«И бысть, егда идоста, идоста и глаголаста: и се колесница огненна и кони огненни, и разлучиста между обема: и взяся пророк Илия вихрем на небо.» Библия (4 Царств 2:11)
Цивилизация вторгалась в закрытый гарнизон Гаджиево, лязгая гусеницами прогресса и излучая радиоволны. На серых, лысых сопках, где от сотворения мира стояли только ржавые вышки пограничников да локаторы ПВО, ушлые коммерсанты начали втыкать мачты сотовой связи.
Гаджиево мгновенно покрылось мобильными понтами, и это была жесточайшая кастовая система. У матросов и бедных лейтенантов в карманах оттопыривались дубинкообразные «Эриксоны» с толстыми резиновыми антеннами — аппараты настолько суровые, что в рукопашной схватке ими можно было проломить череп врагу. У мичманского состава писком моды считался пузатый «Филипс». А небожители — командиры подводных крейсеров и заезжие проверяющие из штаба флота — изящно доставали из тужурок статусную, литую «Нокию», глядя на окружающих с легким презрением римских патрициев.
В воздухе невидимо зазвенели мегагерцы. И именно в этот момент у технической интеллигенции гарнизона начала массово, но очень изящно протекать крыша.
Старший мичман Павел Зуев встретил его возле гарнизонного магазина. Гена Купцов. В недавнем прошлом — старший мичман с "Азух" и "БДР", гениальный КИПовец (специалист по контрольно-измерительным приборам), человек, который мог с закрытыми глазами и с похмелья перебрать автоматику ядерного реактора. Гена стоял на пронизывающем ветру в форменной куртке и стандартной вязаной спортивной шапочке-«ABIDAS».
Но с шапочкой было что-то фатально не так. Во-первых, она сидела на его голове как-то квадратно. А во-вторых, когда Гена кивнул Зуеву в знак приветствия, его голова издала отчетливый, кулинарный хруст.
— Гена, — прислушиваясь к звуку, осторожно спросил Зуев. — Ты что, печенье под шапкой прячешь? Или у тебя там гнездо?
КИПовец воровато оглянулся по сторонам, словно они стояли не в Мурманской области, а в фойе Лэнгли. Затем он заговорщицки оттянул край вязаной шапки. Под ней тускло и зловеще блестела пищевая алюминиевая фольга, заботливо обжатая по форме черепа в три слоя.
— Защита, Зуев, — прошептал Гена с интонацией ветхозаветного пророка. — Они же вышки поставили. Электромагнитный террор. Девятьсот мегагерц бьют прямо в шишковидную железу. У всех оставшихся экипажей головы болят, бессонница, импотенция. Смотри что творится! Народ летом кобелироваться перестал! Лишь одна фольга и спасает.
Зуев внимательно посмотрел на бывшего сослуживца. В глазах КИПовца не было ни капли флотского юмора. Там плескалась свинцовая бездна абсолютной убеждённости. И тут в Зуеве проснулся бес противоречия. Он решил подколоть великого специалиста по реакторам, сыграв на его же поле.
— Гена, — сказал Зуев с покровительственной усмешкой гуманитария. — Ну ты же взрослый мужик. Какая фольга? Это ж для запекания палтуса! Если уж защищаться от излучения, фольга — это фигня. Тут нужна сетка из чистой меди. А еще лучше — из золотых нитей. Электромагнитные волны всегда лучше задерживаются элементом с более высокой атомной массой! В твоём случае — медью! Фольга твоя алюминиевая их пропустит и не заметит!
Зуев ждал, что Гена пошлет его матом, развернется и уйдёт. Но он фатально недооценил советскую инженерную школу. Гена не обиделся. Гена перешёл в боевой режим. Его лицо приобрело выражение академика Капицы, которому первокурсник на экзамене несёт антинаучную чушь.
— Не звизди мне, Зуев, — ледяным тоном, чеканя каждое слово, произнёс КИПовец. — Я физику и химию в Севастопольском училище изучал, пока ты на камбузе тушёнку жрал - ну и что, что меня оттуда выперли! Всё равно на флот мичманом попал, и в голове химия и физика поселилась! Так вот, слушай. Во-первых, клетка Фарадея работает при любой толщине металла. А на высоких частотах от алюминия электромагнитные волны вообще отражаются! К тому же у алюминия степень окисления выше, а значит, он лучше заряд на себя оттягивает!
Зуев попытался было вклиниться в этот бредовый поток сознания с остатками школьной логики:
— Гена! Какая степень окисления?! В металлическом состоянии и у алюминия, и у меди степень окисления — ноль! Никакая клетка Фарадея из них...
Гена посмотрел на Зуева с таким искренним сожалением, с каким смотрят на мёртвого тюленя. Его шапочка угрожающе сверкнула в лучах скудного заполярного солнца.
— Ты абсолютно, катастрофически не понимаешь, что такое степень окисления, — снисходительно выдохнул он. — Цитирую учебник для имбецилов: степень окисления — это условный заряд, который предположительно обретёт атом после перемещения электронов! В нормальных условиях у алюминия она равна трём! Что касается твоего дилетантского тезиса про то, что волны задерживаются медью... Ты путаешь причину и следствие, Зуев!
Гена начал надвигаться на товарища, тыкая жестким пальцем ему в грудь.
— Поглощение или отражение электромагнитной волны определяется частотой падающей волны и плотностью свободных — не путать с валентными! — электронов в материале! Плотность носителей заряда у меди — восемь на десять в двадцать второй степени! А у алюминия — почти два на десять в двадцать третьей! Понимаешь ты, мазута хренова?! У алюминия плотность свободных электронов выше! Так что медь свою можешь надеть себе на задницу! Алюминий — идеальный отражатель!
Гена резко развернулся, поправил свою шуршащую шапку, из-под которой гордо торчал краешек фольги, и зашагал в сторону от сопок, отражая своей головой волны Билла Гейтса и мировой буржуазии.
Зуев стоял, смотрел ему в спину и чувствовал, как рушится его картина мира. Именно в эту секунду его пронзило философское откровение. Он вдруг с кристальной ясностью осознал, что высокотехнологичный ум психическому заболеванию - не помеха. Это две параллельные прямые. Человек может помнить наизусть уравнение расчёта плотности свободных электронов — и при этом на полном серьёзе носить на голове пищевую фольгу от радиоволн. И переспорить высокообразованного шизика невозможно, потому что его безумие опирается на фундаментальные законы квантовой физики.
— Видал КИПовца? — раздался за спиной Зуева хриплый, прокуренный голос.
К нему подошел бывший штурман, старший мичман Валера. Штурман был человеком въедливым, точным, привыкшим прокладывать курс по звёздам и не терпящим приблизительности.
— Видал, — вздохнул Зуев. — Оказывается, Валера, шизофрения и высочайший ай-кью друг другу вообще не противоречат.
Штурман презрительно шмякнул плевком на стылый асфальт, размял сигарету и посмотрел на Зуева как на салагу, перепутавшего пеленг с компасом.
— Зуев, ты в медицине разбираешься так же, как свинья в навигации, — менторским тоном изрёк Валера. — При шизофрении распадается ядро личности. Наступает эмоциональная тупость. А Гена у нас бодр, агрессивен и сыплет формулами. Это не шизофрения. Это, выражаясь профессиональным термином, параноидальный синдром с систематизированным бредом физического воздействия. У него внутри его сумасшествия есть железная, мать её ити, логика!
— О, консилиум на пирсе нарисовался! — в теплую компанию вклинился третий персонаж. Это был Серёга, бывший минёр. Серёга был женат на старшей медсестре из гарнизонного госпиталя, поэтому считал себя доктором медицинских наук по праву полового сожительства.
Минер подошел вплотную, заложил руки за спину и выдал базу:
— Вы оба дилетанты. Я женину энциклопедию читал, международный классификатор болезней. То, что у Гены — это классическая категория «F»! Класс «Психические расстройства». А если точнее — диагноз F22.0. Хроническое бредовое расстройство!
Серёга проводил взглядом удаляющуюся фольгированную шапочку КИПовца и философски добавил:
— И вообще, Зуев, Гена твой — дурак. Нашёл, что от волн спасать. Башку! Да в башке даже болевых рецепторов нет, там кость! Надо было не голову от мегагерцев спасать, а яйца от радиации!
Зуев со штурманом заинтересованно переглянулись. Тема переходила в сугубо практическую, жизненную плоскость.
— Радиоволны эти ваши сотовые — тьфу, — продолжал минер, распаляясь. — А вот нейтроны из лодочного реактора — это смерть. Помните Витьку, спецтрюмного? Того, что всю жизнь в реакторном отсеке задвижки крутил? Вышел человек на пенсию. И что? Через месяц переехал на ПМЖ на кладбище в своем родном Кукуево! Светился, говорят, так, что патологоанатом ночью кроссворды разгадывал без лампочки!
Минёр воровато оглянулся по сторонам, расстегнул форменную куртку, затем ослабил ремень на брюках и слегка оттянул резинку трусов.
— Смотрите, караси. Учитесь, пока я жив.
Зуев и Валера заглянули. Внутри Серёгиного исподнего, в специально вшитых кармашках, покоились две странные, изогнутые чашечки грязно-серого цвета, напоминающие ракушки тайских боксеров.
— Что это, Сережа? — с благоговейным ужасом спросил штурман. — Ты киборг?
— Это, Валерочка, полиэтилен высокого давления с добавлением чистейшего плюмбума! Свинца, по-вашему! — гордо заявил минер, застёгивая штаны. — Мне моя Люська еще в восемьдесят пятом году эти вкладки в трусы отлила. По спецзаказу в рентген-кабинете! Я всю службу так прошел! В свинцовом гульфике! И в корму, дальше пятого-бис отсека, вообще никогда не ходил! Меня если бычок в хвост посылал, у меня тут же случалась спонтанная диарея. Я лучше на "киче" посижу, чем свои фаберже под рентген подставлю!
Они стояли втроём возле Военторга и молчали. Ветер гнал по асфальту пустую пачку от сигарет «Camel».
В эту самую минуту Зуев понял гениальную, грандиозную вещь.
В этом закрытом, просоленном, забытом богом гарнизоне вообще не было нормальных людей. Они все были глубоко, неизлечимо и профессионально контужены военно-морским флотом. У каждого из них в медицинской карточке можно было смело ставить свою букву «F» из международной классификации.
Но самое парадоксальное заключалось в том, что они не были буйными. Их флотская шизофрения была какой-то домашней, уютной и абсолютно функциональной. Каждый довёл свою манию до логического абсолюта, и каждый, как ни странно, добился своей цели! Психическое отклонение стало их бронежилетом.
Гена КИПовец, с его диагнозом F22.0, всю жизнь берёг свой гениальный мозг фольгой. И он его сберёг! Его голова до сих пор работала как швейцарские часы, он легко чинил любую электронику, просто теперь он защищал её от вышек связи.
Серёга-минёр с его радиационной фобией всю жизнь берёг свинцовым полиэтиленом свои детородные органы. И он их сберёг! Ему было за пятьдесят, а по гарнизону ходили упорные слухи, что у него в Полярном есть тридцатилетняя любовница из ВОХРА, и минёр там до сих пор регулярно демонстрирует чудеса торпедных атак. Сбережённый инструмент работал безотказно!
Штурман Валера с его обсессивно-компульсивным расстройством (диагноз F42) до сих пор никогда не наступал на стыки бетонных плит и всегда стоял лицом строго на магнитный Север. Зато он не спился от тоски и работал в порту на лоцманском катере, прокладывая маршруты с точностью до миллиметра.
А что же сам Зуев?
Старший мичман стоял, слушая этот восхитительный бред про свинцовые трусы и алюминиевые шапочки, и его рука сама собой рефлекторно потянулась к груди, осенив её быстрым крестным знамением. Там, под тельняшкой, на суровой нитке висела маленькая серебряная ладанка. Внутри этого амулета была запаяна великая святыня — крошечная щепа от ребра и седой волос из бороды ветхозаветного пророка Илии. Того самого пророка, которого, согласно Писанию, Господь забрал на небо живым в огненной колеснице, не дав познать тлена, — но который каким-то чудесным образом умудрился оставить часть бороды и скелета духовнику Тихвинского монастыря.
Минёр спасал яйца. КИПовец спасал мозг.
А старший мичман Зуев всю свою подводную жизнь отчаянно спасал бессмертную душу от дикого ужаса глубины адской бездны.
И знаете что? Нащупав грубыми пальцами прохладное серебро через ткань тельняшки, Зуев тепло улыбнулся.
Болезни разума приходили и уходили. Справочники по психиатрии пухли от новых диагнозов. Радиоволны прошивали пространство. Но с его душой всё было в полном, абсолютном порядке. Духовное здоровье торжествовало прямо посреди гарнизонного сумасшествия. Ибо во что человек верит по-настоящему — то его и спасает.
Алексей Тузов
Оценили 20 человек
43 кармы