которым «владела пламенная страсть, которую можно выразить в одном слове – Россия. Она подвигла его ввязаться в драку с Миллером и серьезно заняться изучением российской истории...», выработал «национально-патриотическое» видение русской истории, которое было рождено «из переживания комплекса неполноценности» и которое являлось «главным стержнем всех его исторических трудов», что он «был слишком увлечен своим национально-патриотическим чувством, чтобы холодно взвешивать факты на весах исторической критики. В патриотической запальчивости он не особенно считался со средствами, доказывая величие российского народа», что Ломоносов писал «с национальным пафосом», под воздействием «гипертрофированного национального воодушевления», что положения, высказанные им в ходе дискуссии с Миллером, содержали «много наивного» (например, произведение россиян от роксолан) и что, наконец, «широта и размах ломоносовской натуры, которые вносили в чинные заседания академической Конференции привкус хмельного ушкуйничества, наряду с научными заслугами подкреплялись и высокими связями академика».

В 2006 г. специалист по малым народам Крайнего Севера А.В.Головнев, касаясь обсуждения речи-диссертации Миллера, заключил: «Историк Миллер понес наказание за несвоевременное знание, а просветитель Ломоносов одержал верх, мобилизовав свои дарования ученого, поэта, ритора и придворного дипломата. Он не только изучал историю, но и вершил ее по своему разумению на благо своего народа – он даже стихи писал исключительно для пользы “любезного отечества”. Однако, ополчившись на “норманизм”, Ломоносов выразил стихийный бунт русского народа против собственной истории» может быть, мне кто-то любезно пояснит, что хотел сказать этнограф Головнев последним предложением, а то я, признаюсь, ничего не понял).

В 2009–2010 гг. д.и.н. археолог Л.С.Клейн говорил о безосновательных «крикливых ультрапатриотических эскападах Ломоносова», но которые этот «ломоносововед» излагает «с симпатией» (все же до чего заразен этот «ультра-патриотизм», спасенья нет!), о низкой оценке его трудов (его «Древнейшая Российская история», в которой «подбор источников скудный и неудачный», есть «скорее политическое сочинение, чем исследование»), что он «искал в истории прежде всего основу для патриотических настроений...», что с русскими летописями он не работал, что некоторые его аргументы «совсем плохо вязались с фактами, даже если судить с точки зрения требований науки того времени», что «Ломоносов написал совершенно фантастическую, но лестную для России историю...», что он, выступив против диссертации Миллера, выступил «против оскорбления патриотических чувств...», по причине чего, «стремясь парализовать противников», «использовал в борьбе не только научные опровержения, но чисто политические обвинения», что «был предвзятым и потому никудышным историком, стремился подладить историю к политике и карьерным соображениям, и в их споре был, несмотря на частные ошибки, несомненно, кругом прав Миллер» и что «нам теперь издалека очень хорошо видно», что немецкие академики Байер, Миллер, Шлецер «блюли пользу науки, а Ломоносов мешалей».

-Даже так?

-Даже так. Клейн ведь с Ломоносовым – одним из создателей русской науки и Московского университета, неустанно способствовавшим «приращению наук в отечестве» и всю жизнь, по емкой характеристике академика Я.К.Грота, искавшим «истины, любя выше всего науку» , нисколько не церемонится – он же антинорманист.

Эти же антиломоносовские настроения присутствуют, что весьма показательно, в работах ученых, совершенно далеких от истории. Так, кандидат технических наук Э.П.Карпеев, специалист по осевым компрессорам корабельных газотурбинных установок, ощущая себя знатоком исторических идей Ломоносова лишь по причине своих норманистских взглядов, да еще того факта, что в советские годы был поставлен во главе музея нашего гения, говорил в 1996–1999 гг., что варяжский вопрос возник в области «скорее, амбициозно-национальной, пламенным выразителем которой был Ломоносов», что он, «буквально взбешенный тем, что Миллер некритически воспринял летописную легенду о призвании варягов, кинулся в бой за честь русского народа», и «начал занятия историей не как историк-профессионал, а как русский патриот, поэтому и задачи, которые он ставил перед собой, были патриотическими...».

А в создаваемый «психологический портрет» Ломоносова Карпеев добавил – у норманистских фантазий нет границ и нет морали – такой еще грязный мазок, что во время учебы в Славяно-греко-латинской академии ему приходилось жить «в углах, с дворовыми людьми, с которыми тоже не могло быть общих интересов, кроме, пожалуй, исподволь приобретенной под их влиянием склонности к “зеленому змию”». В 2005 г. тот же «ломоносововед» рьяно взялся хоронить «миф о Ломоносове», созданный, по его заключению, после Великой Отечественной войны для пропаганды «идеи превосходства всего русского над иностранным, а кто этого не признавал, объявлялся “безродным космополитом”, преклоняющимся “перед иностранщиной”»  (т.е. Ломоносов еще виноват и в преступлениях Сталина!).

В той же развязной норманистской манере размашисто «размышлял» о Ломоносове в 1999 г. доктор геолого-минералогических наук С.И.Романовский, специалист по процессам терригенного седиментогенеза. Не сомневаясь, что «фанаберия в крови у русского человека», что русским характерна «коллективная мания величия» и что «наша державная спесь», посредством возвеличивания Ломоносова в послевоенное время, «вновь была вознесена на недосягаемую высоту», этот борец с «демагогическим псевдопатриотизмом» советского «ломоносоведения» (так в тексте!), по его словам, «непредвзято» и «без ненужной патриотической восторженности» ставит историку Ломоносову жирный «неуд». И этот «неуд» Ломоносову был поставлен не только как историку, но и как ученому вообще.

При этом Романовский говорит о «заносчивом и самолюбивом» Ломоносове, о его «изворотливом уме», «властном характере», «хитрости» и «напоре», без чего он не мог бы сделать академической карьеры, что он «позволял себе многое, вовсе не совместимое с его учеными занятиями... Он мог, к примеру, явится на заседание Академии наук “в сильном подпитии”, мог затеять драку в стенах Академии, мог оскорбить и унизить человека», что «грустная ирония исторической судьбы Ломоносова в том, что он, понимая патриотизм ученого, мягко сказать, весьма своеобразно, по сути сам преподнес советским потомкам свое имя, как идейное знамя борьбы с космополитизмом и низкопоклонством перед Западом» (опять Ломоносов в обнимку со Сталиным).

Видя в столкновениях Ломоносова и Миллера столкновения «двух разных миросозерцаний», «двух противоположных взгляда на науку», геолог знакомо вещает, что «идеологический» конфликт этих ученых развивался «под соусом не просто национального патриотизма, но национальных интересов, целесообразность ставилась выше истины и это, к сожалению, стало одной из неискорененных традиций русской науки», и что «не гнушался Ломоносов писать на Миллера доносы и в высшие сферы, наклеивая на него ярлык “антипатриота”» (Ломоносов и слова-то такого не знал).

Особенную антиломоносовскую прыть проявил молодой историк К.А.Писаренко, в 2003 г. изобразив Ломоносова в книге «Повседневная жизнь русского Двора в царствование Елизаветы Петровны» в качестве «известногона всю округу хама и скандалиста», «нахала», «хулигана», «грубияна», «человека дурного», «дебошира», «наглеца», «грубияна и задиры», «русской выскочки», пьяного кутилы (который весной 1743 г. «с горя все чаще и чаще прикладывался к вину и водке у себя дома или в ближайшем трактире»), «беспутногогения», «невоспитанного» и «неотесанного мужика», имевшего слишком взбалмошный и скверный характер и не обладавшего «внутренним благородством» («без зазрения совести вылил ушаты грязи на своего учителя» Генкеля, «фактически» оклеветал его, «ему ничего не стоило по любому поводу обматерить человека или ударить кулаком в лицо», старался «посильнее оскорбить или унизить ненавистных немцев», «часто нарочно приходил на Конференцию навеселе. Скандалил, ругался и угрожал побить академиков при первом же удобном случае», став адъюнктом, «несколько расслабился и в свободное от занятий наукой время принялся снова злоупотреблять алкоголем и безобразничать. Ему все сходило с рук, благодаря протекции» Шумахера, но Ломоносов предал его), и пр., пр., пр.

А в 2009 г. на страницах журнала «Родина» Писаренко представил Ломоносова «смутьяном и гулякой», «ленивым студентом», «забиякой-адъюнктом», «непутевым-адъюнктом», «нахальным адъюнктом», «хулиганом», «преступником», «грубым мужиком с импульсивным, неуравновешенным характером», у которого нрав «оказался на редкость скверным, взбалмошным и драчливым», «необузданным», «ужасным» и «воинственно-бешеным», который обращался «с подопечными грубо», оскорблял или унижал «почтенных профессоров иноземцев». Возненавидев Шумахера, который, «не выпячивая собственных заслуг, вывел его в люди и гарантировал полное раскрытие его незаурядных способностей», Ломоносов, опираясь на Шуваловых, объявил ему «и окружающим советника “немцам”, “врагам русской науки”, настоящую войну».

Ничего себе. Молодой, да ранний!

Да, и с наличием огромного «внутреннего благородства».

И такое «благородие», специально говорящее гнусные гадости про «мужика» Ломоносова– гения и первого русского академика, обязательно должно знать, ибо того очень и очень заслужил, что сказал в 1912 г. В.В.Розанов в адрес таких вот «писаренко», отравляющих своими «писаниями» сознание русских людей: «Что их просто следовало вывести за руку, как из-за стола выводят господ, которые вместо того, чтобы кушать, начинают вонять».

Дикость вандалов – понятна. Но дикость современных и, казалось, образованных людей остается за пределами понимания нормального человека. Потому что нормальный человек знает, что главное мерило всему – нравственность. Вопрос нравственности ученого имеет первостепенное значение еще и потому, что этот вопрос напрямую связан с принципами научности и историзма, потому, что сама нравственность является важнейшим принципом науки вообще, ибо наука без нравственности (т.е. безнравственная наука) обязательно обернется катастрофой для общества.

источник https://app.box.com/shared/dxg...


Война или капитуляция

Третий президент, многолетний премьер, а ныне заместитель председателя Совета безопасности России Дмитрий Анатольевич Медведев описал в социальных сетях своё видение процесса капитуляци...

ЭТОТ ДЕНЬ ИЗМЕНИТ ЖИЗНЬ КАЖДОГО, БУДЬТЕ ГОТОВЫ 17.07.2024 ПРОИЗОЙДЁТ НЕЧТО УЖАСНОЕ.

Военкор Александр Сладков чьи прогнозы с точностью до 100% сбываются дал неутешительный и страшный прогноз на 17.07.2024, в этот день произойдёт ужасное событие…«Вот и наступила развязк...

Служу России!

Вчера прошла новость о том, что на Украине меня осудили на 15 лет, предъявив мне «измену родине в военное время». Хотелось бы остановиться на некоторых моментах более плотно…Во-первых, ...

Обсудить
    • KAMAS
    • 27 февраля 2016 г. 13:16
    Это больше ответ не на мою статью, а на мнение Клейна)
  • В данном случае, поддержу KAMASa. Те конкретные дефекты ломоносовских исторических построений, которые он в своей статье отметил, в его время смотрелись лишь "натяжками", сделанными из лучших побуждений. Последующее развитие гуманитарных наук сделало их для всех очевидными, безотносительно к достижениям Ломоносова в других сферах. Кроме того, вы совершенно напрасно отождествляете KAMASa и Клейна.